Волшебный ремешок

      Спустя где-то час после всего этого побоища и последующих травмирующих событий я с абсолютно опустошённым видом плелась по району. Несменные улицы нашего глухого района были пропитаны атмосферой лета, пьяные компании шумели во дворах уже средь бела дня, скамейки были оккупированы алкашами и прочими тунеядцами, и пока что ничего не говорило о близившемся апокалипсисе. Кажется, только я одна во всём районе осознавала масштабы трагедии, и ощутила эти масштабы собственной жопой на все двести процентов.       Совершенно убитая, я двигалась по району медленно, проходила очередной двор на пути к дому, как вдруг меня совершенно выбил из колеи подлетевший сзади Кабан — этот низкорослый бес обхватил меня своей крепкой рукой за оголённые ноги и поднял в воздух, вынудив выпучить глаза от неожиданности.       — Здоров, Курочка! — весело выкрикнул он своим прокуренным голосом.       Но на этом Кабан не угомонился — после внезапного прыжка, он поставил меня обратно на землю и прямо следом обхватил ладонью вокруг шеи, беря на удушающий, и вынудил согнуться из-за нашей разницы в росте. Сразу после того, как я оказалась в таком унизительном положении, Кабан со своим громким хохотом принялся водить меня по кругу, быстро и без предупреждения.       — Ну бля, Кабан, ну пусти, пусти! — только и могла кричать я, хотя это почти никогда не срабатывало.       Вдоволь насмеявшись, гопник в самом деле отпустил мою шею, и я тут же выпрямилась, ощущая головокружение, и принялась поправлять волосы. Кабан же выглядел излишне довольным — либо только что прописал кому-то, либо же придумал очередную пакость.       Кабан с довольным видом заявил, вставая рядом и обнимая меня за плечо:       — Ты прикинь, чё, Курочка…       И что же, я прям вся в нетерпении, мысленно сострила я. Этот жук как всегда был мастером нагнетать.       — Я каким-то хуем вспомнил про наши подростковые приключения! Типа как я хозяином ремешка твоего стал, потом мы закорешились, потом мир вместе от твоего батька спасали, а в следующее лето ещё раз… а потом я какого-то хуя всё забыл!       Ага, забыл, и весь третий курс гонял и кошмарил меня за десятерых, с обидой подумала я, но ничего вслух не сказала. Это событие и впрямь было шоком лично для меня, и я призадумалась.       — Может, дело в том, что Агнесса включила свою безумную магию? — предположила я.       — Чё ещё за Агнесса?       — Это… в общем… ну, понимаешь, так сразу и не объяснишь, но если уходить далеко в корни…       Кабан вдруг громко и лениво зевнул, нещадно перебивая меня.       — Бля, Курочка, меня уже в сон клонит, давай-ка как-нибудь подсократи мысль, чтоб я прям тут не уснул.       — Ну… короче, это злая ведьма, которая хочет поработить мир. Я из-за неё снова под властью волшебного ремешка, только уже не Феликса, а ещё она убила…       Я так и не смогла продолжить, не хотелось произносить этого вслух, казалось, меня просто разорвёт. Благо, Кабан практически мгновенно переключился — громко, в духе самого настоящего свина, гоготнул над заявлением про волшебный ремешок, и на его лице отобразилась так раздражавшая меня наглая ухмылка.       — Вот ты приключенческая, конечно, Курочка, умеешь проблемы на жопу находить.       Вот так всегда, с обидой подумала я — у Кабана в его ограниченном мозгу не укладывается что-то из происходящего со мной, а потешаться из-за этого надо мной надо. Хотя, надо признать горькую правду, была доля истины в его словах.       — Короче, план у меня есть, — подмигнул мне гопник с таким видом, словно только что изобрёл колесо.       Я уставилась на него, не веря своим ушам. План. У Кабана. Эти два слова вместе звучали так же абсурдно, как «изысканная кухня в нашей технарской столовой» или «интеллектуальный диалог с Максом».       — Какой… план? — с опаской спросила я.       — А такой! — Он выпрямился во весь свой невеликий рост, расправил плечи в спортивном костюме, и потряс меня за плечо, за которое обнимал. — Будем с тобой мир спасать. Ты у нас капитаном в команде будешь.       В его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, такое простодушное величание меня на эту «должность», что у меня отвисла челюсть. Я не просто удивилась. Офигела. Остолбенела. Мозг отказывался воспринимать эту картину: Кабан, который всё это время прессовал и кошмарил меня, который отжал и телек, и наркотики, да ещё и по жопе вдогонку прописал, теперь так преспокойно назначает меня капитаном команды по спасению мира, и стоит тут с видом верного, но очень наглого оруженосца. Мир точно ебанулся.       — Ты чего, обкурился? — шёпотом уточнила я.       Злая ирония заключалась в том, что теперь у меня в голове что-то не укладывалось, и я пыталась сделать это проблемой Кабана. Только вот в отличии от него, не могла также психологически надавить и повесить это на него как какой-то косяк, потому-то гопник вскоре грозно сказал:       — Слышь.       Это осадило меня, и я сбавила обороты. Но обида так и рвалась наружу, и даже несмотря на то, что Кабан держал меня «в тисках», обнимая за плечо, я всё равно на сей раз не мирилась с положением.       — Нет уж. — Относительно твёрдо заявила я. — Каждый раз, когда я рыпалась, из-за этого оказывалась во всё большей жопе. Я не Настюха, и планы заумные придумывать не умею, у меня всё через жопу идёт. Так что не буду больше рыпаться. Пусть всё идёт как идёт.       Кабан почесал затылок, явно силясь подобрать аргументы. Для его простой, бинарной вселенной, где всё сводилось к тезисам о доминировании и подчинении, о сильных и тварях дрожащих, такая капитуляция была чем-то противоестественным. Видно было, что он изо всех сил пытается затеять конструктивный спор с аргументами чуть более обширными, чем просто обещание вломить, но с этим у него явная напряжёнка.       — Э-э-э… ты это, Курочка… — начал он, умственно буксуя. Он явно старался довести мысль до какого-то логического завершения, но мысль упорно не додумывалась. И тогда он придумал выпалить то, что было для него высшей и неоспоримой истиной, краеугольным камнем мироздания. — Короче, если рыпаться не будешь, то по жопе отхватишь!       Мы оба замолчали. Он — с видом человека, только что блестяще защитившего докторскую диссертацию. Я — в полнейшей, абсолютной, сюрреалистичной растерянности.       Весь трагизм, весь ужас моей ситуации разбились в прах об этот идиотский, детсадовский, истинно Кабаний ультиматум. Не будешь рыпаться — по жопе отхватишь, и попробуй теперь поспорь с таким аргументом. Никаких многоэтажных конструкций. Прямой путь от проблемы к решению, вернее, к единственному известному ему методу мотивации.       Я вдохнула. Глубоко. Вдохнула запах пыли, летней засухи, пива и безысходности. Как назло, никакой контраргумент не лез в голову, да его, похоже, и не существовало в природе.       — Ну… — уже без прежней уверенности проговорила я. — Значит, ну… тогда буду рыпаться.       Это были самые тупые и короткие переговоры об отступлении, какие только могли бы быть. На роже Кабана расцвела триумфальная, почти что отеческая улыбка. Он наконец-то отпустил моё плечо и довольно похлопал по спине так, что я поморщилась.       — Молодцом, Курочка, так держать! Давай, капитан, командуй. Чё делаем-то?       Он смотрел на меня с ожиданием, как пёс, который ждёт палку. И это совершенно не укладывалось у меня в голове наряду с тем, сколько времени Кабан усложнял мне жизнь. Хуже команды по спасению мира, наверное, невозможно было и отыскать.       Я растерянно огляделась. Район, который мы уже третий раз за мою жизнь спасаем от апокалипсиса. Скамейки с выцветшей краской. Алкаши. Идиллия. В голове — пусто. Где-то впереди — Агнесса.       Единственное место, где могла быть хоть какая-то зацепка, хоть какая-то надежда — смех, да и только, — это волшебная лавка. Там остались Юлька с Максом. Может, они что-то нашли. Или просто напились и спят. Скорее, второе. Но идти больше было некуда, всяко не домой, где меня явно уже ждут Димон с Кеглей.       — Идём в лавку, — буркнула я, уже двигаясь в сторону автобусной остановки. — К Юле и Максу. Там и подумаем.       Кабан, не задавая лишних вопросов — видимо, его квота на мыслительную деятельность на сегодня была исчерпана — зашагал рядом, весело насвистывая какой-то частушечный мотив. Я шла и украдкой наблюдала за ним. За его широкими, уверенными плечами. За глуповатым, но теперь каким-то решительным выражением лица. Я была напряжена и явно не походила на уверенного лидера в нашем дуэте.       Мысленно я злилась, злилась дико, иррационально. «Вот урод, — думала я. — Столько лет кошмарил. А сейчас вспомнил, и я, видите ли, капитан. Можно было бы и пораньше, кретин. Можно было бы и не забывать». Но все эти мысли сейчас были бесполезны, главное, хоть немного увереннее держаться и не выглядеть дурочкой, которая боится, что Кабан передумает и пропишет ей по жопе. Чтоб это хотя бы относительно походило на команду по спасению мира. Но от моих попыток картина менее абсурдной не становилась — рыжеволосая капитан, что осторожно идёт по району и украдкой поглядывает на своего «оруженосца», до этого порядочное количество лет кошмарившего её, и тот самый наглый оруженосец, бывший враг, что ниже неё на голову.       Лавка встретила нас тем же, чем и всегда: полумраком, запахом старой бумаги, пыли и чего-то ещё, сладковато-тлетворного. Воздух был неподвижен и тяжёл. Стеллажи, забитые книгами в потрёпанных переплётах, склянками с мутными жидкостями и странными артефактами(перо какой-то гигантской птицы, каменная рука гоблина, не то камень, не то засохший плод), казалось, смотрели на нас с молчаливым укором.       Юля и Макс, к счастью или несчастью, действительно были здесь. Юлька, моя бывшая напарница в алкомаркете, бледная блондинка с тонким носиком на симпатичном худощавом личике, одетая в белую блузку с засученными рукавами, сидела за дубовым столом, заваленным фолиантами. Макс, мой «любимый» быдловатый парень с вечно тупым выражением лица, каштановые волосы которого были взъерошены, стоял неподалёку и крутил в руках какой-то хрустальный шар.       Когда дверь со скрипом отворилась, и мы вошли внутрь, Юля резко подняла голову, и в её глазах промелькнула надежда, которая тут же сменилась настороженностью при виде Кабана. Макс чуть было не уронил и не разбил шар, моргнул и тупо уставился на нас.       — Сашка! Ты жива! — выдохнула Юлька, отодвигая стул. — А это… кто?       — Кабан, — лениво отрекомендовался гопник самостоятельно, не смущаясь, и, не дожидаясь приглашения, прошёлся по лавке, разглядывая полки с видом покупателя на барахолке. — Ебать я давно здесь не был! С Настюхой в последний раз, ещё когда в технаре учился.       — Это… тот самый Кабан? — тихо спросила Юлька, когда я подошла ближе.       Я казалась самой скованной из всех четверых, и сейчас точно не походила на лидера-вдохновителя. Когда мы работали вместе, я мельком рассказывала подруге про времена технаря, и что был такой вот Кабан, который то и дело прессовал меня и усложнял жизнь.       — Который меня кошмарил, да. — Неохотно буркнула я, подходя к столу. Чувствовала себя выжатым лимоном. — Он тоже когда-то был в команде по спасению нашего района, но потом всё забыл. А теперь вспомнил.       — Какого хрена? — просипел Макс, окончательно придя в себя, и приблизившись к нам, девочкам. Он настороженно отнёсся к появлению Кабана, с животной неприязнью, как к появлению другого самца на одной территории.       Всё это было жутко абсурдным, и беспочвенная ревность Макса всяко не прибавляла сил — хотя раньше мне бы пришлось оправдываться, что это тупое совпадение, что я пришла вместе с Кабаном, косить под дурочку, но после всего произошедшего было совершенно не до этого.       — Магия Агнессы как-то повлияла на это, или участкового, не знаю, — дёрнула я плечом. — Не важно. Важно, что мы проиграли. По всем фронтам. Агнесса убила маму. Участковый заполучил силу Бальтазара и присоединился к ней. Ремешок так и остался со мной, сами видите. Димон с Кеглей явно меня ищут, чтобы сделать отбивную, и домой возвращаться нельзя. Да и скоро некуда будет возвращаться, когда Агнесса сравняет весь район с землёй. Теперь нет ни квартиры, ни денег, ни плана. Есть только этот идиот, — я кивнула в сторону Кабана, который с весёлым видом рылся в сундуке неподалёку и закидывал внутрь какие-то шары, проверяя, сколько они будут лететь. — Который назначил меня капитаном всего этого бардака.       В лавке повисло тяжёлое молчание. Юля побледнела ещё сильнее, её пальцы сжали карандаш так, что он треснул. Макс мрачно уставился на стол, его быдловатое лицо исказила гримаса беспомощной злобы. Казалось, единственный, кому сейчас весело — это Кабан.       — Тётю Риту убили… — озадаченно повторила Юлька, словно переваривая эту информацию. До неё явно начало только-только доходить, что всё это не шутки.       — Да. — Коротко бросила я, не в силах развивать тему. — Так что… всё. Каюк.       Кабану наконец-то наскучило бросаться предметами внутрь бездонного магического сундука, внутри которого он прятался шесть лет назад вместе с Совой, Настюхой и Ниночкой. Захлопнув его так, что я невольно вздрогнула, гопник подошёл к столу и уселся на краешек.       — Чё такие скучные? — спросил он с непробиваемым оптимизмом. — Враг есть? Есть. Мы есть? Есть. Значит, пора кооперироваться и разбивать ему ебальник, в чём проблема-то?       Его слова вернули Юльке запал. В её взгляде загорелась знакомая искра, несколько напоминавшая Настюху — смекалка, способность находить выход там, где его, казалось бы, нет. Она точно была умнее меня. И сейчас она взяла ситуацию в свои руки, потому что видела — её «капитан» находится в состоянии овоща.       — Хорошо. — Сказала она резко, по-деловому. — Значит, так. Надо разделиться. Мы с Максом останемся здесь, и будем рыться во всех этих книжках, — Юлька махнула рукой на стопку книг. — Здесь явно должны быть какие-то упоминания о волшебных ремешках, о создателях, о первоисточниках силы. У Агнессы точно должна быть какая-то слабость, ахиллесова пята. Что-то, что её уязвит. Мы найдём.       Она говорила с такой уверенностью, что я даже на секунду поверила. Кабан, подаривший ей эту искру, сам загорелся ещё больше от её слов — вот мы и нашли вечный двигатель благодаря этим двоим.       — А вы двое, — Юлька перевела взгляд на нас с Кабаном, и скомандовала, — идёте и делаете то, что у вас получается лучше всего.       — Чё? — хором спросили мы с Кабаном.       — Тупите! Привлекаете внимание. Тормозите её. Задерживаете. — Пояснила Юля. — Не дайте ей завершить план апокалипсиса. Саша, у тебя талант наживать проблемы на свою жопу, так используй это на максимум. Кабан…       Юлька немного запнулась, глядя на его оживлённую глупую физиономию.       — Э-э-э… Кабан, как я понимаю, умеет создавать… оперативные помехи.       — То есть бесить? — прояснил Кабан, и его лицо снова озарила восторженная ухмылка. — О, это я мастер! Бесить — моё второе имя! Первое — Костян, но это неважно. Я вашу ебучую колдунью так заебу, что она сама сдастся!       Макс мрачно хмыкнул:       — Ты к ней, еблан, даже подобраться не успеешь. Она тебя в лягушку превратит или просто в порошок сотрёт.       — Слышь, я, нахуй, специалист по колдунам, — парировал Кабан, вступая в эту борьбу за право главного самца в команде. — Я к ней сзади с арматурой подберусь, хули она мне тогда сделает? Или, ебать, кирпичом ей в окно! Тактика, нахуй!       Я слушала этот абсурдный диалог, и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Юля говорила о тактике диверсий, Кабан — о кирпичах и арматурах, Макс о каких-то лягушках, а где-то в нашем районе Агнесса с участковым, который, по логике, должен защищать район, готовятся к апокалипсису. А я, вынужденный «капитан» этой сумасшедшей команды, при этом привязана к куску кожи, который нещадно готов лупить меня по заднице долгие годы вперёд. Ирония была удушающей.       Кабан, закончив фантазировать о методах психологической войны, обернулся ко мне и хлопнул в ладоши, привлекая внимание.       — Ну чё, капитан? Куда на рамсы идём? К Агнессе в логово, или к участковому для начала?       Все взгляды устремились на меня. Юля — с загоревшейся надеждой в глазах, Макс — с недовольством от происходящего, Кабан — с диким, непонятно откуда взявшимся энтузиазмом. Я с растерянным видом стояла посреди волшебной лавки, и понимала, что мой первый приказ как «капитана», должен быть хоть сколько-нибудь адекватным. Но в голове, как назло, было пусто.       — Ну… войско нужно.       — Чего? — переспросил Макс, скривившись, и я ощутила себя полной дурой. Но отступать было слишком поздно.       — Нам нужно… личное войско, — продолжила я, ощущая, что в любую секунду готова провалиться сквозь пол со стыда. Я говорила тихо, неуверенно, обращаясь больше к Кабану, как к единственному, кто сейчас излучал хоть какое-то подобие активности и жизненной энергии, и вообще-то сам назначил меня капитаном тонущего корабля. — Одна я… в смысле, мы вчетвером… ну, мы ничего не сделаем. Против магии, против зомби, против участкового и этой… Агнессы. Нужны люди. Много людей. Чтобы… отвлекать. Чтобы создавать шум. Чтобы…       Я замолчала, осознав, что описала идеальную тактику для стаи обезьян, а не для армии по спасению мира. Но Кабан, кажется, именно подобного и ждал. Его глаза загорелись таким знакомым, поросячьим восторгом, каким они обычно загорались при возможности устроить масштабный дебош или как минимум коварную пакость.       — Войско так войско, как прикажешь, Курочка! — его лицо расплылось в улыбке до ушей, и он похлопал меня по плечу, вынудив дёрнуться. — Без базара, у меня как раз на примете есть, погнали!       — Что есть? — почти в унисон спросили мы с Юлькой.       — Нормальные пацаны! — жизнерадостно выпалил Кабан, хлопнув себя по груди. — С нашего района, с соседнего, везде каналы свои есть, все меня знают нахуй! Народ проверенный, держатся друг за друга, им только дай повод пошуметь! Давай, давай, не тормози, капитан!       Я попыталась что-то возразить, но переть против неуёмной энергии Кабана изначально было провальной затеей — несмотря на попытки Макса поговорить со мной перед уходом, Кабан отрезал эту возможность и увёл меня, обнимая за плечо. Последнее, что я видела — неловкий, заинтересованный происходящим взгляд Юльки, и кипящее выражение лица Макса. Чувствую, что мне пиздец сначала после реализации плана Кабана, а потом по возвращению в лавку. Что тут, что там какой-нибудь жутко бесивший гопник, готовый прописать мне по жопе за маломальский косяк. Кабан — это вообще отдельная песня, столько неудержимой энергии, словно речь шла не о формировании сопротивления колдунье, а о сборе компании для похода на пивной завод.       Этот рычащий ураган в спортивном костюме до жути напрягал меня, но даже она меркла в сравнении с тем, кого он может привести. Эти «кто-то» либо посчитают меня сумасшедшей, либо начнут сразу же щемить. Оба варианта казались одинаково ужасными.       Когда я вышла из лавки, дневной свет ударил по глазам, заставив заморгать. Обратный путь по району я проделала в каком-то отупевшем состоянии. Кабан шёл рядом, весело насвистывая и похаживая с таким видом, будто он генерал, ведущий свой штаб на прогулку. А я думала.       Думала о том, как же безумно он меня бесит. Каждая его ухмылка, каждый наглый смешок, каждый взгляд, давящий и насмешливый, или готовый тут же прописать по заднице за каждую неправильно выраженную мысль, воспитатель, бля. Он был как вечный паразит в моей жизни — болезненный, раздражающий и совершенно неистребимый. И нравилось мне это или нет, а его невольно приходилось уважать, слишком уж я боялась его непредсказуемости. Его способности выкинуть что-то такое, от чего сносит крышу не только у меня, но и, кажется, у всей вселенной. Он был стихийным бедствием в человеческом обличии, бесом, которого послали в мою жизнь, чтобы меня бесить. Этот низкорослый и противный гопник, бывший ниже меня на голову, умудрялся все эти годы создавать мне столько проблем. И самое обидное — я так и не нашла методу дать ему отпор.       Самым же диким было то, что мы умудрились стать командой, союзниками, и он ещё и сделал меня капитаном этой самой команды. Он, который был моим личным кошмаром, а потом на год стал почти что другом — пусть и ебанутым — а потом ещё больше кошмарил меня на третьем курсе… теперь смотрел на меня с какой-то бредовой верой в то, что я могу быть капитаном и лидером нашего дуэта. В моей голове это не укладывалось.       — А Юлька ничё такая, с характером, — с самодовольной усмешкой подметил Кабан, и я осторожно поморщилась, украдкой взглянув на него. Этого только не хватало — чтоб он на Юльку внимание обратил. Я и так еле выдержала тот период в подростковые годы, когда они с Настюхой встречались.       Наш путь лежал через спальные дворы. И по мере продвижения я начала замечать странности, пусть и не сразу. Сначала краем глаза. Потом — всё отчётливее.       Вот полный мужик средних лет стоит у мусорных баков. Стоит и просто смотрит на мусорный бак. Не в телефон, не в небо. В мусорный бак. Неподвижно. Лицо абсолютно пустое. Рядом с ним копошатся воробьи, а он не шелохнётся.       А вот бабка, которая обычно днями напролёт сидела на лавочке и злобно комментировала прохожих. Сидит. Молчит. Смотрит прямо перед собой, и её взгляд… стеклянный. Как у рыбы на прилавке.       На детской площадке двое детишек не бегают, не кричат. Они сидят на качелях и просто… раскачиваются. Синхронно. Без эмоций. Как маятники.       Меня бросило в холодный пот.       — Кабан, — прошептала я, осторожно дёргая его за рукав футболки, — смотри.       — На чё? — он лениво повёл взглядом. — О, ебать бабка обалдела. Наверное, водяры перепила.       — Да какой водяры? — зашипела я. — Они же… как зомби. Смотри на их глаза! Это же она. Агнесса. Её магия уже действует. Она их… программирует. Или зомбирует. Или как там это у неё называется.       Кабан прищурился, внимательнее посмотрел на бабку, на мужика у мусорных баков. Пожал плечами.       — Да хуй знает, может, от жары им плохо стало.       Я мысленно заскулила. С ним невозможно вести спор, просто какой-то упрямый твердолобый великовозрастный ребёнок. Великовозрастный накачанный, тупой ребёнок, для которого весь мир делился на «Можно дать леща» и «Можно прописать по жопе». Объяснять ему тонкости магического порабощения было всё равно что пытаться научить таракана дифференциальному исчислению. Бесполезно, и таракан всё равно убежит под плинтус.       