Пион древовидный

Четырнадцатилетний Ибо переступал порог храма с надеждой на скорейшее освобождение. Он знал, что путь будет нелёгок, но день ото дня открывал глаза с намерением стать лучше, быстрее познать науку Тяньшу и вернуть себе привычную жизнь. Он превозмогал боль во всём теле после изнурительных тренировок, побеждал занудные трактаты, которые боготворил Учитель, изо всех сил зубрил заклинания и в кои-то веки уделял внимание тому, куда идёт его рука во время письма. Музыка, каллиграфия, спорт — на изучение всего этого он бросался изголодавшимся зверем. Так рьяно, что в конечном итоге основная цель скрылась от него в утренней дымке, расплылась на горизонте и в момент, когда образы вернули былую чёткость, ошарашила его. Семнадцатилетний Ибо не испытывал ожидаемого радостного предвкушения от того, что врата храма наконец открылись перед ним, а некогда привычная жизнь звала обратно в свои объятия. Сейчас он понимал, что за годы, проведённые в вынужденном заточении, успел здорово измениться. О том, как за это время поменялся мир, предпочитал не думать вообще. Ибо испытал подобие страха — небольшого, едва заметного, но всё же достаточно неприятного, чтобы больно ужалить самолюбие. Он все эти годы учил себя не бояться, дабы не спасовать в нужный момент. И во многом у него это действительно получалось: его больше не страшили монстры в ночи, потому что он с лёгкостью мог перечислить всех известных по имени и титулу, его не вводили в ступор божества, одни грехи которых были скрупулёзно отмечены в толстых фолиантах, а другие заботливо хранились в памяти жителей храма. Но здесь и сейчас, на пороге открывающихся перспектив, Ибо впервые в жизни начинал опасаться людей. Потому что банально забыл, как с ними общаться. Все эти годы его компаньонами были незаурядные, не вписывающиеся в картину мира среднестатистического обывателя личности. Они постепенно сместили вектор интересов Ибо в сторону, которую любой уважающий себя врач описал бы диагнозом на пару страниц. Поэтому даже представить, как теперь с обретённым багажом день ото дня делать вид, что всё в порядке, интересоваться меню на обед и волноваться о предстоящих контрольных, Ибо просто не мог. Исюань за человека не считался, для начала потому что его в целом нельзя было назвать типичным, а умению его задницы влипать в неприятности с потусторонними существами могли бы позавидовать любые охотники за привидениями. В голове Ибо Исюань и нечисть находились примерно на одной ступени интеллектуального развития (что делало огромный комплимент Исюаню). К тому же Сяо Чжань оставался здесь. Ибо привык к его ненавязчивым урокам, к возможности обратиться и получить поддержку. Даже если просто накатывала тоска по дому. Для Сяо Чжаня не было незначительных поводов, а Ибо так привык делиться с ним самым сокровенным, пускай и намёками, пускай несказанными в ночной тиши строками, — чувство облегчения всё равно полнило его душу после совместных медитаций у пруда. Теперь же ситуация осложнялась ещё и тем, что Ибо понял природу своих чувств и с присущей ему твёрдостью принял всю их глубину. Это было легко. Почти естественно, как восход солнца или смена фаз луны. Открытие не радовало, но и не ранило, оно просто обозначало вещи, и так стоявшие на своих местах. Ибо всего-то получил определение зародившемуся внутри, а Сяо Чжань обрёл горячее юное сердце в руки. Правда, об оказавшейся в его ладонях власти тот, скорее всего, даже не подозревал. Это обстоятельство делало уход из храма ещё болезненнее. Ибо понимал, что поддаётся чистейшему эгоизму, но ничего не мог с собой поделать. В какой-то мере это наверняка было даже неблагодарно. По отношению к матери с отцом, что нашли в себе смелость однажды отпустить сына и теперь ждали его обратно. Касательно Учителя и всех наставников, тепло принявших его в свой круг и день за днём делившихся знаниями ради того, чтобы в тот самый судьбоносный момент Ибо мог себя защитить. В конце концов это было неправильно даже относительно Сяо Чжаня, что выслушивал его, поддерживал, спасал раз разом. Сяо Чжаня, который действовал исключительно по доброте душевной и не заслуживал того, чтобы его намерения были истолкованы превратно. — Это несправедливо! — вопил Далун, цепляясь когтистыми лапами за раздвижную дверь. Ибо отвлёкся ненадолго, чтобы смерить дракона сочувствующим взглядом, и вздохнул. — Неправильно! Нечестно! — Далун всё продолжал причитать, но, к большому сожалению, публика его выступление посетить забыла, а Ибо был не очень тронут стенаниями маленького сожителя. Ему