Пятая фаза луны

— Привет. Фримена не видел? — проходя мимо администратора, как бы невзначай бросает Калхаун. — Здорово. Что, поссорились? Барни хмурится. — С чего ты взял? Просто спрашиваю. И вообще, это не мой работник не явился на место даже после обеда. — Дык больничный у него. А что, твой дружок тебе не позвонил даже? — Дружок?! — А вы разве не... ну... — А ты, я гляжу, полон предрассудков. Или завидуешь моему успеху среди мужчин? — Было бы чему завидовать! — вклинивается еще один знакомый охранник. — У молоденьких практикантов, которых ты зажимаешь по туалетам и душевым, требования на уровне плинтуса. А у Фримена наверняка и того ниже. — Ты-то, я погляжу, соответствуешь самым высоким требованиям современных молодых людей. — Фу, блядь! Не смотри на меня так!

***

Но и следующий день начинается с того же, что и вчера. Барни лежит на своей кровати в позе звездочки, уставившись в потолок. На часах почти семь утра. В воздухе витает почти незаметный запах апельсинов, и это доставляет небольшой дискомфорт. Как физический, так и моральный. Калхаун и сам не знает, отчего проснулся так рано. Как и у лучшего друга, у того есть привычка опаздывать, и он редко просыпается раньше половины девятого. Но в этот раз... что-то не то. Он бросает взгляд на вентиляционную решетку над кроватью, за которой лежат документы со стола Фримена: пролистав их, Калхаун решил, что слова «совершенно секретно» означают что-то в духе «Гордону хана», а посему не придумал ничего умнее, как спрятать их. У него все равно искать никто не будет. В душе пустота, и в холодильнике тоже: видимо, потихоньку перенимает привычку Гордона жить исключительно на кофе. А на самом деле, очень плохая тенденция: его друг иссох, как мумии в музеях, а Барни здоровый, красивый, как бабушкин пирожок. — Надеюсь, ты появишься, — тот даже не одевается в привычную форму охранника, а просто идет к столовой в милейшей белой пижаме в светло-голубую полоску. — А то скучно, когда меня никто не слушает. Несмотря на довольно раннее утро, когда работа даже еще не начинается, лампы горят, будто у людей, которые строили лабораторию, нет никакого понятия об экономии. Скучно и гадко. Внутри такое ощущение, будто все жизненно важные органы вынули из организма, и внутри только пугающая пустота, и не находится места даже для печали, а в голове не крутится ни одна мысль. Существование на автомате. В большом зале столовой ни души. Калхаун заходит в среднего размера помещение, полное полок с продуктами, возвышающимися до самого потолка. Проигнорировав те ужасные печеньки, к которым так присластился Гордон в последние... месяца два точно, он проходит насквозь и открывает холодильный отсек. Берет кусок мороженого сыра и колбасы. Найдя уже нарезанный хлеб, он составляет нечто, похожее на бутерброд и уже готов вкусить плоды собственных стараний, но слышит очень недовольный голос: — Послушай сюда, дядя, — чуть не рычит человек откуда-то из зала, — ты контактируешь с одной из главных угроз в Лямбде, и ты беспокоишься о такой мелочи, как... Грр, боже, у меня нет слов! С неохотой оторвавшись от еды, Барни осторожно выглядывает и видит двоих. Один — в халате и форме, какая есть у всех ученых, с сединой на висках и с испуганным выражением лица. Другой стоит спиной, однако по одежде и крепкому телосложению Калхаун узнает в нем своего коллегу. «Кто-то из наших имеет наглость поднимать голос на ученого?..» Упомянутый работник ручки и микроскопа не может сказать ни слова, только открывает и закрывает рот. Охранник тяжело дышит и машет кулаком, и Калхаун уже готов вмешаться, но тело человека расслаблено: он, скорее всего, не станет атаковать. В следующую секунду Барни понимает неверный тактический выбор своей позиции: человек резко оборачивается и пару секунд смотрит прямо в глаза Калхауна. Оскал на лице сменяется удивлением, а затем — скукой. Но беспокоит даже не это. А то, что Барни даже не знает, кто это такой. Но тут же становится ясно, почему: на груди висит бейдж с оранжевой лямбдой. — Кто-то решил подворовать запасы Черной Мезы? — равнодушно спрашивает обладатель бейджа, проходя мимо. Барни не успевает разглядеть имя, видит только, что оно на «А» начинается. Про себя крестит его Адель. Испуганный ученый уже сделал ноги. «Что за угроза? Надо разговорить его, что ли...» — Ух, наверное опять меня ждёт бессмысленная беготня по комплексу, — театрально закатывает глаза Калхаун, прежде чем впиться зубами в бутерброд. — Если что-то серьезное, то обязательно решат, что именно я из всех смертных должен это разруливать. Ради таких моментов стоит жить... — Ты из сектора E, да? — немного скучающим и протяжным тоном произносит голос «Адель» из глубин холодильника. — Нет, я из C. А ты у нас спец по всякой сверхъестественной херне? Может, расскажешь, что опасного вы там придумали? Человек появляется перед Барни с идентичной конструкцией из еды. «“Подворовать запасы”, бе-бе, а сам-то...» — Понимаешь, я бы с радостью, если б ты хорошо попросил или хотя бы представился. А то твои рябящие полосочки, несомненно, очень нравятся той, кто тебе их подарила, но для получения информации под грифом «секретно» тебе нужно что-то посерьезней. Калхаун вспоминает про документы, но приподнимает правую бровь и молча наблюдает, как лицемер откусывает свой бутерброд. — Ну? Какое имя твои мамочка с папочкой вписали тебе в паспорт? — прожевав, ухмыляется «Адель». — Калхаун. — А неразглашение ты подписывал? — Никак нет. — В таком случае, не трать мое время зря, Калхун, — скалится он и делает несколько шагов на выход. Последний улавливает в воздухе что-то сладкое, но очень легкое. Киви и шоколад. «Да ну, бред какой-то». — Калхаун. — Да хоть Кукумбер. Ты думаешь, мне не похуй? — бросает он, даже не оборачиваясь. Барни только и может, что сжать челюсти: он бы ему, может, и объяснил наглядно, как надо к нему обращаться и в какой позе его имя звучит слаще всего, но за нападение ему светит статья. Ну, помимо увольнения. «Да чтоб тебя, гнида, по стенке размазало». Барни доедает и тоже решает уйти. Пожалуй, пытаться снова уснуть теперь смысла нет. Все идет к тому, что сегодня он появится на работе вовремя.