Мы дошли до относительно пустого двора, взятого в квадрат хрущёвскими пятиэтажными домами — классическое место сбора местной шпаны. Пара кривых скамеек, разбитый асфальт, стена гаража, исписанная неприличными словами и признаниями в любви к «Ленке» и «Сереге». Кабан огляделся, удовлетворённо кивнул.       — Заебок. Жди здесь, Курочка, будет тебе войско. Я — щас!       Не дав мне слова вымолвить, он развернулся и засеменил прочь своей быстрой, бойкой походкой, скрывшись за углом дома.       Я осталась одна. Тишина двора, обычно нарушаемая криками детей или пьяными разборками, сейчас давила. Я встала у скамейки, скрестив руки на груди, и нервно переминалась с ноги на ногу. Нервы были натянуты как струны, руки дрожали. Мне отчаянно захотелось закурить, хоть одну затяжку, чтобы этот ком в горле и тяжесть в груди немного рассосались. Но я вспомнила про ремешок этот ебучий.       — Слушай, ремешок, — вслух обратилась я к застёгнутому на моём поясе ремню, мысленно утешая себя, что это всяко не страннее пялившегося в мусорный бак мужика. Хотя всё равно стыдно. — Я знаю про твоё отношение к никотиновой зависимости, но! У меня, между прочим, умерла мама, миру скоро пиздец, и процесс перевоспитания сейчас бессмысленный. Я собираюсь делать доброе дело — рыпаться… тьфу ты, то есть собираюсь спасать район от порабощения. Так что одну сигарету я заслужила. Надеюсь, мы услышали друг друга.       В ответ — тишина, словно я и впрямь ненормальная. Выдержав паузу, и понадеявшись, что мои аргументы были достаточно весомыми, я достала из кармана шортиков помятую пачку «Бонда» и зажигалку, зажала сигарету губами, чиркнула зажигалкой дрожащими пальцами. Первый, долгожданный, едкий дым уже готов был наполнить лёгкие…       Хлёсткий удар по заднице. Боль была мгновенной, жгучей и совершенно унизительной. Ремешок слетел с пояса с такой скоростью, что я даже не успела его увидеть — только почувствовала, как по моей и без того страдающей заднице расходится волна огня. Сигарета тут же вылетела изо рта и плюхнулась на землю, я округлила глаза и вскрикнула.       — АЙ, БЛЯДЬ! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.       Ремешок, выполнив свою миссию, плавно и демонстративно вернулся на прежнее место на моём поясе, затянувшись туже. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на валяющуюся на земле сигарету. Ирония ситуации была настолько толстой, что её можно было ножом резать. Мир катится в пизду, колдунья зомбирует районных соседей, меня ведёт на убой личный гопник-воспитатель, а главной проблемой является кусок кожи, который не даёт покурить. Добро пожаловать в наш район, как говорится.       — Ладно… — с обидой в голосе проговорила я, пытаясь себя утешить, и пнула ботинком сигарету в сторону кустов. — И сама хотела бросить уже.       Я поморщилась, проведя ладонью по больной заднице. Минуты тянулись мучительно медленно. Я слышала, как где-то вдали лает собака, как где-то играет дешёвый рэп. И ещё я слышала нарастающий гул. Сначала далёкий, потом всё ближе. Не просто шум — а именно гул. Гул множества голосов, грубого смеха, споров, похабных песен. Звук, от которого по коже бежали мурашки и сжимался желудок.       И вот они появились.       Сначала из-за угла показался Кабан, идущий впереди всех, как предводитель стаи. А за ним… их было много. Очень много. Человек двадцать, не меньше. Молодые пацаны, от шестнадцати до, наверное, двадцати пяти. Все — в том или ином варианте спортивного стиля: треники, штаны, футболки с кривыми принтами, шорты.       Короткие стрижки, наглые взгляды, у многих в руках — пластиковые бутылки с непонятной жидкостью, пачки сигарет. Они шли гурьбой, и их коллективная энергия агрессии, глупости и скучающего ожидания действия давила на окружающее пространство, как физическая сила.       Меня охватила дикая, животная паника. Я застыла около скамейки, мечтая сейчас стать невидимой. Их взгляды — оценивающие, любопытствующие, насмешливые — скользили по мне, по моей кофте с оголёнными плечами, по коротким шортам, задерживаясь там, где обычно задерживаются. Я чувствовала себя кроликом, на которого вывели свору голодных борзых. Гопники — та самая социальная каста, которая создавала мне больше всего проблем в жизни, и сейчас их целая орава, блять!       — Во! — с довольным видом громко объявил Кабан, подходя ко мне и широким жестом указывая на толпу, как фокусник на своих кроликов. — Всех нормальных пацанов с района собрал, войско ебать, как и обещал! Пацаны, это Курочка! Она щас всё объяснит!       Он поглядел на меня, и на его лице была такая жизнерадостная, ожидающая улыбка, словно он привёл мне могучих средневековых рыцарей, а не стаю потенциальных насильников и мародёров. Я подошла к нему так близко, как только могла, и чуть наклонившись, зашептала вблизи его уха, стараясь, чтобы меня не услышали:       — Кабанчик, ты сдурел совсем? Ты что, собрался гопников против колдунов выставлять? Они же… они же…       Я с ощущением безнадёжности поглядела в сторону его «войска», где один гопник уже брал другого на удушающий, требуя отдать последнюю сигарету. С таким войском если и идти, то исключительно с белым флагом.       — А чё? — искренне удивился Кабан. — Они пацаны нормальные, своих не бросают, машины, нахуй. Ну, почти не бросают… похуй. Не очкуй, щас всё порешаем.       Он хлопнул меня ладонью по плечу так, что я невольно вздрогнула, и развернулся к толпе, и рявкнул так, что даже самые буйные замолчали — что уж говорить про меня.       — Э, ебальники позакрывали! Наш капитан щас будет речь толкать! Всё внимание на неё!       Чего, бля?!       Прежде чем я успела что-либо возразить, Кабан схватил меня за подмышки, ещё раз напомнив о нашей разнице в росте не в его пользу, и чуть подбросив, поставил ногами на скамейку. Теперь я стояла кедами на деревянной скамейке, вспомнив, что как-то на первом курсе так встала во время тусовки с пьяной технарской компанией во дворе, и на меня наорал местный пенсионер. Сейчас же двадцать пар глаз уставились на меня снизу вверх. Давяще. В ожидании.       Я стояла на этой чёртовой скамейке, чувствуя, как дрожат колени, и думала об абсолютном, космическом абсурде происходящего. Саша Курочкина, двадцать один год от роду, уволенная продавщица алкомаркета, вечная неудачница, обладательница волшебного ремешка и дочь тёмного мага, стоит перед толпой гопников как какой-то Иисус на табуретке, и должна вести их в бой против колдуньи. Это было настолько нелепо, что хотелось просто рассмеяться истерическим смехом. Или заорать. Или и то, и другое сразу.       — Э… — начала я, и мой голос прозвучал тихо, сипло и совершенно невразумительно. — Я… Саша Курочкина. С этого района.       — ГРОМЧЕ! — рявкнул кто-то с задних рядов, здоровый детина с выбритым виском. — Не слышно, сука!       Я вздрогнула и попыталась говорить громче, но получилось только надрывно и фальшиво.       — В общем… у меня тут ремешок. На поясе. Он… волшебный.       Несколько гопников переглянулись, кто-то скептически хмыкнул.       — Всё началось, когда мне было шестнадцать… — я пыталась говорить быстрее, чтобы поскорее отстреляться. — Его создали тёмные колдуны… и он… он прописывает мне по заднице за косяки.       Тут рванул взрыв хохота — грубого, поросячьего, издевательского. Я ощутила, как сгораю со стыда, и готова провалиться сквозь скамейку, на которой стою. Ремешок на моём поясе дёрнулся, словно обидевшись, что над ним смеются, но проявлять себя и бить не стал — видимо, посчитал, что моё унижение уже достаточное наказание.       — ТИХО, БЛЯ! — проорал Кабан, и его прокуренный голос, невероятно громкий, умудрился заглушить весь хохот. Он сделал шаг вперёд, и его низкорослая, но широкая фигура стала весомым аргументом, чтобы смешки переросли в недовольное тихое бормотание. — Вы чё, обосрались? Тут судьба района на кону, а вы ржёте! Немножко ответственнее, пацаны.       Я стояла на скамейке, всё ещё сгорая со стыда, и мысленно находила в этой ситуации злую божественную иронию. Вот он, апогей. Моя героическая речь перед войском. Ржут надо мной не враги, а мои же «союзники». Гопники, которые всю жизнь усложняли моё существование в этом районе, являются моим потенциальным войском для борьбы с тёмной колдуньей. Спасает положение моего унижения и поражения не моё красноречие, а крик того, кто всю жизнь меня подавлял и прессовал. Идеальная метафора моей жизни.       — Так вот… — продолжила я, чувствуя себя так, будто в школе стою у доски и рассказываю плохо выученный стишок. — Есть колдунья, Агнесса. Она мощнее всех, кого я когда-либо видела. Она убила мою маму. Она зомбирует людей, и собирается поработить мир. И наш район в том числе. Ах да, кстати, магия существует!       Я поняла, что это стоило сказать в самом начале. Толку всё равно было немного — реакции, которую я так ждала, не было. Точнее, была, но не гнев, не возмущение, не понимание, в конце концов, а… скучающее недоумение. Гопники уставились на меня тупыми взглядами.       — Кабан, она чё, объёбанная? — спросил один бритоголовый гопник, и в толпе пронеслись смешки.       Никто не воспринял речь всерьёз, и это был полный провал. Давящая пауза растягивалась, и я чувствовала, что готова лопнуть и разорваться на части. Затея вот-вот провалится с треском.       Кабан стал спасать положение — сделал шаг вперёд, будто показывая, что он и один в поле воин, и на характере готов выйти в одиночку против толпы. Он в корне отличался от меня и моих попыток преодолеть неловкость, несмотря на мой вроде как статус капитана команды.       — Пацаны, вы чё, внатуре обалдели? — слишком серьёзно и тупо спросил он. — Щас одна шмара залётная, эта, как её…       — Агнесса, — тихо подсказала я, не зная, слезать ли мне со скамейки.       — Агнесса, во бля! Она ж хочет наш район отжать! Врубились? ОТЖАТЬ! И всё, хана, никаких вам тусовок у гаража, никакого бухла на лавочках, никаких лохов и ботаноидов щемить не будете возле технаря, и тёлочкам по жопендрию не пропишете! Ни-ху-я!       Речь Кабана оказалась гораздо более доступной для понимания, и потому действенной — эффект был мгновенным и ошеломляющим, выражения лиц гопников менялись от тупого недоумения к тупой настороженности. То, чего не смогли добиться угрозы апокалипсиса и новость о гибели моей мамы, добился простой, приземлённый ультиматум о запрете на базовые гопниковские радости. Толпа заволновалась, загудела. Понеслись возмущённые возгласы.       — В смысле нахуй — бухать нельзя?!       — А эта Агнесса кто по жизни вообще?!       — А схуяли по жопендрию нельзя будет прописать? Это ж чисто «1984» Джорджа Оруэлла!       — Надо по понятиям с ней побазарить!       Кабан, как тонкий уличный психолог, видя, что искра зажглась, подлил масла в огонь:       — Она тут уже, со своей бандой, и участковый там! Мусорнулась она! Думают, что мы лохи, которых нагнуть можно! Так чё, пацаны? Покажем им, где раки зимуют?!       