бы со своими тараканами в голове для начала договориться. — Тяньшу и так перекрыл мне доступ в винный погреб. А теперь я ещё и уйти должен? Нет! Ни за что! Так и запишите, я не нанимался бродить по миру людей, пока в заточении находятся такие чудесные букеты. Хорошие мои… Они же ждут, пока я их освобожу. «И тут же заключишь в плен своего желудка?» — хотелось добавить Ибо, но он вовремя передумал. У каждого есть право на горе, как и на свой способ его преодоления. Поэтому Ван Ибо вздохнул и вернулся к сборам. К полудню Хайсун накрыл на стол. В день прощания с храмом Ибо никто не беспокоил. Все дороги охотно стелились перед ним, позволяя окинуть взором богатую библиотеку, пройтись наполненным сладкими ароматами садом, насладиться спокойствием в беседке посреди бамбуковых зарослей, попрощаться как следует с тем самым прудом, подарившим столько совместных воспоминаний с Сяо Чжанем. Трапеза же была постной и простой, ничем не отличающейся от сотен предыдущих, и Ибо был по-своему за это благодарен. Он терпеть не мог долгих прощаний. Вовсе не потому, что умел с лёгкостью оставлять прошлое позади, открываясь неизвестному, но манящему возможностями будущему. Нет. Пока что он был не настолько чёрств, да и необходимой в таких случаях социальной броне просто неоткуда было взяться: Ибо с открытой душой подходил к каждому обитателю храма, а те в свою очередь платили той же монетой. Ибо банально боялся расклеиться у всех на виду, что не прибавило бы уверенности в правильности принятого решения ни Учителю, ни ему самому. Да и перед Сяо Чжанем уж очень не хотелось представать в роли маленького мальчика, неспособного совладать с эмоциями и привязанного к Учителю подобно молочному телёнку. Если Тяньшу считает, что настал час сменить обстановку, значит, Ибо, как хороший ученик, обязан принять это как данность и приложить все усилия, дабы не посрамить честь наставников. В конце концов, если Ибо хотелось, чтобы его воспринимали как взрослого, то и вести себя следовало соответствующе. И размазывание соплей по чужим плечам мало вписывалось в эту картину. Далун, похоже, считал иначе. И позволял себе за этот короткий день столько, сколько не мог за все минувшие годы: он ходил за Тяньшу хвостиком, клянча и ноя о чарочке на дорожку, сумел вывести всегда подчёркнуто спокойного Хэнсина из себя, да так, что едва не сменил облик дракона на лягушачий. Вэнцюйсин поступил наиболее благоразумно: сразу же пригрозил Далуну кулаком, напомнив, что в рукаве припрятал талисманы против всех его защитных барьеров: — Не думай, что я не успел тебя изучить, — добавил он, ошарашивая несчастное создание. — Не перегибай, — попыталась унять вспыльчивого Вэнцюйсина Тяньсюань. Но очень скоро сама пожалела о проявленном добродушии, поскольку поранила палец об острую чешуйку Далуна, когда захотела подарить ему утешительные объятия. Сяо Чжаня же не было видно весь день. Личное божество Ибо явилось только на закате, когда солнце на миг замерло в пушистых ветвях гингкго, подсвечивая входные врата очаровательным жёлтым ореолом. Куски старого дерева и стёртый за многие сотни лет ветрами камень теперь представлялись Ибо чем-то особенным, обрели сакральный и глубокий смысл. Вход обернулся выходом. Прощанием с относительно беззаботным детством и экспрессом в юность. Часть жизни, которой Ибо не страшился, нет, скорее слабо представлял. И это незнание тревожно клубилось где-то под ложечкой, зудело и беспокоило. Выдавало своё присутствие в расфокусированном, бегающем, чего-то (скорее кого-то) ищущем взгляде. — Ибо, — Тяньшу обратился к нему с напутственной речью. — Каждый учитель хотел бы оставлять своих учеников рядом. До самого конца. Но человеческая жизнь непостоянна. А Судьба привыкла подкидывать нам трудности и испытания. Я был бы несказанно счастлив, выпади тебе пройти дорогой мудреца и остаться на вершине горы, чтобы познавать всё сущее, объять мир, слиться с ним. Но тебе уготована дорога воина, а мне предначертано было подготовить тебя к нему. В конце концов кто, как не подобные тебе, обеспечивают мир и порядок, пока седовласые старцы ведут беседы о высших сферах? — Тяньшу вздохнул. — Впереди тебя ждёт множество испытаний, но теперь в твоих руках меч, на устах имя, а в наших сердцах память о тебе. Мы готовы прийти к тебе на помощь в любой момент, но не способны забрать твою ношу себе. Поэтому… — Прости Учителя, — вклинился Хэнсин. — У него не слишком получается выражать мысли складно в такие моменты, — и на его спокойном лице мелькнула тень грустной улыбки. Тяньшу замялся, прокашлялся