Волшебный ремешок

«Я держал в руках целый мир, но так и не смог удержать самого главного»       Хаос битвы нарастал. Хаос ожесточённой сюрреалистичной битвы за район между зомби, колдунами и гопниками, что была в самом разгаре…       Мир сузился до размеров этой проклятой поляны, задымлённой пылью, звоном металла и дикими воплями. Я металась из стороны в сторону, как перепуганная курица в клетке с бойцовыми петухами (ну, то есть в своём амплуа). Кастрюля на голове сползла набок, загораживая один глаз, а половник в руке казался не оружием, а каким-то унизительным аксессуаром для клоуна.       Вокруг творилось непотребство, достойное пера самого безумного сценариста. Наши гопники, эти «нормальные пацаны», действительно сражались. Сражались с остервенением, на которое, честно говоря, я их прежде не считала способными. Они лупили зомбированных соседей половниками, били кастрюлями по головам, пинали ногами. Но была одна жуткая деталь: зомби почти не реагировали на боль. Они падали от силы удара, но тут же поднимались. Медленно, неуклюже, но поднимались. И шли дальше. У одного мужика из носа текла кровь, глаз заплыл, а он всё шёл вперёд, с пустым взглядом, пытаясь схватить ближайшего гопника. Это было не как в кино — это было как в самом дрянном кошмаре: бездушные, неубиваемые куклы, которых только и можно, что отталкивать и сбивать с ног.       Я старалась держаться подальше от основного месива, но поляна не резиновая. И вот ко мне, покачиваясь, как маятник, начала приближаться женщина. Лет сорока, в простом ситцевом платьице в цветочек, какое носят на дачу. Такие же сандалии на босу ногу. Лицо — маска без мыслей. Она шла прямо на меня, вытянув руки, не то чтобы агрессивно, а скорее… как сомнамбула.       — Стойте! Остановитесь, пожалуйста! — заорала я, сжимая дрожащей рукой половник. — Э-э-э… я с мечом!       Конечно же, она не остановилась, её стеклянный взгляд был направлен куда-то сквозь меня. Шаг. Ещё шаг. От неё пахло стиральным порошком и чем-то сладко-приторным, как от перезревших фруктов. Я медленно пятилась назад, махала половником в тщетных попытках защититься, но женщина даже не моргнула, когда дырявый металл пронёсся в сантиметре от её носа.       Паника сжимала горло. Она была уже в двух шагах. Я зажмурилась, готовясь всё-таки ткнуть её этой дурацкой штукой в живот, но в этот момент сбоку налетел кто-то из наших. Здоровенный пацан в растянутой футболке с криком «Отошла нахуй!» плечом врезался в женщину. Та с глухим стуком упала на землю. Пацан, не задерживаясь, нанёс ей пару ударов кастрюлей по спине (звук был противный, приглушённый) и побежал дальше, к новой цели.       Я облегчённо выдохнула, дрожа всем телом. Но облегчение было преждевременным. Женщина на земле не затихла. Она, не издавая ни звука, подняла голову. Её взгляд, всё такой же пустой, снова нашёл меня. И затем, с жутковатой, ползучей скоростью, она начала двигаться ко мне. Не вставая. Просто поползла по пыльной траве, как огромная, нелепая гусеница в цветочном платье.       Я отпрыгнула назад, споткнулась о камень и чуть не упала. Она ползла. Упорно. Целенаправленно.       — Да отстань! — завопила я, но она была уже рядом. Я отвернулась на мгновение, чтобы найти путь к отступлению, и в этот момент почувствовала резкую, пронзительную боль в левой ягодице.       Это не было похоже на удар ремешка. Это было острее, примитивнее. Я дёрнулась вперёд и обернулась. Женщина, уцепившись одной рукой за край моих шорт, впилась мне прямо в мягкое место зубами. Через тонкую ткань джинсы я почувствовала давление челюстей.       — АЙ БЛЯТЬ! — заорала я на всю поляну, отскакивая и отрывая её хватку, отталкивая женщину кедами.       Задница горела и завывала от боли. Я побежала, не разбирая дороги, то и дело подпрыгивая от жгучей боли, придерживая кастрюлю на голове, пока не наткнулась на единственное более-менее укрытие — большой вонючий мусорный бак посреди поляны. Я шмыгнула за него без раздумий, прижалась спиной к липкому от чего-то металлу и, тяжело дыша, попыталась прийти в себя.       Бля, бля, бля… как же больно куснула! Меня укусила зомби-домохозяйка. В жопу. Это новое дно. Меня даже зомби кошмарить умудряются…       Бойня продолжалась. И тут я увидела нечто, что заставило меня на секунду забыть о боли в заднице. Группа наших гопников, человек пять, придумала новую тактику. Они схватили ещё один пустой мусорный бак, перевернули его и, как таран, взялись за края. С разбегу они несли эту вонючую железяку прямо на линию зомби. Зомби, натыкаясь на бак, падали, как кегли. Гопники, хохоча, шли дальше, очищая себе путь. Это было одновременно по-идиотски и гениально.       И глядя на них, на эту дикую, стихийную энергию, я всё больше входила в состояние шока. Они, эти туповатые, быдловатые пацаны, сейчас делали что-то. Пусть глупое, пусть бесперспективное, но они действовали. Они были заряжены. А я, их якобы «капитан», пряталась за мусоркой с укушенной задницей и кастрюлей на голове. Лидер из меня был хуже некуда.       Почему-то в такой тупой момент я вспомнила о маме, о её вечной энергии, которую не смогли задавить никакие ебучие колдуны, в отличие от меня… Эх, мама…       В этот момент в кармане шорт завибрировал телефон. Я дрожащей рукой вытащила его. Юля.       — Алло? — я прижала телефон к уху, стараясь перекрыть шум битвы. Пыталась говорить тише, чтобы меня не спалили какие-нибудь зомби, но голос то и дело рисковал перейти в истерику.       — Саш, ну где вы там? — голос Юльки звучал взволнованно, но в нём не было и половины той паники, которая царила у меня в душе.       — Я… мы… да тут пиздец! — вырвалось у меня. — Мы на поляне, тут битва! Гопники против зомби! И Агнесса тут, и участковый, и эти… эти… Димон с Кеглей! ЭТО ПИЗДЕЦ, ЮЛЬ!       Всё-таки не выдержала.       — Да уж, у тебя всё как обычно, — иронично подметила Юля.       Мне было вообще не до этих приколов. Где-то неподалёку очередной бритоголовый гопник с разбегу налетел на зомби, и я вздрогнула.       — ВООБЩЕ НЕ СМЕШНО! СКАЖИ, ЧТО ВЫ НАШЛИ ЧТО-НИБУДЬ!       — Ну… не совсем… Макс задолбался, и больше не хочет искать, говорит, его в сон клонит.       Виноватый тон Юльки не спасал положение ни капли.       — ЧЕГО?! ВЫ ЖЕ ОБЕЩАЛИ!       — Но мне идея в голову пришла! — затараторила Юля, пытаясь сбавить обороты ситуации. — Агнесса же самоуверенная до чёртиков, да? Смотрит на всех свысока. Как на букашек.       Ещё бы, мы ж для неё и есть букашки.       — Так может… использовать это? Сделать тебя приманкой. Ты выйдешь, привлечёшь её внимание, начнёшь что-то говорить, умолять, отвлекать… а кто-то другой сзади или сбоку нанесёт удар исподтишка. Пока она зациклена на тебе. Как думаешь?       Я замерла. В ушах зазвенела тишина, хотя вокруг вовсю гремел ад.       — Чего?! — выдавила я с выпученными от шока глазами. — Юлька, ты нормальная?! Она же меня в порошок сотрёт с первого взгляда! Или превратит в таракана! Или просто прикажет ремешку забить мою жопу до смерти! Нет, нет, нет и ещё раз нет!       — Но, Саш…       — Нет!       Я почти кричала в трубку, когда сбоку ко мне подсел Кабан. Он был в поту, тяжело дышал, но выглядел бодрячком, на своей волне, будто только что с утренней пробежки, а не из массовой драки.       — Чё сидишь, капитан? — весело спросил он, хитро прищурившись. — Медали ждёшь? Так их после боя дают!       — Юль, я перезвоню, — быстро бросила я в трубку и отключила звонок, сунула телефон в карман шорт. — Э-э-э… я обдумываю.       Я неловко хихикнула, стараясь не выдавать своего страха, что Кабан снова отправит меня на линию фронта.       — И чё надумала?       — А? — я попыталась выиграть время этим вопросом, но эта затея изначально была обречена на провал. Я с нервным видом принялась накручивать волосы на палец, и понимая, что даже когда Кабан мой подчинённый, я всё равно не выдерживаю его давления, замялась, и принялась объяснять, сбивчиво, надеясь, что идея покажется ему столь же идиотской, как и мне. — Тут… Юлька звонила… говорит, в общем… предлагает сделать меня приманкой для Агнессы. Чтобы я её отвлекала, а кто-то… ударил сзади…       Я надеялась услышать что-то в духе «Курочка, у тебя чё, мозги на солнце напеклись?», но Кабан, как назло, посмотрел на меня с такой довольной и широкой улыбкой, что от этого похолодело внутри.       — Вот это красава, могёшь когда хочешь, хвалю! — Кабан в качестве похвалы легонько стукнул ладонью по каске-кастрюле на моей голове, вынудив поморщиться. — Напролом, нахуй, наглость — второе счастье, так и надо, Курочка! Ты выходишь, начинаешь с ней трепаться про свою тяжкую долю, про маму, ревёшь… а я или ещё кто из пацанов — БАМ ей по башке чем-нибудь тяжёлым! Или в спину кирпичом!       У меня челюсть отвисла от его уверенности, как будто он планировал не убийство колдуньи, а розыгрыш однокурсницы в технаре, то бишь меня. Паника, которую я еле сдерживала, рванула наружу.       — Кабан, нет, ты не понял! Это же…       — Всё понял! — перебил он, хлопнув меня по плечу. — Терпи, Курочка. Ты сегодня солдат. Погнали!       — Кабанчик, я, я не могу! Я…       — Можешь, Сашка, можешь!       Кабан с пафосом военачальника, увидевшего, что командир всего отряда даёт слабину, не позволяет ему трусливо отсиживаться, схватил меня за плечи и насильно вынудил выглянуть из-за укрытия.       — Видишь, как пацаны наши дерутся? А капитан чё, прятаться будет? Непорядок! Западло так, так что давай, ноги шире и в бой!       Ужас происходящего достиг своих пределов безумия — я мчалась по полю боя с кастрюлей на голове и половником в руке, и в полной прострации переставляла ноги. Кабан рядом, как какой-нибудь сержант на плацу, или физрук на пробежке, командовал моими движениями, пока я уже вовсю задыхалась, осуществляя свой забег в сторону Агнессы через поляну.       — Левая! Правая! Левая! Правая! Давай, Курочка, с песней!       — Кабанчик… — на выдохе выдавила я, мысленно проклиная наши уроки физкультуры, шедшие ещё с первого курса техникума.       — Пой! — приказал Кабан, и в его голосе наконец прозвучала та самая строгая нота, после которой я рисковала отхватить по жопе.       Я внутренне завывала, но боялась ослушаться и открыла рот. Из него вырвался дрожащий, фальшивый звук. Я пыталась вспомнить хоть что-то патриотическое, что было бы хоть сколько-нибудь уместно для битвы гопников и зомби за район, и в голову полез лишь гимн. Тот самый, который мы напевали в школе на линейках.       — Рос-сиии-и-я свя-щенная на-а-ша держа-а-ва… — задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, надрывалась я.       —Громче! — скомандовал Кабан, двигаясь рядом и придерживая меня за плечо, чтоб не сбавляла темп. — Давай, не ной, а пой! С чувством, с гордостью!       Я повысила тон, но голос всё равно срывался. Я передвигала ногами, пела этот безумный гимн посреди поля боя, с кастрюлей на голове и половником в руке, ведомая гопником-сержантом. Сюрреализм достиг своего апогея. Кабан, удовлетворённый, кивал.       — Вот так, молодцом, Курочка! Дерзай, чуть-чуть осталось! Я щас вернусь, того урода завалю!       Кабан, увидев неподалёку какого-то зомбированного мужика, помчался в его сторону с явным намерением разобраться, и оставил меня одну.       Я остановилась, как вкопанная. Песня замерла у меня на губах. Я стояла, тяжело дыша, пот заливал глаза. Вокруг продолжалась бойня, но я оказалась в относительно спокойном пятне. Мысль была одна: «Бежать. Бежать сейчас, пока он не вернулся. К чёрту всё. К чёрту Кабана, гимн, эту битву…»       Я сделала шаг назад, намереваясь рвануть обратно к мусорке, к выходу с поляны, куда угодно… но не успела.       С двух сторон ко мне, как тени, приблизились двое. Высокий и худой, и приземистый и здоровый. Димон и Кегля. Они возникли словно из ниоткуда, и их взгляды были прикованы ко мне. Хищные. Довольные.       Я метнулась влево — Димон перекрыл путь с насмешливой ухмылкой. Я рванула вправо — Кегля, молча, просто шагнул вперёд, блокируя отступление. Я оказалась в кольце, и в панике оглядывалась по сторонам. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется через кастрюлю.       — Ну здарова, Курочка, — заговорил Димон своим тонким, противным голоском. — Набегалась? Время, как говорил классик, платить по счетам. Щас за товар наш будешь отрабатывать.       Слова не шли из меня, от ужаса перехватывало дыхание. Я сжимала половник так, что пальцы побелели.       — Ремешок! — скомандовал Димон наглым тоном, поглядев на мой пояс. — Вдарь-ка ей посильнее, чтоб запомнила.       ШЛЁП, НАХУЙ!       Шлепок вышел сокрушительным и заставил меня выпучить глаза. Не предупреждающий нихуя, а карающий. Ремешок прошёлся по моей многострадальной заднице с такой силой, что я подпрыгнула на месте, издав нечеловеческий вопль:       — А-А-А, БЛЯ-Я-ЯДЬ!!! ХОРОШ!       — Ещё! — весело приказал Димон.       ШЛЁП, ЕБАТЬ!       Новая волна огненной боли пронзила меня. Я завизжала ещё громче, глаза готовы были уже вылететь из орбит от напряжения. Унижение смешалось с адской мукой. Я позорно прыгала на месте, пытаясь смягчить удар, но ремешок бил точно и безжалостно.       — Давай, давай! — подбадривал Димон, обнажая всю свою любовь к садизму, а Кегля молча наблюдал, и на его хмурой роже тоже играла ухмылка.       И тут во мне что-то перегорело. Отчаяние, боль, унижение — всё это слилось в один яростный, безумный выплеск. Я перестала кричать от боли. Я заорала от ярости. Не на Димона. На ремешок.       — ТЫ, БЛЯТЬ, САДИСТ ЛЕТАЮЩИЙ, КОЖАНЫЙ! — выкрикнула я не своим, надрывающимся голосом. — ЭТО ЖЕ НАШ ШАНС! ШАНС ПЕРЕСТАТЬ ТЕРПЕТЬ ЭТОТ ПРОИЗВОЛ! ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС СТЕРПИШЬ И НЕ БУДЕШЬ РЫПАТЬСЯ — ОНИ ТЕБЯ В ИТОГЕ ПОРЕЖУТ НА ЛОСКУТЫ! ПОНИМАЕШЬ?! НА ЛОСКУТЫ! И ВЫБРОСЯТ В ЭТУ ЖЕ МУСОРКУ! ТЫ ХОЧЕШЬ ТАК?!       Я кричала, надеясь из последних сил, что он хоть что-то поймёт. Пыталась достучаться хоть до чего-то. Ремешок на мгновение замер, как бы обдумывая мои слова. Димон же расхохотался.       — Зырь, Кегля, уговаривает! Мило-то как! Слышь, ремешок, пропиши этой дуре ещё разок, для закрепления!       Снова ШЛЕПОК, СУКА!       Ответ был красноречивым. Ремешок выбрал сторону. Старую, проверенную. Сторону силы и контракта. Новая волна боли пронзила меня, и я снова заорала матом, уже не стесняясь, на всю поляну, поливая всех и вся трёхэтажным русским матом, в котором сплелись и отчаяние, и ненависть, и адская физическая мука.       — АХ ТЫ… БЛЯ, ПРЕДАТЕЛЬ ЕБУЧИЙ, СУКА, КАК МОЖНО ТАК ХУЯРИТЬ-ТО, БЛЯТЬ?!       И в этот самый момент, когда я уже почти смирилась с тем, что меня сейчас запорют до полусмерти прямо здесь, сзади к Димону, как чёрт из табакерки, подлетел Макс.       Он прибежал откуда-то с края поляны, лицо перекошено злобой. Мой бюджетный пивной рыцарь примчался в последний момент, немного запоздав — на деле конкретно так запоздав — и не то решил спасти меня, не то у него кулаки чесались поучаствовать в драчке. Без лишних слов он с размаху прыгнул Димонычу на спину, обхватил его за шею своими здоровенными ручищами и начал душить.       — Ах, сука… — выдавил из себя Димон, потеряв дар речи и начав барахтаться. Он походил сейчас на длинное насекомое, которое никак не может извернуться.       Кегля, увидев это, нахмурился ещё сильнее, взгляд стал ещё более диким. Он немного медлил — я вдруг вспомнила, как на даче, когда я пряталась под кроватью, он наговаривал на своего дружка. Жажда закрепить за собой первенство брала над ним верх.       И всё-таки — даже такой примат понял, что надо действовать, чтобы и ему не досталось. Он прожёг меня взглядом, от которого похолодело, а жопа затряслась от напряжения, и уверенно двинулся ко мне, по-прежнему крутя ключи в руке.       Я стояла перед ним в кастрюле. С половником. Ремешок застыл прямо в воздухе, ожидая нового приказа, ожидая прописать мне за мат или неповиновение. Кегля приближался, и его молчаливая фигура была сейчас в десятки раз страшнее болтливого Димона.       Я сжимала половник. Мозг отказывался работать. Что делать? Ударить? Бежать? Упасть и притвориться мёртвой? Я застыла, как кролик перед удавом.       И тут, как гром среди ясного неба, сбоку в Кеглю врезался Кабан. Он подбежал с разгона и с криком «Не зевай, толстожопый!» бросился ему в ноги, используя свой борцовский приём. Кегля, хоть и здоровый, позволил застать себя врасплох, не ожидал такой прыти от низкорослого противника, пошатнулся и грохнулся наземь. Тем не менее, он попытался оказать сопротивление — даже лёжа на земле, то и дело пытался схватить Кабана за шею и взять в отместку на удушающий, но Кабан слишком ловко отбивался от его хватки. Между ними завязалась борьба, два здоровых, сильных парня, один молчаливый и хмурый, другой шумный и яростный.       Я стояла как вкопанная, наблюдая за схваткой Кабана с Кеглей, и в этот момент на меня снова налетел зомби. Но на этот раз — типичный синяк с нашего района, пузатый пропитый мужик лет сорока, у которого вся рожа давно заплыла. Он навалился своим весом, и я с криком плюхнулась на спину, а он придавил меня сверху.       — Бля-я-я-я… — заскулила я от боли.       Этот мерзкий мужичок-алкоголик потянулся ко мне зубами, и я сделала единственное, до чего додумалась — выставила перед собой половник как единственную преграду. Пытаться скинуть с себя зомби-алкоголика было бы провальной затеей. Он впился зубами в металл половника, раздался противный скрежет зубов по алюминию. Он яростно тряс головой, пытаясь вырвать «оружие» из моих рук зубами.       И тут произошло нечто неожиданное. Летавший в воздухе ремешок, совсем недавно наказывавший меня, вдруг подлетел, извиваясь как змея, и обмотался вокруг шеи зомбированного алкоголика. С силой дёрнул — зомби захрипел, его челюсти разжались. Ремешок поднял зомби в воздух, буквально оторвав от меня, и они взмыли в нескольких метрах над землёй. Алкоголику хоть бы хны, по-прежнему рычал и мычал, а я вот задумалась, что силы в ремешке хоть отбавляй, раз такую тушу поднял.       Ремешок с силой отшвырнул здоровяка в сторону, на приличное расстояние за пределы нашей схватки. Я всё ещё чувствовала боль в теле после того, как меня придавили, не без труда, но всё же подняла голову. Картина была такая: Макс, сидя верхом на уже почти бездыханном Димоне, методично долбил его кулаками по лицу. Кабан с Кеглей, оба несколько выдохшиеся, из последних сил пытались бороться, и казалось, что ещё чуть-чуть, и кто-то из них точно свалится. Кабан додумался сделать подсечку ногой, и Кегля не выдержал этого напряжённого поединка и всё-таки упал. Вокруг них, на всём поле, продолжалась общая свалка, так как зомби не сдавались.       — Ре… ремень… — прохрипел Димон, и меня охватила новая волна паники, а глаза полезли на лоб. Благо, Макс додумался прижать его рот ладонью до того, как он отдаст какой-нибудь приказ.       — Рыло закрыл, блять! — проревел Макс. — Саш, чё делать?       Я поднялась, чувствуя, как меня всю трясёт. Лихорадочно соображала. Контракт!       — У Димона! — выкрикнула я. — У него должен быть контракт! Магический!       Макс прописал Димону леща, чтоб не рыпался, и совсем скоро в самом деле вытащил у него из кармана свёрнутый вчетверо магический контракт. У меня застучало сердце.       — Кровь! — выкрикнула я на эмоциях пожалуй слишком резко. — Нужна кровь хозяина, чтобы разорвать контракт! Его кровь!       По всему лицу Димона была размазана кровь, этого добра было навалом. Макс, недолго думая, размазал пальцем кровь с его лица по контракту. Непонятно, произошло ли что-то, но ремешок грохнулся в траву, перестав быть летающим. Так, будто он самый обычный ремешок.       Воспитатель, бля, ебучий, с обидой подумала я.       