Пятая фаза луны

К общежитию охранников лениво подползает поезд. В салоне несколько сонных людей, но самого знакомого — нет. Фримен иногда опаздывает, иногда может вообще ночевать на рабочем месте, так что Барни коротко вздыхает — больше лениво, чем раздраженно — и расплывается по сиденью. Среди попутчиков нет тех, к кому хотелось бы прицепиться, не повезло даже на симпатичных студентов-практикантов. Хочется спать. Следующий шаг — разлечься вообще поперек сидений. Да, пожалуй, так гораздо удобнее. «Есть три варианта: он проспал, потому что до утра думал исключительно о том, насколько я хорош, он вышел раньше, потому что оставил это времяпровождение на утро, ну или... Или этот черт вообще не спал. Вот оставь его одного буквально на день, ну я ему во всех подробностях объясню, что хорошие мальчики так себя не ведут». Стук оборудования где-то снаружи поезда успокаивает. Барни погружается в полудрему и ухмыляется мысли, как легко Фримен может просто забыть, что он такой же человек с такими же потребностями, как у самого охранника. Попить пивка или ужасно сладкой газировки с утра, включить сопливую песню Гвен Стефани, поспать на два часа больше обычного. Правда тот всегда забывается именно в работе, которая за такой срок уже давно бы надоела другому человеку. В конце этого пути Калхаун встает, все еще ощущая притяжение мягкого и согретого сиденья. Но тем не менее плетется к дверям лаборатории. Ресепшен. Мусорка. Куча мусора где угодно, но не в ней. Рядом курит охранник, он уже затянулся, но, встретившись взглядом с Калхауном, прячет сигарету за спину и заходится кашлем. «Какие же вы, блядь, свиньи». Пожалуй, сейчас он действительно хочет видеть только одного человека. Вот и знакомый коридор, такая же знакомая дверь. Калхаун немного злобно ухмыляется мысли, что сейчас увидит спящего лицом в стол Фримена, дергает ручку... — А вот и я! По всей видимости, приветствовать его должна мебель, потому что, кроме нее, некому. Часы над столом показывают двадцать минут девятого. Барни фыркает, но тут же ухмыляется снова. Тем лучше: он устроит ему засаду. На столе — вскрытая пачка того странного печенья с начинкой из лонгана, недопитый кофе и стопка бумажек, содержание которых Калхауну с первого взгляда не дается. Что-то на ученом. Он замирает посреди комнаты, пялясь на стол. Фримен не закрыл за собой кабинет, хотя это первое правило безопасности, которое ученый никогда не нарушал. Он не допил свой кофе, который для него чуть ли него священен, оставить полчашки — преступление. Калхаун принюхивается. Это не запах сиропа: Гордон не добавляет сиропов, — но все же что-то фруктовое, сладкое. Как шлейф. *** Это было, когда Гордон пригласил Барни в гости. Охранник рассматривал полку с безделушками и обнаружил ярко-оранжевый флакон. — Что это?.. Он цапнул его с полки, пока Фримен не спохватился, и повертел в руках. Написано было что-то на французском, и никаких опознавательных знаков. — Пожалуйста, поставь. — Это не «поставь», — констатирует он, открывая его и принюхиваясь. — Это... чертовы духи с апельсином! Калхаун чихнул так, что, казалось, в тот момент лишился какой-то части себя. Гордон секунду наблюдал, как Барни ставит флакон на место, стараясь как можно скорее избавиться от него. А потом чихает еще громче. — Аллергия? — Да, черт возьми. Сказал бы, что они апельсиновые! — Больше не буду пользоваться, обещаю. Что мне сделать?.. — Пчхе! Да, он тогда еще полчаса мучался. После этого Гордон нашел у себя еще более сладкие духи то ли с киви, то ли с шоколадом. Они у него пиздец какие приторные, но шлейф очень легкий и приятный. Барни еще не встречал мужчин, которым так нравится пахнуть чем-то сладким. Впрочем, он не в претензии. *** Голова немного ватная, как будто он только что проснулся с легким жаром. Фримен открывает глаза... Не видно ни единой, даже самой захудаленькой зги. И вот это самое отсутствие зги немного тошнотворно качается. Гордон понимает, что сидит на чем-то твердом, а руки затекли ко всем чертям, он не может ими пошевелить. Спина ноет сразу в трех местах. Наручники холодные, они мерзко впиваются в кожу от малейших движений, даже оттого, что ученый просто дышит. Это уже не похоже на шутку Барни: уж точно не в его стиле. Фримену тяжело дается попытка покопаться в собственной памяти, но вскоре разуму удается взять верх (а хлороформ выветривается окончательно из-за участившегося дыхания). Итак, это случилось, но все же какого, собственно, рожна?.. Если его решили так позабавить, то это совершенно не смешно. Фримен морщится, стараясь, однако, сохранить спокойствие, но в груди холодеет от ощущения то ли пустоты, то ли, наоборот, скребущего давления. Со щелчком включается свет, режет глаза до слез. Гордон щурится и оглядывается, но никого не видит. В комнате абсолютно пусто. Светлые стены, люминесцентные лампы, все настолько привычно, что можно подумать, он в собственном кабинете. В наручниках, на неудобном и жестком стуле, ага. — Гордон Фримен, сектор С, теоретический физик, — торжественно объявляет неизвестный. — Признаться честно, мы не ожидали подобного... события, если так можно выразиться о вашем появлении... Упомянутый физик лишь слегка ухмыляется и закатывает глаза. Он здесь уже четыре года, правда, нахрен не помнит точной даты своего трудоустройства. Если