и отступил назад, словно изначально планировал закончить прощание на этой ноте. — Полагаю, Учитель Тяньшу хотел сказать, что в наших сердцах по себе ты оставляешь светлую печаль. Мы будем волноваться о тебе, но также твёрдо уверены, что ты справишься с любым испытанием. Если же столкнёшься с препятствием — мы всегда готовы подсобить. — Спасибо, — получилось хрипло из-за стоящего в горле кома. Взгляд сам по себе косил в сторону притихшего Сяо Чжаня, державшегося особняком. — Я ценю вашу доброту. Тяньсюань первой подошла, чтобы подарить тёплые объятия. Вэнцюйсин приободряюще хлопнул по плечу. — А Хохай-цзе? — Ибо заозирался вокруг, но на железную леди Храма Семи Звёзд так и не наткнулся. — Хохай-цзе здесь единственная, кто удосужился получить права, — материализовалась она возле собранного чемодана, тут же хватаясь за его ручку. — Поэтому наше прощание слегка откладывается. Прослежу, чтобы ты безопасно добрался. Ибо понятливо и благодарно кивнул. — Что ж, — Тяньшу неловко потёр ладони. По всему было видно, что разворачивающаяся сцена ставила его в неудобное положение. Он растерял весь свой надменно-горделивый флёр, с которым обычно вещал о разумных, с его точки зрения, вещах, и теперь не знал, куда себя деть. Ибо был готов поспорить на что угодно, Тяньшу просто хотел скорее закрыться в своих покоях и пережить внезапную разлуку самостоятельно. Последним огласить напутствие вышел Сяо Чжань. Стал он на шаг ближе остальных, и ресницы Ибо смущённо затрепетали. Всего мгновение назад он искал его глазами, стремился насытиться его фигурой, запомнить до последней чёрточки. Теперь же, получив всё его внимание, мялся, ёрзал на месте и упорно всматривался в пыль под ногами. Сложно было думать просто о Сяо Чжане. После вчерашнего — совсем невозможно. Ибо понимал, что увиденное во сне — всего-навсего реакция его растущего тела, способ избавиться от накопившегося напряжения, его особый метод пережить существование такого красивого Чжань-гэ рядом с собой. А ещё Ибо думал, что способен держать себя в руках, что бы ни случилось. Что ни за что не переступит черту и не замарает прекрасную дружбу своими похабными фантазиями. Это было бы низко и несправедливо по отношению ко всему тому теплу, что Сяо Чжань безвозмездно дарил ему. Но стоило тени дыхания Сяо Чжаня коснуться его кожи, стоило мягкому голосу потревожить слух, как Ибо будто переставал принадлежать самому себе и бросал все силы на то, чтобы элементарно устоять на ногах. О румянце на скулах не стоило и вспоминать. Хорошо, что Сяо Чжань не стал заострять на этом внимания. — Я не люблю долгих прощаний, — начал он. — Я тоже, — болванчиком кивнул Ибо. — Надо же, — хмыкнул Сяо Чжань. — Как хорошо, что мы и не прощаемся. Однажды оказавшись здесь, сложно забыть дорогу обратно. Полагаю, что храм тоже не станет закрывать для тебя свои двери. Он просто позволяет тебе узнать мир во всём его многообразии. — Чтобы убедиться, что здесь лучше? Сяо Чжань отрицательно покачал головой. — Ты человек, Ибо. Да, теперь ты Хэйжи-гунцзы из Храма Семи Звёзд. Но ты продолжаешь оставаться обычным человеком. Глупо было бы не попробовать все радости, правда? Не теряй времени зря. Ибо не нашёлся с ответом. Сейчас в голове крутилось только: «Глупо было бы отходить от Чжань-гэ хотя бы на шаг», но произнести это вслух казалось непростительным преступлением. Его чувства — это только его проблемы. Даже если Ибо и сам пока что не очень понимал, что с ними делать. Один факт их наличия успокаивал, что ли, напоминал о его истинной природе, роднил со всеми прочими семнадцатилетними парнями на планете. Быть влюблённым в Чжань-гэ, как бы это эгоистично ни звучало, было в какой-то мере даже безопасно. Потому что, что бы ни случилось между ними в будущем, Ибо был уверен: Сяо Чжань не разочарует, не станет втаптывать его сердце в грязь, не подведёт. — Когда уйдёт горечь — наступит сладость,— Сяо Чжань наклонился к Ибо близко-близко, задевая горячим дыханием ушную раковину и заставляя сердце Ибо замереть на миг, чтобы в следующий неистово застучать об оказавшуюся слишком тесной грудную клетку. — Твоя тяжёлая работа была не просто так. Пришёл час пожинать её плоды. Помни, будь ты хоть сто раз Хэйжи-гунцзы, внутри ты всё равно останешься Ван Ибо, что однажды принял тяжёлое решение во благо себя и своей семьи. Живи так, чтобы оно оказалось не напрасным. У Ибо оставалось сил только на то, чтобы глубоко поклониться наставникам и, без слов выражая всю свою благодарность, проследовать за Хохай, дабы оставить Храм Семи Звёзд за спиной.