Пока я приходила в себя, рядом началось какое-то непотребное братание — вспотевший после борьбы Кабан и жутко довольный здоровяк Макс неожиданно спелись.       — Видал, как я жирного на прогиб бросил? — с довольным видом похвастался Кабан. — Он весь покраснел как помидор!       — А я этого, длинного, душил, душил, думал, щас лопнет как перезрелый арбуз.       Вот же блядь, пронеслось у меня в голове. Худшее, что могло бы случиться. Они теперь друзья. Два идиота, объединённые любовью к мордобою и тупой браваде. Теперь они будут вдвоём кошмарить меня, вместе выдумывать идиотские клички и ржать своим поросячьим смехом. Это конец. Апокалипсис лично для меня наступил прямо сейчас.       Я стояла, с нервным видом переминаясь с ноги на ногу. Каждое движение отзывалось острой, пульсирующей болью в заднице. А эти двое праздновали, и с этим нужно было что-то поделать.       — Эй, — я попыталась встрять. — Эй, аллё! У нас тут так-то магическая битва идёт, зомби вокруг, нам не до тёплых объятий!       Кабан махнул рукой, не отрывая довольного взгляда от нового друга по душевной близости.       — Да не кипятись, Курочка. Уже, считай, победили.       — Ага, внатуре, — поддакнул Макс, к моему ужасу. — Щас и остальным наваляем…       Вдруг недалеко от нас раздался взрыв — не оглушительный «бабах», а скорее глухой, сдавленный, как будто огромный пузырь лопнул под землёй. Кусок дерна и земли размером с табуретку взметнулся вверх от земли и разлетелся комьями.       — Чё за хуйня? — выдавил Макс.       Второй взрыв грянул ближе, метрах в пяти. Земля выбросила фонтанчиком пыль и мелкие камушки, которые засыпали нас. Я вскрикнула, пригнувшись. По поляне, то тут, то там, начали вздыматься такие же мини-фонтаны грязи. Зомбированные люди, попадая в эпицентр, просто падали, сбитые с ног, но не раненные — магия явно была не на убийство, а на устрашение и хаос. Наши гопники, которые только что храбро лупили зомби половниками, теперь озирались с диким недоумением.       — ЕБАТЬ ВЬЕТНАМ НАХУЙ! — проорал Кабан, пригнув голову и оглядываясь, как полевой командир под артобстрелом. — Это чё, мины?       — Это магия! — закричала я, сердце колотилось как бешеное.       Мы увидели, как в нашу сторону неспешной, уверенной походкой движется участковый — видать, следующий, кого послала Агнесса после провала этих двоих идиотов. Его лицо, прежде подхалимское и услужливое, теперь выражало дикую, злобную и холодную концентрацию. Всякий раз, когда вблизи раздавался взрыв, его пальцы дёргались в такт, и нечего было гадать, кто был виновником. Кто получил в наследие силу Бальтазара.       — Ебать, он чё, волшебник? — спросил Макс, также застывший на месте.       — Проклятый… — поправила я дрогнувшим голосом. — Один из… слуг Бальтазара.       Гопники вокруг, видя, что привычные методы — махание половниками и крики — не работают против подземных взрывов, начали терять боевой пыл. Они кучковались, неуверенно оглядываясь, потихоньку отступали к краю поляны. Дисциплина рушилась на глазах.       И тут один из взрывов рванул буквально в полуметре от Макса. Его не задело, но ударная волна, словно невидимая лапа, сбила его с ног. Он отлетел на пару метров, ударился головой об землю и затих, не двигаясь.       — Макс! — крикнула я в панике.       Участковый был уже довольно близко. Я с растерянным видом поглядела на Кабана, сдав позиции как капитан. Гопник сразу скомандовал, хлопнув меня по оголённому плечу.       — Не зевай, потащили его в укрытие! К мусорке!       Мы схватили безвольное тело Макса — бля, какой он тяжёлый — и потащили его, спотыкаясь, к тому же мусорному баку, за которым я недавно отсиживалась. Но мы не успели сделать и трёх шагов, как участковый слегка шевельнул пальцами.       Мусорный бак… смялся. Как будто кто-то сжал ладонями пластиковый стаканчик, смял его, точно также произошло с металлическим баком. Скомканная железяка оторвалась вдруг от земли и взмыла в воздух на пять метров, где и зависла, медленно вращаясь. Готовая в любой момент рухнуть, так что оставаться здесь было небезопасно.       — Надо этому гандону ебальник разбить, — поделился со мной своим планом Кабан.       Он уже собирался бросить меня с телом Макса и пойти с кулаками на участкового — надо признать, смелости ему не занимать — но я инстинктивно схватила его за рукав футболки.       — Кабан, стой! Он же… он же Проклятый. Он тебя взорвёт, как тот кусок земли.       — А я быстрее! Я ему такого леща влеплю, что все заклинания из башки вылетят.       Участковый уже был в десяти шагах от нас, и наконец-то перестал вызывать взрывы. Теперь он стоял и смотрел. Взгляд его остановился, конечно же, на мне.       — Кажется, игры в солдатиков закончились, — насмешливо проговорил он.       Я отпустила рукав Кабана и повернулась в сторону Проклятого. Просто хотелось взглянуть ему в глаза, как какой-то необъяснимый вызов. Я ненавидела его — не так, как Кабана или даже Бальтазара, даже деда — я ненавидела его совершенно другой ненавистью. За то, как он по ходу всей этой безумной истории усложнял мне жизнь, как поставил на учёт, когда мне было семнадцать, как обманом выкрал сокровища моего отца, как пережил все чистки, все битвы, и остался чистеньким. Самый мерзкий и отвратительный из них. Он выжил, когда погибла мама, и был напрямую повинен в её смерти. Лицемерный, подстраивающийся под сильных мира сего ублюдок.       Кричать и материться, однако, было бесполезно. Сила была на его стороне. Оставалось только одно. Слабое, ничтожное, унизительное, но последнее, что было.       — Вы… вы же умный, — начала я, голос дрожал, но я заставила себя говорить, напоминая, что здесь Макс, что участковый может убить нас всех в любой момент. — Вы пережили всех. Бальтазара. Феликса с Беатрис. Других Проклятых. Вы умеете выживать. И вы действительно думаете, что у вас с ней есть будущее?       — О чём ты? — устало и без интереса вопросил участковый.       — Вы ведь, ну, будете ей подчиняться, будете на вторых ролях, — я аккуратно подыскивала слова. — А вы ведь достойны большего. Вы же можете королём стать, а будете при ней, ну… слугой.       Я говорила сбивчиво, глотая слова, пытаясь вложить в них хоть какую-то убедительность. Я играла на его очевидном тщеславии, на его желании быть не просто выжившим, а победителем.       Участковый слушал некоторое время, в глазах мелькала искорка интереса и расчёта. Эти секунды, что он размышлял, они были самыми долгими в моей жизни.       А потом он улыбнулся. Той самой лицемерной, мерзкой и хитрой улыбкой.       — Ценю тебя за то, что ты дочь Бальтазара, у меня тоже есть честь. Но его ума тебе не хватает. — Он цокнул языком. — Ты что, действительно думала, что такие дешёвые попытки сыграть на амбициях сработают на том, кто пережил несколько смен власти? Я выбрал сторону силы. Реальной, абсолютной силы. Агнесса — это сила. А вы… вы неудачники. Сборище неудачников, играющих в героев. Ваш план был также провален, как и всё в вашей жизни. Жалко.       Его слова ударили больнее любого взрыва. Потому что в них была правда, голая, неприкрытая ничем правда. Мы действительно были сборищем неудачников, а я самой главной неудачницей. Все наши потуги действительно выглядели жалко.       Вдруг вблизи материализовалась Агнесса. Участковый почтительно отступил в сторону, склонив голову, но в глазах что-то мелькнуло. Агнесса прошла мимо него, не удостоив взглядом. Её глаза, тёмные и бездонные, были прикованы ко мне.       — Какое милое зрелище, — проговорила она, и в её голосе прозвучала странная, извращённая нежность. — Но, думаю, пора показать тебе нечто более… наглядное.       Меня охватила леденящая паника. Такая, от которой немеют конечности и перехватывает дыхание. Я попыталась отступить, но ноги не слушались. Агнесса подступила ближе и коснулась холодными пальцами моей щеки. Мир вокруг поплыл…       Когда сознание вернулось, я стояла в комнате. В своей комнате. Той самой, в маминой квартире, где я жила до того, как всё полетело в тартарары. Комната была… пустой. Не в смысле, что там не было мебели. Она была. Старый шкаф, кровать, стол. Но на них не было ничего личного. Ни плакатов, ни разбросанной одежды, ни книг. Словно комната ожидания. Или комната, из которой только что вынесли покойника. За окном — густая, непроглядная ночь. Ни звёзд, ни фонарей. Только тьма.       Я была одна. Нет, не одна.       Агнесса стояла у окна, спиной ко мне, рассматривая что-то в темноте. Она произнесла тихо, не поворачиваясь:       — Я хочу показать тебе ту жизнь, которая была бы, не будь в ней всяких волшебных ремешков, колдунов и магии. Твою жизнь. Знаешь, кем бы ты была?       Её слова висели в тихом душном воздухе комнаты, как дым. У меня застучало сердце, и я по-прежнему не могла пошевелиться.       — Глуповатая технарская тусовщица, которая так и не задумалась о жизни. О будущем. Которую постоянно прессовали местные гопники, будь то Кабан, будь Димон с Кеглей, или кто-то ещё. Бесконечный цикл. Та, кто никогда не вырвется из этой убогой, примитивной жизни. Вот кто ты, Саша Курочкина.       Агнесса посмотрела на меня, и её лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора — прекрасным и бездушным. За окном, со двора, доносились крики и смех пьяной компании.       — Подойди. — Приказным тоном сказала колдунья.       Я подчинилась, и мы обе остановились у окна. Я поморщилась, глядя на то, что там. На улице уже была ночь — летняя ночь — и у скамейки в нашем дворе тусовалась компания. Взрослые парни в спортивных костюмах, пара девчонок с сигаретами, одна из которых сильно похожа на мою бывшую соседку Ниночку в коротком белом платье. А другая похожа на меня… только повзрослее. Постарше.       — Тебе здесь двадцать пять, Саша. Как видишь, немногое изменилось. — Иронично подметила Агнесса.       Рыжеволосая девушка у скамейки в самом деле не сильно-то отличалась от меня — беззаботный, несколько глуповатый взгляд, та же белая кофта с оголёнными плечами, короткие джинсовые шорты и белые кеды. Стоит, переминается с ноги на ногу и хихикает над тупыми шутками гопников из компании.       — Вить, стрельни-ка сижку по-братски, — пропела та взрослая Саша одному из гопников.       Тот специально неспешно достал пачку, потряс её и вытащил одну, но чтобы подразнить, не отдал, а зажал между пальцев.       — А мне чё за это будет, Курочка?       25-летняя Саша глуповато хихикнула, играя в «милую дурочку», и пропела:       — Ну бля, Вить, ну хорош уже, курить пиздец как хочется. Ну пожа-а-алуйста!       Тот самый бородатый Витя со смехом бросил ей сигарету, прямо как кость собачке. Саша, почти роняя, поймала, жадно закурила, затягиваясь так, словно это был глоток воздуха после долгой жажды.       Агнесса стояла рядом со мной в тёмной комнате, которая сейчас казалась закрытым гробом. Колдунья с неподдельным презрением хмыкнула. Её голос в тишине комнаты звучал глухо.       — Для кого-то это — районная романтика. Тёплые посиделки. По мне же, так выглядит отвратительно жалко. Это не жизнь. Это существование муравьёв, которых необходимо поскорее растоптать.       Я смотрела на ту взрослую версию себя, и узнавала слишком сильно. Меня остро прожигало осознание того, что мои вечные оправдания о том, что ещё немного, и жизнь моя точно изменится, довели меня до подобного. До того, что в свои двадцать пять я оказалась там, у скамейки с очередной пьяной компанией, всё также кося под дурочку и вымаливая сигаретку.       — Это не всё, — сказала Агнесса без намёка на радость.       Она повернулась от окна, и, повернувшись за ней следом, я увидела, что в центре комнаты теперь стоит детская коляска. Старая, потрёпанная. В комнату вошла женщина — слишком уж похожая на меня, но теперь явно взрослее.       — Тут тебе тридцать, — тихо проговорила колдунья, наклонившись к моему уху.       На тридцатилетней Саше Курочкиной была белая короткая сорочка и домашние тапочки, и здоровые, но гладкие ножки теперь уже начали отдаваться жировыми выделениями. Теперь оправдания о мясистой заднице переставали работать. Красота, данная от природы и мамы, всё ещё была, но постепенно начинала увядать, и алкоголь с сигаретами всё же потихоньку оказывали своё влияние.       Тридцатилетняя Саша подошла к коляске, покачала её, что-то неразборчиво прошептала, потом, убедившись, что ребёнок спит, потянулась к подоконнику, где лежала пачка сигарет и зажигалка. Она закурила, стоя у окна, и её лицо в отблеске зажигалки было измождённым. Я наконец-то увидела, что оно старело не от возраста, а от безысходности.       — Залетела по пьяни от очередного гопника, как мило. — Проговорила Агнесса. — Расписались. Ребёнок. Ни образования. Ни карьеры. Ни будущего. Только этот двор, эта скамейка, этот глухой район, который по-хорошему нужно сравнять с землёй. Эта пачка сигарет и вечный запах безнадёги. Вот он, твой потенциал, Саша Курочкина. Вот что ты стоишь без стороннего вмешательства.       Я чувствовала, как почва уходит из под ног. Не физически, а метафизически. Всё, во что я пыталась верить — что я хоть что-то могу, что моя жизнь, пусть и через жопу, но всё же моя, и в ней есть что-то ценное — рассыпалось в прах под холодным, неоспоримым взглядом Агнессы. Она показывала мне не ужасы. Она показывала мне банальность. Убогую, серую, безнадёжную банальность моего возможного существования. И это было страшнее любого монстра.       