Рёв, который поднялся в ответ, был оглушительным, и заставил меня поёжиться. Это был не крик, а именно рёв — примитивный, яростный, полный готовности немедля всё крушить. Моя челюсть отвисла. Я смотрела, как эта орда внезапно сплотилась, превратившись из сборища орков в нечто единое, опасное и очень, очень глупое, и всё под тупейшими лозунгами о запрете пива и возможности прописать какой-нибудь очередной несчастной девчонке по заднице. Гопники уже начали строить планы, и громко перекрикивались:       — Щас, я домой, кастет принесу!       — У меня арматура в гараже лежит!       — Похуй, звоню лысому с соседнего района, числом задавим!       Кабан, сияя от гордости, повернулся ко мне и, задрав голову, крикнул через шум:       — Видала, Курочка? Я же говорил! Нормальные пацаны!       Я могла только кивать, продолжая стоять на скамейке, совершенно ошеломлённая скоростью, с которой всё покатилось под откос.       Следующий час двор превратился в подобие съёмочной площадки для самого идиотского исторического фильма всех времён. «Войско» Кабана, а точнее, наша районная гопота, готовилось к бою. Они разбились на мелкие группки, каждая из которых тренировала что-то своё.       Одна группа отрабатывала «наезд»: двое становились друг напротив друга, и один, насупив брови, говорил: «Ты чё такой дерзкий? А? Не, ты внатуре кто по жизни?», а второй пытался не отводить глаз и давить взглядом в стиле Кабана. Получалось кринжово.       Другая группа принесла выброшенный к мусорке старый матрас и тренировалась с ним — один держал матрас как боксёрскую грушу, а другой бил по матрасу кулаками, крича при этом «За район!».       Но самый шедевр появился, когда кто-то смышлёный сбегал в столовую нашего местного техникума и притащил оттуда «трофеи». В ход пошли гигантские алюминиевые кастрюли, половники и прочие столовые приборы.       — Это нам каски и щиты! — авторитетно объявил молодой гопарь, примеряя на голову кастрюлю и стуча по ней половником в качестве доказательства непробиваемости и своей головы, и собственного упрямства. — Броня, блять! Магия об неё наебнётся!       Не знаю, что он тут имел ввиду, но прозвучало весьма убедительно.       Другие, воодушевившись, начали разбирать половники — это были «мечи». Шумовки — «булавы». Противни привязывали к рукам верёвками — получались импровизированные щиты. Зрелище было сюрреалистическое: два десятка гопников, вооружённых кухонной утварью, размахивающих половниками и гремящих кастрюлями, готовились к битве с тёмной колдуньей.       Я наблюдала за этим, стоя в стороне, и чувствовала, как во мне борются дикий страх и неконтролируемый приступ истерического смеха. Я подошла к Кабану, который с важным видом инспектировал «вооружение» своих бойцов.       — Кабан, — начала я осторожно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Слушай… может, я лучше тогда… ну, пойду? В лавке Юльке с Максом помогу, а тут и без меня… управятся.       Говоря прямо, участвовать во всём этом мне страшно не хотелось.       Кабан повернулся, и на его лице было выражение неподдельного изумления, будто я предложила сдать район без боя. Гопник аж хохотнул.       — Ты чё, Курочка? — умудрился сказать он одновременно и весело, и строго. — Ты ж наш капитан, ёпты! Как это — «пойду»? В бой, так все вместе! Не очкуй, я прикрою! Вон!       Кабан схватил с земли кастрюлю поменьше и с размаху надел мне её на голову, следом за чем постучал кулаком, вынудив меня поморщиться. В ушах зазвенело.       — Каска, ебать! Теперь тебе ничего не страшно! — Кабан сунул мне в руку большой половник с дырявой серединой. — И меч держи! Не зевай!       Я стояла в кастрюле-шлеме, с половником-мечом в руке, и чувствовала себя абсолютной дурой. Мои рыжие волосы свисали и под краёв кастрюли, половник был тяжёлый и бесполезный. Я только было открыла рот, чтобы хоть что-нибудь возразить — хотя эта идея была изначально провальной — но в этот момент с окраины двора примчался «разведчик» — тощий пацан в спортивной куртке. Он свистнул, привлекая всеобщее внимание, и начал свой доклад.       — Кабан! Там, на поляне, за гаражами! Сходка, целая орава, и участковый-крыса с ними!       — А бабу эту видел?       — Ну, какая-то баба есть.       — ПАЦАНЫ, ВСЕ НА СТРЕЛУ! — проорал Кабан, и ответом ему был единодушный рёв. — Погнали, капитан!       Я хотела было развернуться и побежать, пофиг даже, что в кастрюле на голове и с половником в руке, но Кабан уже крепко обнял меня за плечо и потащил в самую гущу толпы. Я шла, спотыкаясь, с кастрюлей, которая то и дело сползала мне на глаза, в голове кроме мата ничего не было. Бля, бля, бля, бля, как же я попала-то! Не хочу я ни на какую стрелу!       Но я шла, поддавшись напору Кабана… снова.       Поляна за гаражами была классическим местом для районных разборок — поросшая жухлой травой, с оврагом неподалёку, усеянная битым стеклом, грязными бутылками из под алкоголя, и вдобавок валявшимися здесь комодами и пустыми поломанными мусорными баками. Сейчас она действительно напоминала поле битвы. Точнее, сюрреалистичный её вариант.       С одной стороны поляны стояли мы. Вернее, они — гопники Кабана, человек двадцать пять, вооружённые кухонной утварью, возбуждённые, громкие, уже выстраивающиеся в хаотичное подобие шеренги. Я, в кастрюле и с половником, была где-то в середине, пытаясь спрятаться за спинами более крупных особей.       С другой же стороны… было куда страшнее.       Там тоже стояли люди. Много. Человек тридцать, не меньше. Но это были не гопники. Это были обычные жители района. Мужчины и женщины разного возраста. Дядя Вася-алкаш. Молодой папаша с соседнего подъезда. Суровая тётка из ЖЭКа. Подростки. Но все они стояли молча. Неподвижно. Их лица были пусты, глаза смотрели в одну точку с тем же стеклянным, невидящим выражением. Они были зомбированы. Оружия у них не было. Они просто стояли. Живой, безмолвный щит.       