💫

Понятное дело, что ни о каком возвращении к прежней жизни не могло идти и речи. Хотя бы потому, что той самой прежней жизни больше не существовало. Компании, в которые раньше был вхож Ибо, очень быстро затянули рану его отсутствия и продолжили жить дальше, классы расформировались: те, кого прежде Ибо именовал друзьями, разбежались по разным старшим школам, оставив по себе только воспоминания в фотоальбомах. Да и сам Ибо уже был не тем наивным и открытым мальчишкой, что, побросав самое необходимое в рюкзак, когда-то отправился вслед за Сяо Чжанем. Теперь он не принадлежал целиком ни миру людей, ни царству духов. Именно таким Ибо себя и ощущал в первые недели по возвращении — лишним. Да, пожалуй, именно это понятие всецело описывало накатившие эмоции. Он больше не должен был ежедневно выслушивать занудные лекции, однако освободившееся время всё зияло и зияло пустотой, и Ибо терялся, бросался из стороны в сторону, стремясь заполнить его. Но каждый раз, когда он пытался вернуться к заброшенным ранее увлечениям, будь то танцы или скейт, постоянно натыкался на осколки былых компаний, что больно резали по неустоявшейся новой-старой жизни. Госпожа Цяо наблюдала за этим с тяжёлым сердцем. А ещё, позволив активному и жизнерадостному сыну покинуть её, спустя годы столкнулась с серьёзным и замкнутым его повзрослевшим вариантом. Ни Ибо, ни его родители, потеряв столько времени, больше не могли наладить былой контакт и заново учились взаимодействовать на одной территории, находить общие темы для разговоров, принимать иногда полярные мнения друг друга. Ибо понимал, что вряд ли им интересно слушать о потерянных душах и заблудших демонах, а госпожа Цяо со своей стороны, хоть и пересказывала постоянно события из жизни знакомых, не могла не отметить холодность, с которой Ибо воспринимал даже самые неожиданные и душещипательные повороты чужих судеб. В итоге этот день не мог не наступить. Все ниточки вели к одному узлу — Ибо следовало исполнить то, что завещал Учитель: жить самостоятельно, единолично принимать решения и выработать свой способ взаимодействия с окружающим миром. Отыскать одно, предназначенное лишь ему место под солнцем. Госпожа Цяо в этот раз восприняла это изменение спокойней: — Я и сама долго об этом думала, — говорила она, обнимая Ибо крепко-крепко. Всё же если и должно хоть что-то в мире оставаться неизменным — так это тёплые объятия матери. Ибо был искренне благодарен за это постоянство. — Ты уже такой большой. Такой взрослый. Пора подумать над тем, чем бы ты хотел заниматься дальше. «Защищать мир от скверны», — зазвучал голос Тяньшу в голове. Ведь в этом состоит предназначение воина. Это путь Ибо. — Поэтому присмотрела для тебя хорошую школу-пансионат. До гаокао осталось всего-ничего. Я не настаиваю, но… — Я понимаю, — вздохнул Ибо. — И спасибо. Хорошо, когда есть выбор и ты хочешь мне его обеспечить. Цяо Цююэ промолчала. Только давление её маленьких ладоней на плечах Ибо стало сильнее. Сяо Чжань за это время так ни разу и не замаячил на горизонте Ибо. Только с завидной регулярностью снился, дразня очаровательными родинками, и каждый раз бессовестно счастливо улыбался.