Я была муравьём. Крошечным, ничтожным существом, ползающим в своём муравейнике, и думающим, что его борьба за крошку хлеба — это великая битва. А Агнесса… она была богом этого мира, пусть и безумным богом, той, кто способна раздавить муравейник одним движением. И смотреть на него со скукой.       Я молчала, не в силах что-то сказать. Мне казалось, это раздавит меня окончательно. Признание, что вся моя жизнь была жалкой. Будь я хоть дочерью могучего Бальтазара, будь хоть обычной технарской простушкой.       Агнесса продолжала:       — Таких муравьёв — миллиарды. Вы недостойны называться жизнью. Вы — сырьё. Шум. Фон.       Но где-то в глубине, под грудой этого подавляющего отчаяния, тлела искра. Маленькая, глупая, упрямая искра. Искра, которая помнила маму. Помнила её смех, её пирожки, её руки. Помнила, как она, простая женщина с нашего района, билась с колдунами и не сдавалась. Искра, которая ненавидела Агнессу не только за то, что она могущественная колдунья, а за то, что она посмела назвать жизнь мамы — и мою, какая бы она ни была — ничтожной.       — Но альтернатива-то какая? — прошептала я, поднимая на неё глаза. — Мир, где ты всех поработишь? Где все станут такими же… пустыми? Как зомби? Или как скот на убой?       Агнесса улыбнулась. Широко. И в этой улыбке не было злобы. Было… интеллектуальное превосходство.       — Дорогая Сашенька, они уже скот. Они живут по животным устоям: пожрать, потрахаться, поспать, подраться. Я лишь придам этому порядок. Эффективность. Я избавлю их от иллюзий выбора, от мук бессмысленного существования. Это милосердие.       Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была реальной. Островком реальности в этом кошмарном сне. Изнутри меня одолевало очень давящее чувство.       — Нет, — сказала я твёрже. — Это не милосердие. Это твоя забава. Тебе просто скучно, и ты решила устроить себе игру в божество. Как с ремешком. Ты любишь смотреть, как муравьи корчатся и гибнут в муках.       Агнесса хмыкнула, издала сардонический смешок.       — Таков естественный порядок вещей, Сашенька. Сильный пожирает слабого. Для тебя это безумие? Но таким безумным мир и был до Бальтазара. И тогда никому ещё не приходило в голову называть это безумным.       — А почему ты… согласилась поделиться силой с моим отцом? — тихо спросила я, стараясь не смотреть в сторону Агнессы. Было слишком тошно. Вместо этого смотрела в спину тридцатилетней курившей Саши Курочкиной, но пустота никуда не девалась.       — С ним было весело — вот и вся причина. Мне было интересно, чего он сможет добиться, и мы заключили спор. Азарт — самое весёлое, что было в мире. Ты напомнила мне его: такая же глупая, такая же наивная, и с тобой также весело. Поэтому я давала тебе шансы на споры со мной.       — Ну так… дай ещё раз. — Тихо проговорила я, ощущая, как боль режет ладони от острия ногтей.       Главный секрет азартного спора, вспомнила я объяснение Бальтазара. То, что с каждым разом ты повышаешь ставки. До предела. И рано или поздно побеждаешь.       Брови Агнессы слегка поползли вверх. Удивление? Интерес? Мне уже было плевать.       — Ты так уверена в моей никчёмности? — продолжила я, и в голосе зазвучали нотки очень старого, саркастического вызова. — Уверена, что без твоего ремешка, без всей этой магии я была бы полным нулём?       — Я показала тебе.       — Ты показала мне один вариант. Самый херовый! А я… — я выпрямилась, готовая рыпнуться в самый последний раз. — Я предлагаю спор.       В комнате повисла тишина. Даже за окном — словно бы по воле Агнессы — замерла та, другая жизнь.       — Спор? — Агнесса произнесла это слово так, будто я предложила ей посоревноваться в поедании грязи.       — Да. Ты говоришь, что у меня ничего не получится без твоего вмешательства? Что я обречена на эту… банальность? Ладно. Дай мне шанс. Без ремешка. Без твоей магии. Без всего этого… — я кивком указала в сторону коляски, — я попытаюсь. Попытаюсь вырваться. Сделать что-то. Обустроить свою жизнь. А ты… ты откажешься от своего плана. Не будешь порабощать мир. Хотя бы на время нашего спора.       Агнесса рассмеялась. Это был красивый, мелодичный смех, и он был в тысячу раз страшнее любого крика.       — О, какая прелесть! Наивность, граничащая с идиотизмом! Ты и впрямь глупая, Саша Курочкина. Ты предлагаешь мне поставить на кон судьбу вселенной… на твою способность «обустроить жизнь»? Милая девочка, у тебя даже на сигареты денег не хватает. Ты потеряла всё, даже эту квартиру.       Её слова жгли, но я не отступала.       — А ты боишься? Боишься проиграть муравью? Или тебе просто неинтересно, если нельзя сразу всех раздавить? Может, ты не такая уж и всемогущая, если боишься маленькой ставки?       — Скучно. — Хмыкнула Агнесса. — Чего ради мне идти на условия какой-то глупой девчонки, которая уже и так проиграла всё?       — Потому что… это весело.       Я играла с огнём. Но другого выхода не было. Это была последняя, отчаянная попытка что-то изменить.       Агнесса же перестала смеяться. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах плескалось что-то сложное: любопытство, раздражение, азарт. Да, азарт. Как у игрока, которому предлагают поставить целое состояние на то, что блоха перепрыгнет через барьер.       — Ставки, — наконец сказала она, и её голос приобрёл демонический оттенок, — должны быть равными. Ты ставишь на кон свою попытку. Скучно. Я же ставлю на кон целую вселенную. Нет, так не пойдёт.       Она подошла ко мне вплотную. Я ощутила дрожь по всему телу.       — Вот новые условия. Ты пытаешься. Без магии. Без помощи волшебных артефактов. Без прямого вмешательства высших сил. Ты должна добиться чего-то… значительного. Хотя бы по твоим человеческим меркам. Неважно, денег, славы, власти, «счастья» так называемого. Что-то, что вырвет тебя из этой трясины раз и навсегда. У тебя есть… ну, скажем, десять лет. И если через десять лет ты будешь всё той же Сашей Курочкиной у подъезда с просьбой «стрельни сигаретку» — то я не просто порабощу ваш мир. Я смету твой район с лица земли, растопчу как муравейник. И порабощу целую вселенную. Вселенная, в которой такие, как ты, считают, что их борьба что-то значит, не заслуживает существования. Согласна?       Меня бросило в ледяной пот. Поспорить на целую вселенную. Порабощение всех и вся. Из-за меня, из-за моей неудачи.       Это был не спор. Это был безумный, чудовищный приговор, вынесенный всему сущему. И судьёй в нём назначалась я.       