***

— Итак, дорогой объект номер... — вновь шелест бумаги, — Гордон Фримен. Как себя чувствуете? Гордон Фримен молчит. Ну как он может себя чувствовать, если его оставили в полной темноте без еды и воды на неясное число бесконечно долгих часов? Ему не так страшно и пиздец неудобно, как просто скучно. Начинает казаться, что эти люди (точь-в-точь коллеги Барни) и в самом деле не выделяются коэффициентом интеллекта, раз не смогли придумать ничего более эффективного, чтобы его разговорить. Ученому этот перерыв ничего не дает: сбежать он не может, поговорить с Калхауном или Кляйнером — тоже. Рук он уже не чувствует, надо бы им сказать, что за такие фокусы он может пол Лямбды отсудить. — Что, немым прикинулись? — раздраженно бросает наблюдатель. — Ой, ладно, нет чести обращаться к тебе на вы, дорогуша. И скучающе зевает. Он постоянно зевает. Фримен не врач, но ему кажется, что это не нормально. — Ладно, это на несколько недель, это на несколько недель, — шепчет он, как мантру, и вскоре отключается. Снова включается свет, слышны гудки кодового замка и перед Гордоном вырисовывается этот тип. Мерзости в нем не поубавилось, сходства с бараном тоже. Он с насмешкой в глазах и с выражением лица «сука, какие все вокруг тупые», подходит к Фримену вплотную. И тянет к его лицу свои грязные руки. Ученый сначала просто уклоняется, насколько поза позволяет, но у этого скота есть, очевидно, весьма сильное желание его потрогать, поэтому он тянет их снова. Фримен скалится, но и это не помогает, поэтому, когда пальцы оказываются в зоне досягаемости, он предпринимает попытку его укусить. К сожалению, рефлексы охранника срабатывают быстрее и челюсти смыкаются на воздухе. Шепард, довольно мерзко хихикая, отшатывается и даже отходит на пару шагов. — Воу-воу, не зарази меня какой-нибудь своей инопланетной болячкой! «А нечего руки совать, куда не просили». Фримен все еще не может принять тот замечательный факт, что его, вообще-то, не считают человеком. Слишком похоже на бред. — Болит че-нибудь? — издалека разглядывает его Шепард. Фримен ерзает на стуле и осознает, что болит теперь практически все. Но сильнее — спина, которой он пытается подвигать. — Отлично. Значит, будешь не такой буйный. С этими словами охранник обходит своего пленника сзади. Раздается почти неслышный щелчок, и в шею впивается что-то. Фримен дергается, но уже поздно. Шепард снова появляется в поле зрения и склоняется к лицу испытуемого. — Ну что, сладкий, считаем от десяти до нуля? Десять. Девять. Восемь... На пяти лицо охранника становится мутным, а комната как будто слегка покачивается. На трех Гордон перестает понимать, где находится, веки сами собой закрываются, а еще кажется, что руки, наконец, свободны. — Ну, дальше вы тут сами, чем смог, тем помог, — слышит Фримен из очень далекой и гулкой глубины, прежде чем отрубиться.