💫

Старшая школа Шэнли, куда поступил Ибо, была знаменита своим особенным подходом к обучению, позволявшим сосредоточиться на выбранном пакете предметов и целиком отдать себя подготовке к итоговым экзаменам. «Мы не заинтересованы в том, чтобы портить ваши аттестаты», — прямым текстом на первом же собеседовании было сказано госпоже Цяо. Ибо знал, что маму мало волновала успеваемость. Её скорее беспокоило то, что годы отшельничества превратили её прекрасного ребёнка в неуча, лишив способности позаботиться о себе. Ибо особенно спорить не стал, учтиво кивал, когда к нему обращались, не перечил особо. А оказавшись перед выбором, в какую направленность податься, долго мешкал с ответом. Директор школы, несмотря на свой почтительный возраст и седину в козлиной бородке, всё же живо сверкал глазами за стёклами круглых очков и безотчётно потирал большие пальцы, оценивая Ибо. Он прикидывал, понял Ибо, делал ставки в своей голове. Сунь Гочжи производил впечатление человека азартного, но возраст и статус не позволяли ему открыто проявлять эти качества на людях. Вместо этого директор, повидавший на своём веку тысячи, если не десятки тысяч желающих присоединиться к ораве учащихся, наверняка умел определять склонности и считывать скрытые желания уже при первой встрече. Тем не менее Гочжи не стал пренебрегать возможностью спросить напрямую, не игнорировал мнение самих будущих учеников и любопытствовал совершенно искренне: — Кем бы ты хотел стать в будущем, Ибо? Ибо понятия не имел. Он удовлетворительно, если не сказать хорошо, закрывал обязательные предметы дистанционно и никогда особо не задумывался, какие из них больше по душе. Будущее представлялось ему таким же, как и настоящее: в уютной безопасности храма и с Сяо Чжанем под боком. О том, что однажды придётся вернуться к вполне себе обыденным хлопотам среднестатистического школьника, как-то не думалось. Но судьба внесла коррективы, к которым Ибо оказался не готов. Поэтому Ибо поджимал губы в растерянности и спешно пытался определиться, какие науки ему наименее отвратительны. Госпожа Цяо добавила: — Ибо очень активный. Он много занимался танцами, даже делал определённые успехи. Да и в целом с физическими упражнениями дружит. Сунь Гочжи охотно подхватил разговор: — В наше время это такая редкость, — с восхищённым придыханием сказал он. — У нынешнего поколения одни мобильные игрушки в голове. Мы уже устали с ними бороться! Отбираешь у одного — тут же отвлекается другой. С физкультурой совсем не ладят! Едва ли не из-под палки идут. Ох… — Литература, — внезапно выдал Ибо, ошарашивая одновременно и директора, и мать. — Что «литература»? — Сунь Гочжи не сразу понял, к чему относилась брошенная с такой решительностью фраза. Цяо Цююэ и того больше: замерла удивлённо, позабыв моргать. — Мне близка литература. И спорт, тут мама права. Так что, наверное, я бы выбрал профессию журналиста. Вы же готовите к поступлению на этот факультет? На самом деле Ибо лукавил. Конечно же, никакая литература его не интересовала настолько, чтобы связать с ней свою дальнейшую жизнь. Равно как и математика, физика, биология и далее по списку. Уходить в профессиональный или даже полупрофессиональный спорт было поздно и глупо: Ибо нужно было здоровье для борьбы с нечистью (или для поддержания оставшихся крох твёрдого рассудка). Да и времени это отбирало бы немерено. Журналистика на фоне вышеперечисленного казалась вполне логичным выбором. Тихая гавань гуманитарного класса, не очень напряжный (по крайней мере, нынешний Ибо так считал) университетский курс, и вот она — стабильная работа. Возможно, слегка ненормированная, но со вполне понятным распорядком, оставляющим пространство для неожиданных «мистических» манёвров. Ибо своим выбором гордился. А точнее, собственной сообразительностью и дальновидностью. Цяо Цююэ, ранее почти не видевшая, чтобы сын читал книгу добровольно, всё ещё пребывала в оглушённом молчании. Лицо Сунь Гочжи говорило о том, что он проиграл в своём же внутреннем споре. Но перечить не стал и попросил секретаря оформить документы. Так Ибо оказался в одном классе с Дэн Дайюй.