А впереди них, контрастируя с этой немой массой, стояли трое.       Справа — участковый. В своей обычной форме, но с таким самодовольным, подхалимским выражением лица, что хотелось плюнуть. Он нервно поправлял рукой кобуру.       Слева — Димон и Кегля. Димон, высокий и худой, с хитрой рожей, переминался с ноги на ногу, его тонкий голосок что-то говорил Кегле. Кегля, здоровый и хмурый, молча крутил в пальцах связку ключей, его взгляд блуждал по нашей толпе, выискивая, видимо, меня.       И в центре… Агнесса.       Она была в том же чёрном платье, что и раньше. Волосы, тёмные как ночь. На её лице играла лёгкая, снисходительная улыбка. Она смотрела на наше «войско» так, как взрослый смотрит на детей, играющих в песочнице в войнушку. Смесь презрения и любопытства. В её руках не было ни жезла, ни книги заклинаний — только изящно сложенные на животе пальцы. Она казалась самым спокойным человеком на всей поляне.       Кабан вытолкнул меня вперёд.       — Ну, капитан! Толкай речь! Объясни им, почём фунт лиха!       Я стояла, чувствуя, как кастрюля на голове нагрелась от солнца и моих нервов. Весь взор двух армий, живой и не очень, был устремлён на меня. Агнесса слегка приподняла бровь в насмешливом жесте. Бесившем, но таком справедливом.       Я открыла было рот, и тут меня одолела паника — в голове белый шум, и я не понимала, что вообще говорить. Это рисковало стать самым позорным монологом капитана команды перед боем вообще в истории района. На Куликовскую битву точно не тянуло.       — Э-э-э… — протянула я.       — ГРОМЧЕ, СУКА, НЕ СЛЫШНО! — крикнул с нашей стороны тот же детина с выбритым виском.       — ТЫ ХУЛИ НА КАПИТАНА ОРЁШЬ?! — проорал Кабан, и это рисковало закончиться дракой среди своих ещё до начала боя.       Я ощутила, что сгораю со стыда. И поняла: если ничего не сделаю сейчас, это будет настоящим фиаско. В какой-то степени даже хорошо, что наши противники — тупые зомби, хоть ржать не будут.       Я сглотнула, попыталась ещё раз.       — Вы… вы должны остановиться…       Но тут меня перебил Димон, бывший в разы громче. Его тонкий, пронзительный голос прорезал воздух, полный злобной радости:       — Ебать тебя в рот, Курочка! В кастрюлечке! Готовься, скоро по жопе огребать будешь за свои косяки с нашим товаром, готовься!       Я чуть согнула одну ногу вперёд, и поморщилась, поглядывая в его сторону. Угроза была весомой, и подействовала значительно, чтобы у меня пропало желание участвовать во всём этом, и пожалеть, что я в принципе сюда пришла.       Его слова, такие приземлённые, такие бытовые на фоне всей этой эпической дури, сработали как спичка, брошенная в бочку с порохом.       Для наших гопников это было не оскорбление капитана. Это был вызов — прямой, понятный вызов, проверка на пацана. Крик «По жопе огребать будешь» в этой среде приравнялся к объявлению войны.       — АХ ТЫ СУКА! — заревел кто-то с нашего фланга. — НАШУ КУРИЦУ ОСКОРБЛЯЮТ!       Сомнительный способ заступиться, но и на том спасибо…       Короче, всё. Сигнал. Никаких больше речей.       С рёвом, лязгом кастрюль и дикими воплями наша орда ринулась вперёд. Навстречу им, беззвучно, но с пугающей синхронностью, двинулись зомбированные жители. Это было жуткое зрелище: с одной стороны — дикий, шумный хаос, с другой — безмолвная, упорядоченная стена.       Кабан схватил меня за плечо, его лицо сияло дикой радостью.       — Не робей, Курочка! Сегодня солдат! С песней!       И он, не отпуская, потащил меня за собой, прямо в самую гущу этого безумия.       — Кабан, нет! Я не хочу быть солдатом! — завопила я, но мой голос потонул в общем гвалте. Кастрюля на голове дребезжала, половник в руке казался бесполезной железякой. Я видела, как передо мной сошлись первые бойцы. Наш гопник с половником замахнулся на зомби-мужика. Тот даже не попытался уклониться. Половник со звоном ударил его по плечу, но мужик лишь качнулся и продолжил идти вперёд, пытаясь схватить нападающего. Рядом двое наших, в кастрюлях-шлемах, таранили двух зомби-подростков, сбивая их с ног.       И над всем этим столпотворением, на своей стороне поляны, стояла Агнесса. Она не шевелилась. Просто наблюдала. С той же улыбкой. Как будто смотрела интересный, но немного грубоватый спектакль. Участковый оглядывал поле битвы ожесточённой хищной ухмылкой. Димон и Кегля не вступали в драку, выжидали чего-то, и Агнесса что-то говорила Димону.       Я оказалась в эпицентре этого ада. Вокруг меня месились тела, летели удары, звенел металл. Кто-то толкнул меня в спину, я едва удержалась на ногах. Ремешок на моём поясе дёргался, как сумасшедший, но не бил — видимо, в такой ситуации даже он не мог решить, что считать непослушанием.       «Вот он, пик моей карьеры, — пронеслось в голове, отрезанное и ироничное, как всегда. — Капитан Сашка Курочкина ведёт армию гопников с кухонной утварью против зомби под предводительством колдуньи в чёрном платье. Битва добра и зла, ёб твою мать. Добро, прости господи, в кастрюле».       И пока я стояла, вжавшись в спину какого-то огромного пацана с противнем вместо щита, я поняла, что соскочить уже не получится. Придётся быть солдатом, как бы мне ни хотелось свалить поскорее.       Я сжала в руке свой половник-меч, и мысленно, от всей души, послала к чёрту Агнессу, Кабана, ремешок, этот район и всю эту ебучую, безумную, комедийно-драматическую жизнь.       Ожесточённая сюрреалистичная битва за район между зомби, колдунами и гопниками была в самом разгаре…