***

В зеленом свете, шедшем неизвестно откуда, очень комфортно. Словно Гордон находится где-то внутри себя, видит то, что находится в его душе. Пустота. Но сквозь зелень можно увидеть очертания совершенно непонятных деталей — свет, отраженный от желтого кристалла неизвестного происхождения, оранжевые и серые стены камеры, необычно блестящие, рельефные. В видении мигает вспышка — плотный луч света, идущий из ниоткуда и уходящий вникуда. Страшно. Словно что-то должно произойти. Все тело пронзает иглами. Возможно, физическое ощущение от видения, или то, что с ним происходит снаружи... Гордон не знает. Однако сила и непонятная решимость всегда остается с ним, жив он или нет, захвачен в плен или свободен. Зелёный свет желает вырваться наружу, захватить людей, что причиняют вред мужчине, занять место луны и солнца, изменить весь мир. Как жаль, что ощущение эйфории не вечно. И на место этой зелени снова приходит ничего. Лютая пустошь. Пять неизвестных существ тянут к нему свои грязно-коричневые руки с тремя пальцами. Изучают, даже не прикасаясь, знают, кто он, даже не глядя. У них много глаз, но все они закрыты. Они знают все. Будто были в мире даже до его создания, и пятеро неизвестных, которые, несомненно, являются больной галлюцинацией Гордона, с лёгкостью разгадают то, что спрятано в ярко-зеленых глазах, и это все, что они о нем запомнят. Чужие глаза открываются все разом и проглядывают в его. И это проявляется особенно сильно. Сейчас. Когда он знает, что ему нужно, что произойдет. Но он вряд ли узнает, кто он такой.