💫

Ни у кого, включая самого Ибо, не было ожиданий по поводу школы. Все понимали, что устоявшийся коллектив вряд ли скоро возьмёт в оборот мальчика, привыкшего к дистанционному обучению. Несмотря на множество новых, уникальных умений, за минувшее время Ибо всё же утратил одно очень важное свойство — способность быстро сходиться с незнакомыми людьми. Раньше он легко подходил первым, представлялся, предлагал помощь и приглашал в свою компанию. Теперь же попросту перестал обращать внимание на незнакомцев, и внутреннее чувство безразличия предательски проступало во всём: взгляде, движениях, речи, отталкивая окружающих на уровне инстинктов. Ибо куда больше привлекала возможность помочь упокоиться привидению, что растерянно ждало свой автобус на остановке напротив общежития который год. Сохраняя верность привычкам, Ибо неустанно повторял выученные заклинания и даже пытался составлять собственные, аккуратно экспериментируя в безопасных местах. Да и учебную программу не мешало бы подогнать и хорошенько проработать. А потому общение в пирамиде приоритетов Ибо незаметно, но очень органично встало на последнее место. За внешнюю холодность и немногословность Ибо получил прозвище «Холодный принц». Его сторонились и даже побаивались. К счастью, сосед по комнате попался такой же замкнутый и зацикленный на успеваемости, и по большей части они старались не пересекаться. Даже парочкой слов перебрасывались крайне редко, только когда припекала нужда. Находясь же на одной территории, соблюдали почтительную тишину, сосредотачиваясь каждый на своих заботах. Это смутное время нелегко далось и маленькому дракону. Он успел привыкнуть к тёплой подушке под задницей и храмовому спокойствию. Здесь же, в стенах Шэнли, по большей части приходилось возвращаться в кулон, чтобы не смущать несформировавшиеся умы. Да, Далун в основном оставался для них невидим, но никому не хотелось, чтобы Ибо застали весело болтающим с куском пустоты. Это только вызвало бы лишние вопросы. А молчать Далуну не нравилось больше. Ибо мог позволить себе выдохнуть только по ночам, когда пробирался на тёмный стадион и выпускал Далуна из импровизированной клетки. Тот сначала ошалело пробегал несколько кругов, так, для разминки, а потом заводил длинную душещипательную речь о больших тяготах, выпавших на его маленькие плечи. Сказанное однажды никогда не повторялось вновь, и постепенно Ибо открыл в Далуне, помимо прочего, ещё и талант к сочинительству. Говорить так складно, но в то же время честно и проникновенно… На это способен далеко не каждый профессиональный писатель, не то что дракон-алкоголик в завязке. Слушая его слова, Ибо время от времени позволял погрустить и себе. Прежде всего, конечно же, по Сяо Чжаню. Принимая необходимую позу и погружаясь в медитативное состояние, Ибо старался не думать о причинах, скрытых за тоской. Но безвольно отдавался самому чувству грусти, окунался в ощущение нехватки доброго совета и сильного дружеского плеча. Он скучал просто по смеху, улыбке, заботе. Но больше всего по тому, как легко и с полуслова у них получалось понимать желания друг друга, какими важными (Ибо верил в это всей душой) они оба стали друг для друга. У него внутри всё ещё жил один конец того связующего троса, что каждый раз натягивался, стоило обоим оказаться в одном помещении. И то, как эта ниточка ослабла, причиняло куда большую душевную боль, чем Ибо ранее мог себе даже представить. Далун наверняка многое понимал. Он сочувственно окидывал Ибо взглядом каждый раз, когда они шли полюбоваться луной в сад за актовым залом или же сюда, на стадион. Но простого решения у этой задачи не было, а потому они оба молчали, сохраняя эту тайну неозвученной. Подобие облегчения наступило весной. Вернее, Ибо выработал что-то напоминающее привычку. И существовать, подчиняясь самолично принятым правилам, стало легче. Ибо много учился, вновь стал танцевать, так, для себя, а ещё взялся тренироваться на пару с драконом. «Чтобы выработать командный стиль», — пояснил он Далуну. На самом же деле чтобы помочь им обоим не окунуться в уныние с головой. Одноклассники, кажется, тоже приняли Ибо. По-своему. Они молчаливо позволили ему существовать на своей территории, общаясь ровно столько, сколько это было необходимо в рамках урока. Этого Ибо было достаточно. Найти друзей до гроба он, собственно говоря, и не рассчитывал изначально. В Валентинов день Ибо получил первые признания в любви. Девочка из параллельного класса тогда смущённо позвала его в один из глухих переулков кампуса и поделилась сердечными чувствами. Разумеется, ответить ей тем же Ибо не мог. Вместо этого честно признался: — У меня уже есть любимый человек. Прости. Судя по тому, как скоро девушка прикрыла глаза рукавом и скрылась из виду, получилось даже слишком честно и чересчур прямолинейно. А уже за обедом к нему в столовой подсела