это Брин решил его так поздравить с годовщиной, то теперь он должен ему как минимум сеанс тайского массажа. Однако на шутку это не слишком похоже. Слишком все реально выглядит, и связанные запястья связаны совсем не ради смеха. Он закатывает глаза повторно: для закрепления эффекта. Почему-то ему не страшно, даже несмотря на то, что он явно влип во что-то дурно пахнущее. Обладатель мерзкого голоса пока что не желает выдать что-то более полезное, чем информацию о нем. — Мы понятия не имеем, как так вышло, но... вы представляете огромную опасность для наших остальных исследований и... если мы вас выпустим, то и для мира... Запинки и помехи шуршат как у неработающего телека. Или ему просто приставили к виску какой-нибудь угрожающий жизни предмет. Кажется, еще немного, и у Гордона либо съедет крыша, либо (в лучшем случае) задергается глаз. Ну какая опасность? Максимум, что может социально вредного сделать Фримен — вылить на кого-нибудь кофе. — Слышь ты, мудила, ты кто такой и что тебе нужно? Грубить не очень хочется, но иначе эта галиматья будет длиться до второго пришествия. «Как сказал бы Барни, раз в год и палка стреляет». На другом конце провода раздается глухой стук, и Фримен подозревает, что дяденьку (к которому он уже успел проникнуться состраданием) с мерзкой манерой речи чем-то ебнули. Однако тот снова говорит. — Вы довольно грубы для чудовища, мистер Фримен... Чудовище? Может, это все-таки Калхаун? Только ему, олуху отбитому, придет в голову такая откровенная херня. — А ну-ка иди сюда, — треск и небольшой вскрик неизвестного. На смену приходит кто-то другой. — Вечно все приходится делать самому... Все эти ученые такие глупые. Этот голос более высокий, он говорит без раздражения, скорее, устало и медленно, разжевывая слова. Когда-то Гордон слышал сказку про Снежную Королеву, и отчего-то образ человека ассоциируется именно с ней. — Так, — слышится шелест бумаг, и некто бормочет уже шепотом. — Гордон Фримен, двадцать семь, бла-бла... Угу. Так за что тебя сюда?.. Кажется, они и сами недовольны своей участью, пусть для ученого она примерно настолько же ясна, как природа Зена. Гордон еще раз дергается и снова понимает, что ему не освободиться. Очень хочется хрустнуть позвоночником. — Так вот, — через десять секунд молчания оживляется некто. — Ты у нас, значит, имеешь такие физические способности, которые сложно приписать к человеческому организму. Способностью не спать целыми днями и ночами и существовать на топливе из кофе и пачки печенья (грр!) обладает любой студент. Видимо, этот человек колледжей с вузами не кончал. — Ты у нас гений, я смотрю. Уровень Ай-Кью выше на несколько десятков единиц, чем у других ученых, которые работают здесь дольше, чем ты. Нехило для молодого ученого быть умнее шестидесятилетних дядек? Теперь Гордон твердо решает молчать. Этот голос его бесит. — Физиология тоже под вопросом. С такими показателями мог бы идти в армию, а ты тут прохлаждаешься. Фримен не в лучшей физической форме: ну какая форма, если ты целыми днями только сидишь и работаешь на чистой силе гнева? Откуда вообще такая информация? «Хватит тянуть резину в долгий ящик, ну пожалуйста...» Ярость закипает где-то внутри от этого бессмысленного монолога, все же существует только один человек, способный говорить часами без перерыва и не надоедать. Который, наверняка, беспокоится. Фримен умеет сдерживать злость. Он часто дышит, стараясь прийти в себя, однако некто то сопит прямо в микрофон (или во что там говорят мучители невинных ученых?), то что-то листает, то зевает. — Да, понял я, — крысится голос и уже шепотом говорит куда-то в сторону: — Делать мне нечего... И тишина. Проходит несколько секунд, и ученый облегченно выдыхает, но счастье длится недолго. Вскоре за спиной пищит цифровой замок (шесть гудков разной тональности) и слышится звук шагов. И вот перед ученым предстает некто в форме охранника. — М-да... — протягивает тот, обходя своего пленника кругом, и тщательно проходится взглядом, прежде чем заключить: — Выглядишь херово. Фримен сжимает челюсти, очень уж хочется плюнуть кое-кому в рожу. Визитер, кажется, это замечает, потому что слегка ухмыляется. Гордон отмечает фамилию на бейджике: Шепард. «Нечто знакомое». Ученый незаметно, как ему кажется, усмехается. Прическа неизвестного, кажется, даже больше его головы — темные кудри бесформенным месивом лежат вокруг лица. Над синяками залегли глаза, а само выражение лица говорит только об одном: «отъебитесь от меня». — С монстриком все нормально. Правда, выглядит уставшим, — произносит он куда-то вбок. «О, ты кудрявый и противный. Значит ты... баран!» Гордон не в силах сдержать улыбку. — А, не. Не нормально, — снова обращается Шепард к невидимому собеседнику. — У него нервный срыв, кажись. И говорить ничего не хочет, только рожи строит. Хочется что-то ответить, но одновременно и не хочется. Фримен просто устремляет взгляд, полный усталости, злости на высокомерного барана и тот пытается понять, что не так. Но вдруг добавляет к сказанному: — Ничего, это ненадолго. И, похлопав ученого по плечу, удаляется в невидимую часть помещения. Снова те же шесть гудков, и дверь со щелчком закрывается. Свет в комнате выключается. Гордон облегченно выдыхает. На сегодня потрясений, кажется, больше не предвидится.