***

Пробуждение немного болезненно: суставы и мышцы ноют, а глаза плохо открываются. И Фримен дергается на стуле и чуть не падает. Вот именно, он чуть не падает, он не связан. Поднимает руки к глазам — на запястьях глубокие бордовые следы. Спина, надо сказать, болит уже не так сильно. Но находится причина для беспокойства: если препарат вызывает галлюцинации, остается только гадать, как еще он действует на мозг. — Объект Гордон Фримен, — и снова этот ненавистный голос. — Как дела? Объект просто закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает, успокаиваясь. — Если ты еще не проснулся до конца, то советую оглядеться. Возможно, тебе очень понравится. Ах, да, — посмеивается Шепард,— ты же сидишь лицом к стене. Как думаешь, мне стоит это исправить? На эту слабую провокацию не хочется даже отвечать. Либо Гордон привыкает к этому типу, либо тот действительно растерял часть своей спеси. Семь гудков, но они уже немного другие по тональности. Заходит он собственной персоной, однако уже без привычной формы с лямбдой. В водолазке и джинсах, как будто в парк прогуляться вышел. «Ему идет». Фримен чувствует себя чуть комфортнее, когда люди рядом не пытаются делать вид, что он — угроза национальной безопасности. «Но с его стороны это очевидная и очень глупая ошибка», — проскальзывает мысль, от которой ученый сначала хочет избавиться, но вдруг понимает, что она ему... нравится. Это правдивая мысль. Дверь еще не закрылась до конца, пусть помещение и кажется теперь почему-то больше, это не так важно. Доводчик скрипит, не давая ей хлопнуть, и Фримен вскакивает со стула. Но бок прошивает резкая боль, и Гордон оказывается на полу, а над ним уже усмехается Шепард. То есть, ученый делает такое предположение, потому что очки слетают с носа и звякают поблизости. — Не так быстро, петушок, — усмехается Шепард, прежде чем с хрустом раздавить очки ботинком. Фримен поднимается на четвереньки и получает точный удар в печень. Инстинктивно сжимается, поднимает руки, пытаясь защититься, но тщетно: Шепард продолжает, бьет все сильнее. Несколько ударов приходится в живот, и еще один — в нос, и Гордону становится тяжело дышать, во рту стоит вкус крови. Шепард знает, куда бить — Фримен узнает точное расположение своих почек, а еще что это очень больно — когда кто-то почти на фут тебя выше, а еще фунтов на пятьдесят тяжелее решает, что они до этого были непозволительно целыми. Но вскоре удары прекращаются. Боль остается, разливается по ребрам, по мышцам, кожа как будто горит. — Ну вот, теперь ты знаешь, что с тобой будет, если попытаешься сбежать, — сквозь звон в ушах слышит Фримен. Он слышит усмешку, перемешанную с чувством собственного превосходства, гордостью, удовольствием. И очень-очень хочется никогда больше ее не слышать. Пусть и хочется зарычать, но ученый не издает ни звука и вдруг понимает, что боль утихает, пусть и не до конца. Он уже может подняться. Шепард идет к двери и слышит тихие шаги позади. — Я тебя уложил, как девчонку, а ты еще хочешь, мой маленький мазохист? — оборачиваясь, усмехается Шепард. И усмешка сползает с лица: Гордон диковато улыбается, кажется, его клыки стали длиннее, а глаза приобрели странный голубоватый оттенок по краям радужки. — О нет, детка. Фримен откуда-то знает, что, если под правильным углом ударить по шее, то... Шепард не успевает перехватить его руку — точный удар ребром ладони на секунду останавливает кровообращение. И наблюдатель мешком падает у двери. Ученый опускается на корточки над упавшим охранником, щупает пульс. «Дышит даже, гнида». Звучит сирена, закладывая на секунду уши, от этого звона немного больно. — Какой отвратительный звук... Фримен оглядывается. Он отлично видит. Нахер ему очки? В одной из стен — зеркало, как в допросных. «Ясно». Замок, семь тонов, два повторяются. Ему повезло: шесть кнопок потерты больше других, на некоторых цифр почти не видно. Самые потертые — те, которые нажимают первыми или те, которые нажимают дважды. Гордону не понадобится так много времени, чтобы выяснить комбинацию. Попытки две максимум. 1. 9. 9. 8. 7. 6. Фримен пытается присмотреться к последней цифре. Все же, немного видно. 2. Нет, пятерка выглядит более потертой. 5. Ученый вбивает цифры. Да! Все так просто! «Айкью сто сорок восемь? Вы меня недооцениваете». Перед ним узкий коридор с оранжевой разметкой. Фримен оглядывается — надпись на стене гласит «HEV», и ученый следует вдоль оранжевой линии, все еще морщась, когда сирена взвывает особенно громко. Все было бы слишком хорошо, если бы около док-станции его не встретила парочка охранников. Жаль, что они не пренебрегают правилами безопасности, как Шепард, да еще и берут оружие наизготовку. И жаль, что это даже не коллеги Барни, а кто-то более сильный, это ведь Лямбда, а не какой-нибудь сектор С. — Ни с места! Руки! Гордон закатывает глаза, поднимает руки и осматривает комнату, пока есть возможность. Кроме станций с костюмами, есть и несколько совершенно непригодных для борьбы с вооруженными солдатами предметов: небольшой пластиковый стол, такие же стулья, тарелка с сэндвичами и почему-то одинокая вилка. А вот висящий на стене огнетушитель так и манит своим красным цветом и будет очень хорош, особенно если учесть, что до него нужно только протянуть руку... — Замри, говорю, урод! — Будешь стрелять в безоружного, мальчик мой?.. Заехав одному слишком резвому охраннику в челюсть, Фримен слегка запоздало замечает шлем на втором. Даже если ебануть по темечку не выйдет, защиты для глаз нет. И поэтому физику незамедлительно в голову приходит мысль, которой он ухмыляется немного злобно... Нажатие — охранник, подошедший слишком близко, кричит от боли и начинает задыхаться. Фримен разворачивает его и толкает за дверь. Удивительно, как легко можно сдвинуть двуногое тело весом фунтов под двести двадцать. Второй все еще пытается вправить челюсть, но последующий удар огнетушителем отправляет его в нокаут. Добро пожаловать в Защитную Систему HEV модели четыре, используемую в условиях опасной окружающей среды У охранника Гордон отбирает пистолет. Слабо, конечно, но сойдет. Шепард с коллегами оклемается нескоро, а учёные вряд ли что-то сделают. Пока что все складывается неплохо... если не считать, что Фримен в душе не ебет, куда ему идти.