Дэн Дайюй и заявила: — Теперь мы встречаемся. Ибо даже не нашёлся, что противопоставить такой категоричности. Дайюй не интересовалась его мнением — она ставила перед фактом. И вряд ли причиной тому были нежные цветки, внезапно раскрывшиеся в сердце. Влюблённая девушка не стала бы с таким усердием уминать пельмени на глазах у парня. По крайней мере, не в первый совместный обед. — У меня уже есть… — начал было Ибо свою речь. Внимание такого рода ему нисколько не льстило, но и не раздражало. Оно обескураживало своим наличием. А потому Ибо, как уважающий себя мужчина, не должен был на экстремальную честность отвечать ничем иным, кроме правды. — Знаю, — Дайюй не дала закончить фразу. Подняла подведённые раскосые глаза, на которые спадали на первый взгляд небрежно выбившиеся пряди (на самом же деле Ибо подозревал, что ни единого элемента в её образе не было добавлено необдуманно). — Поэтому и говорю, что встречаемся. — Не видишь ничего нелогичного? — аппетит Ибо сняло как рукой. — У меня есть любимый человек, значит, я занят. Разве не так? Дэн Дайюй училась в его классе. Сидела через парту от Ибо, в соседнем ряду. Училась сносно, но славилась больше неземной красотой, если верить коллективному мнению мужской половины всей параллели. Дайюй была спортивной, весёлой, в целом добродушной девушкой, полностью соответствуя данному имени — «чёрный нефрит». А ещё носила юбку на пару сантиметров короче положенного и обладала стройными ногами. Большего, чтобы обрести популярность в её возрасте, и не нужно было. Ибо затылком чувствовал, как на них устремились любопытные взгляды половины столовой. Вторая уже взялась за обсуждение, какими судьбами первая красавица школы оказалась за одним столом с первым её аутсайдером. Сама же Дайюй что-то невнятно промычала в ответ. Чёткому выражению мысли мешало остывающее блюдо, которое, судя по всему, девушка хотела доесть горячим. Ибо вздохнул, глядя на то, с каким рвением пельмешки исчезают между подведённых розовым блеском губ, и подвинул свой поднос ближе к Дайюй. — Угощайся. Ты, наверное, очень голодная. — Просто вкусно, — фыркнула она почти неразборчиво. Ибо откинулся на спинку стула, решив, что, пока с пельменями не будет покончено, разговаривать с Дайюй хоть о чём-то бесполезно. Правда, даже после того, как она закончила трапезу, добиться от Дайюй чего-то внятного было сложно. — Ну? — намекнул Ибо. — Что «ну»? Я разве непонятно выразилась? Ты, — она ткнула пальцем Ибо в грудь, — я, — вторым указала на себя, а затем покрутила их вокруг друг друга, — встречаемся. Так лучше? — Нет, — без тени иронии. — Я же сказал… — Да-да-да, я слышала. Не надо выставлять меня тупой, даже если я провалила последнюю контрольную по геометрии. Слышала я весь этот лепет про любимого человека. Повторяюсь: у меня тоже. Именно это делает нас идеальной парой. По крайней мере, в стенах школы. — Предлагаешь фиктивные отношения? Но зачем? — Ибо сложил руки на груди. — Разве не очевидно? У нас нет чувств друг к другу, а значит, никакой неловкости при прощании. Зато столько плюсов! — Что-то я пока что ни одного не вижу. — Во-первых, — Дайюй кивнула Ибо за спину, указывая на столик с замершими девушками из параллели. В центре легко угадывалось уязвлённое выражение лица той, что ещё утром признавалась Ибо в симпатии, — они перестанут к тебе подкатывать. — Мне не мешает, — тут же парировал Ибо. — А они, — на пути её взгляда расположилась другая компания, уже мужская, — прекратят лезть ко мне. — Это тоже меня нисколько не задевает. — А может, — легко бросила Дайюй. — Мы уже пообедали вместе, а значит, слухи успели облететь вокруг земного шара и вернуться обратно. Даже если станешь отрицать наши отношения, тебе вряд ли кто-нибудь поверит. В их глазах ты уже соперник, которого нужно устранить. Если раньше ты просто жил невидимкой, то теперь будь готов к пинкам и подставам. — Это делает твоё предложение всё менее привлекательным. — Возможно. Но если наши отношения войдут, так сказать, в официальную плоскость, никто и пальцем тебя тронуть не посмеет. Чтобы не огорчить меня, — Дайюй самодовольно уставилась на него, ожидая ответа. Ибо всё сильнее хотелось встать и уйти. — Воспринимай это как шанс с кем-то подружиться, Ибо. Школа — это маленькая модель общества. Здесь рулят связи. Через меня ты получишь доступ к самым сливкам. — Я здесь не за этим. — Даже если так, тебе всё равно не помешает обрести парочку товарищей. Многое решает то, с кем ты занимаешься, кто твой партнёр в совместных проектах, кто страхует тебя, когда ты карабкаешься по канату. Одна маленькая ошибка, и всё. Вместо аттестата ты получаешь характеристику ненадёжного и хулиганистого типа, с которым не стоит иметь общих дел даже свиньям. Подумай, Ван Ибо. Ты хочешь жить с людьми или ковыряться в болоте? — Тебе-то какая разница? — Никакой, — на выдохе ответила