Я хотела отказаться. Хотела закричать, что это бред. Но слова застряли в горле. Я смотрела в её тёмные глаза и видела, что она не шутит. Для неё это была игра. Игра с правилами, которые ей казались честными. И если я откажусь сейчас, она просто уничтожит всё здесь и сейчас. Потому что ей стало скучно.       А если соглашусь… будет отсрочка. Десять лет. Десять лет на то, чтобы попытаться доказать… что я не муравей. Что моя жизнь, пусть убогая и нелепая, всё же чего-то стоит. Это был выбор между немедленной гибелью и гибелью отсроченной, с микроскопическим шансом на чудо.       Я закрыла глаза. Вспомнила маму. Её улыбку. Её стремление и готовность рыпаться, которых недоставало мне все последние годы.       Я открыла глаза.       — Согласна.       Слово повисло в пустой комнате. Агнесса улыбнулась. Это была улыбка победителя, который только что заключил пари, исход которого для него предрешён.       — Отлично, — прошептала она. — Игра началась. Проснись, Саша Курочкина. И попробуй не разочаровать меня… слишком быстро.       Тёмная комната, окно, призраки возможных жизней — всё это поплыло, закрутилось и рассыпалось, как карточный домик.       Слово «согласна» ещё вибрировало где-то на границе между мыслью и реальностью, когда мир с грохотом обрушился обратно.       Не плавное возвращение, а резкий, болезненный толчок, как будто меня выкинули из лифта на полном ходу. Звуки — рёв, звон, крики — ворвались в уши оглушительной агонией. Запахи — пыль, пот, кровь, магия — ударили в нос. Я качнулась, едва удержавшись на ногах. Кастрюля, всё ещё надетая на голову, гулко звякнула.       Перед глазами всё ещё стояла тёмная комната и улыбка Агнессы, но теперь они накладывались на реальную картину: поле боя, затихающая свалка, бездыханный Макс у моих ног, Кабан, готовый в любой момент ворваться в бой, и участковый, стоящий в десяти метрах с тем же слащаво-презрительным выражением.       Агнесса, настоящая, стояла чуть поодаль. На её лице застыла лёгкая, задумчивая улыбка — отголосок той, что была в моей голове. Она казалась отрешённой, погружённой в только что заключённую сделку, её взгляд был направлен куда-то сквозь происходящее.       Именно этим моментом отвлечённости и решил воспользоваться участковый.       Я увидела, как его лицо исказила не привычная подхалимская маска, а гримаса дикой, накопленной за сотни лет служения и выживания злобы. В его глазах вспыхнула алая искра. Он не стал произносить заклинание. Он просто вскинул руки, сведя пальцы в коготь, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый крик, полный такой ненависти, что у меня по коже побежали мурашки.       От его рук метнулась не волна силы, не взрыв — а тонкая, почти невидимая игла тёмно-багровой энергии. Она пронзила воздух с шипением раскалённого металла и вонзилась Агнессе прямо между лопаток.       Это не было грандиозным, эпическим ударом. Это был удар палача. Точечный. Расчётливый. Использующий её миг расслабленности.       Агнесса вздрогнула. Её спина выгнулась. Она не закричала. Из её горла вырвался скорее удивлённый, резкий выдох. Она медленно, очень медленно обернулась. На её прекрасном лице не было боли. Было лишь глубочайшее, леденящее изумление. Из места, куда вошла игла, по чёрной ткани платья начало растекаться пятно. Не крови. Что-то более тёмное, более густое, мерцающее тусклым, больным светом.       — Жалкий… таракан… — прошептала она, и её голос, всегда такой бархатный и уверенный, теперь звучал хрипло, с надрывом. — Чёртов предатель…       Участковый стоял, тяжело дыша. Он выглядел страшно. Весь его «участковый» флёр слетел. Перед нами был древний, измотанный, но невероятно опасный хищник. Лицо его было серым, под глазами — чёрные круги. Этот один удар, видимо, стоил ему огромной части его силы.       — Предатель? — прохрипел он, обращаясь, кажется, больше к самому себе, чем к ней или к нам. — Нет. Я — выживший. Достойный. Я пережил Бальтазара с его манией величия. Я пережил его глупых Проклятых. Я переживу и тебя, с твоим высокомерием. И я переживу всё. Потому что вы все тщеславны, глупы и не видите дальше собственного носа. А я… власть моя по праву. Это не коварство. Это — истинная сила.       Он сделал шаг вперёд, пошатываясь. Его руки дрожали, но в них снова начал копиться сгусток искажённой, грязной магии.       Агнесса, даже смертельно раненая, смотрела на него с таким презрением, что, казалось, оно одно могло убить.       — Таракан, — повторила она громче, и в её глазах вспыхнул последний, яростный свет. — Ты думаешь, поцарапав богиню, ты станешь богом?       Она подняла руку. Медленно, с нечеловеческим усилием. Казалось, она поднимает не руку, а целую гору. Но когда её пальцы выпрямились, пространство вокруг неё затрепетало. Воздух загудел низкой, невыносимой для ушей частотой.       — Нет, — сказала она просто. — Ты станешь пылью.       И она не стала колдовать. Она просто… отпустила сдерживаемую мощь. Не заклинание, а взрывное высвобождение той колоссальной энергии, что ещё оставалась в её раненом теле.       От неё во все стороны рванула волна чистой, неструктурированной магической силы. Не направленной. Дикой. Как сброс давления в лопнувшем котле.       Участковый даже не успел вскрикнуть. Его тело, его только что начавший формироваться заклинательский жест, его лицо, искажённое алчностью — всё это было поглочено этим ослепительно-чёрным светом. Не сгорело. Не испарилось. Его просто… разорвало изнутри. Клетка за клеткой. Молекула за молекулой.       БА-БАХ!       Звук был не громким, а каким-то влажным, глубоким, отвратительным. И затем дождь. Мелкий, тёплый, противный дождь из того, что секунду назад было человеком. Он осел на траву, на мою кофту, на лицо.       Я вскрикнула, от внезапного испуга, от чистого физиологического отвращения, и отпрыгнула назад, поскальзываясь на мокрой теперь траве. Сердце колотилось где-то в горле.       Когда взрыв произошёл, Агнесса всё ещё стояла на ногах, хоть и уже едва держалась. Сейчас она напоминала раненого зверя. Сильно раненого зверя. Её дыхание было прерывистым, хриплым. Она была пустой. Истощённой до последней капли.       Именно это и увидел Кабан.       Его бойцовский инстинкт дикого варвара подсказал, что время действовать. Он схватил с земли половник, осознавая, что лучшего момента попросту не будет, и сжав его в руке как дубину, ударил колдунью по голове. Удар прозвучал глухо, не звонко.       Агнесса даже не вскрикнула. Её колени подкосились, она рухнула на землю. Кабан же не остановился — встал над ней и начал что было силы хуярить её то половником, то ногами.       — Сдохните! Нахуй! Колдуны ебучие! — выкрикивал он, вкладывая в каждое слово всё больше экспрессии.       Это было не геройство. Это было не исполнение долга. Это была примитивная, животная месть. Я пребывала в полнейшем шоке, стояла и смотрела на это, не в силах отвести взгляд. Смотрела на то, как та, кто разрушила всю мою жизнь, умирает, становясь жертвой забивания. Даже не могла думать о том, что наше пари прошло впустую. Её убивали ногами и кухонной утварью. От этого было не смешно. От этого было пусто и жутко.       Через некоторое время после того, как всё закончилось, когда Агнесса точно была мертва, рядом застонал Макс. Он пришёл в себя, поднял голову и тупо заморгал, будто бы после похмелья. Уставился на лежавшую в луже собственной крови Агнессу.       — А чё… — хрипло произнёс Макс, моргая. — Уже всё, что ли?       И в этот момент Кабан, стоя над трупом, весь в крови и грязи, с половником в руке, вдруг хохотнул. Более того — он залился своим поросячьим, визгливым хохотом. Смеялся так, что давился, сплёвывал, держался за бок. Это был смех над всем: над магией, над апокалипсисом, над самим собой, только что забившим древнюю колдунью до смерти.       Этот смех, как ни странно, вернул меня в реальность. Я обвела взглядом поляну. Бой прекратился. Зомби потихоньку приходили в себя. И в центре всего этого — Кабан, что ржёт над трупом, и я с кастрюлей на голове и половником в руке.       Хохот Кабана, дикий и нелепый, постепенно утих. Мы все стали замечать, как бывшие зомби шевелятся, уже по-человечески — стонут, потирают ушибленные места, садятся, оглядываясь с диким недоумением. Тот самый толстый алкаш, к примеру, сел, потрогал свою окровавленную губу и стал тихо материться, что опять напился.       Видя это, гопники, почти бежавшие с поля битвы после взрывов, ожили и ощутили себя героями. Как всегда — лавры за спасение всего и вся стали уходить их привычной браваде, и про меня все позабыли.       — Видал, как я того здорового кастрюлей огрел?       — А я троих сразу! Половником!       — Мы ж их, бля, разнесли! Район отстояли!       — Да какие зомби, они объебались все просто!       Начался шумный, бестолковый разбор полётов. Гопники громко обсуждали произошедшее, хвастались, привирали. Опасность миновала, и они снова стали просто пацанами с района, победившими в уличной драке. Они уже забывали про магию, про колдунью. Для них это становилось просто громкой разборкой, немного странной, но в целом понятной. Они отстояли свою территорию, а большего им и не надо.       А я сидела. Просто опустилась на землю, на вытоптанную траву в нескольких метрах от тела Агнессы, и то и дело ёрзала из-за боли в заднице. Хотя это сейчас волновало меня в меньшей степени. Важнее эмоциональное состояние. Я смотрела на Агнессу и не понимала, что чувствую. Облегчение? Нет. Триумф? Тоже нет. Была какая-то огромная, леденящая пустота. Как будто после долгой, изматывающей гонки ты наконец-то добежал до финиша, а там — только обрыв и туман. И осознание, что бежал ты зря, потому что самое ценное потерял ещё на середине пути.       (Мама)       Рядом со мной опустился Кабан, от него пахло потом, футболка была в грязи и крови. На лице же — странное уставшее удовлетворение. Вот уж кто как всегда вышел победителем из всей этой ситуации.       Кабан достал из кармана помятую пачку «Беломора» и, стряхнув с неё прилипший комок земли, протянул мне одну сигарету.       Я посмотрела на неё. На тонкую, белую палочку. Ещё совсем недавно я была готова придушить за затяжку. Ломка была физической, нервы звенели, и сигарета казалась единственным якорем в этом безумии. А сейчас… сейчас я смотрела на неё с каким-то отстранённым удивлением. Не хотелось. Совсем. Будто желание выкурить её осталось там, в том кошмаре, вместе со страхом и паникой. Сейчас было только опустошение, в котором не было места даже для этой маленькой, никотиновой лжи.       Я помотала головой.       — Не хочу что-то.       Кабан пожал плечами, зажал сигарету в зубах и чиркнул зажигалкой. Он затянулся глубоко, выпустил струйку едкого дыма и поглядел на задорно расходившихся вымотанных гопников.       — А всё-таки заебись из нас команда вышла, — сказал он вдруг. — Вон как колдунам наваляли.       Я испытала толику зависти — к тому, как у него всё просто. Мы молодцы, мы победили. А для меня всё гораздо болезненнее, и так было каждый из трёх разов, когда мы побеждали и спасали район от апокалипсиса. Но в этот раз — больнее всего.       Я вдруг сказала:       — Эх, не так всё просто… Агнесса… она мне в голове показала, какая я на самом деле. Какой могла бы быть, жалкой. И вот заставила она меня понять, как это тяжело — быть взрослой. Не по паспорту, а по-настоящему. Нести ответственность. Делать выбор. Видеть последствия своих косяков. Так что это не только победа, это ещё и моё поражение ей. Она мне таким уродским способом, вся такая могущественная и древняя, дала самый жёсткий урок в жизни. И я его усвоила. Слишком горькой ценой.       Кабан некоторое время задумчиво смотрел на меня, и могло показаться, будто бы он что-то понял. Оказалось — гопник просто курил.       — Курочка, — сказал он после очередного выдоха, — ты вот щас говорила… я ваще ни слова не понял. Но колдунам всё равно заебись наваляли.       И на его физиономии расцвела та самая непробиваемая ухмылка, которая всегда так бесила. Но поделать с этим я ничего не могла, и как минимум взрослая я должна была с этим смириться, и стерпеть это.       — Эх, Кабан, вот что в тебе вызывает уважение, так это стабильность, — с горькой иронией произнесла я. — Только не забывай, пожалуйста, больше, как мы мир спасали.       Кабан только усмехнулся, похлопал меня по плечу — жест, странным образом сочетавший и поддержку, и напоминание о его праве это делать — и, насвистывая, зашагал к остальным гопникам, которые уже вовсю спорили о том, кто больше зомбированных «накрошил».       Я же осталась одна. Сидела на траве посреди нашего беззаботного летнего района, пока все вокруг бурно обсуждали произошедшее. Я же уже понимала — пройдёт время, и они всё забудут. Но не я. Я как обычно буду помнить, и буду нести в себе все эти воспоминания. Про маму, про отца, про Феликса с Беатрис, про всех остальных. Про безумную колдунью, с которой успела заключить спор до её гибели, которая хотела поработить мир, а вместо этого преподала мне урок, стоивший мне матери и поставивший на кон всё, что только может быть. И про волшебный ремешок, навсегда изменивший мою жизнь…