Дайюй. Ибо показалось, что, в отличие от всего сказанного ранее, здесь девушка очевидно лукавила. — Просто достали эти признания в «месяц любви». На фоне остальных твой вариант показался мне самым адекватным. — И всё же я откажусь от твоего крайне заманчивого предложения. — Как знаешь, — бросила она, уже поднимаясь. — Но всё же не советую ничего отрицать. Плыви по течению, никогда не знаешь, куда оно тебя занесёт и чьи лодки повстречаются на пути. Ибо думал об это странном предложении весь вечер. С какой стороны ни посмотри, то, что самая популярная девушка в школе выбрала именно его в качестве прикрытия, выглядело дико. Ибо был уверен, помани она пальцем любого — тот, не раздумывая, согласился бы на все поставленные условия. Зачем было вовлекать его, Ибо, чужака, о котором толком никто ничего не знал, а некоторые откровенно побаивались? Здесь было что-то ещё, думал Ибо. Кожей чувствовал, вот только не мог определить конкретно, что именно. Дуань Хэ — его сосед — терпеливо ждал, пока Ибо наконец придёт к какому-то выводу и перестанет вздыхать, глядя в открытый учебник. Однако, так и не дождавшись, нервно стукнул несколько раз карандашом по тетради, намекая, что Ибо вёл себя слишком шумно. — Извини, — отозвался Ибо и, выбравшись из-за письменного стола, отправился проветрить голову единственным доступным здесь способом — тренировкой с Далуном. Невзирая на поздний час, добрая половина кампуса ещё не спала. Ибо старался действовать аккуратно, пробираясь по плохо освещённым коридорам, чтобы ненароком не попасться охраннику, регулярно совершающему обход. С него на сегодня уже было достаточно потрясений. Один разговор с Дайюй чего стоил. Ох… Ибо выдохнул и прислонился затылком к холодному кирпичу стены общежития, выжидая, пока случайный прохожий отойдёт достаточно далеко. Он даже завидовал такой смелости и прямолинейности. Дайюй знала, чего хотела, и могла легко за этим прийти. В каком-то смысле это даже восхищало. То, как она чувствовала обстоятельства и умела им противостоять. Другое дело, что, с этической точки зрения, это выглядело по меньшей мере некорректно, даже по отношению к тем несчастным, чьи чувства ни в сердце Ибо, ни в душе Дайюй не находили отклика. По крайней мере, они ничем не заслужили такого отпугивания. Но смысл в словах девушки присутствовал. И это сложно было отрицать. Здесь, в практически отрезанном от мира пансионате, действительно были свои законы, своя пищевая цепочка, от которой во многой зависел будущий личный успех. Программы, одобряемые Сунь Гочжи, были построены так, чтобы воспитать в них командный дух и умение работать не только в одиночку. В общем — на всё то, что Ибо так старательно обходило стороной все эти годы. Ибо снова отвлёкся, на мгновение погрузился в неприятные мысли о прозвучавшем за обедом предложении и вздрогнул, когда краем уха услышал крик со стороны женского корпуса. Ноги двинулись вперёд сами, мозг не тратил ресурсы на тщательное обдумывание ситуации, цепочка на щиколотке нагрелась — Далун наверняка всеми силами протестовал против спонтанного решения двинуться в центр событий, но ничего больше поделать не мог. Дракону следовало находиться на своём месте до тех пор, пока Ибо явно его не позовёт. Прибыв на место, Ибо ожидал увидеть всё что угодно. Как минимум, что окажется не единственным разбуженным воплем. Но корпус по-прежнему находился в полуночной дремоте, будка охранника пустовала, двери были закрыты, а пожарные лестницы тускло подсвечены мелкими лампами. На какой-то миг Ибо даже усомнился в себе: а не послышалось ли ему? Может, мозг окончательно перегрелся и начал продуцировать какой-то бред? Ответ оказался отрицательным и свалился на Ибо неожиданно — Дайюй выбежала наружу в одной ночной рубашке, босая, и, завидев удивлённо застывшего Ибо, тут же бросилась ему на шею. На коже тут же стало горячо и влажно. Дыхание смешалось со слезами и осело в изгибе шеи. Дайюй плакала, понял Ибо. Что-то испугало её настолько, что девушка покинула комнату и, не разбирая дороги, помчалась к выходу. Но что? Ибо окинул взором вход, но всё по-прежнему оставалось в состоянии блаженного умиротворения. — Эй, что случилось? — он безотчётно обнял Дайюй, успокаивая. Ответа не последовало. Зато следующая фраза, брошенная с долей ехидства, заставила Ибо замереть и едва ли не сгореть со стыда прямо на месте: — Ну и дети в наше время! Не стесняются романтику крутить посреди школы! — фигура Вэнь Боцзина — учителя физики — отделилась из тени и вышла под фонарь. Похоже, именно он сегодня был дежурным и отвечал за мир и спокойствие кампуса. Но сердце Ибо по-настоящему застыло в груди, когда его примеру последовала другая, выше и стройнее, фигура, в которой легко узнавался Сяо Чжань. Чуть более современный, со стильной причёской и в хорошо подогнанном костюме, но по-прежнему его божество, его Сяо Чжань.