Хорошенько подумай, Рома.

«Никчёмные чувства?» Только ты это знаешь, Только ты всё теряешь. Безупречно обмана искусство! Но таково ли искусство любви? Ответь, и душой не криви.

***

      Уже третий день в школе не было Антона. И никто не знает, куда он делся: неудивительно, ему никогда не нравилось общаться с кем-либо из класса и тем более делиться своими проблемами. Он обычно как в школу приходил, так просто говорил, что болел, даже если это не было правдой, так ведь легче. Совсем нелегко знать причину, почему он в школу не ходит и не иметь возможности что-то с этим сделать. Нужно просто сидеть и ждать, пока всё решится самим собой. Однако без него было как-то совсем скучно и в целом не так, как раньше, чего-то не хватало. Да и в принципе на протяжении всех этих трёх дней ощущение было такое, словно из груди вырвали нечто важное, оставив вместо этого большую кровоточащую дыру, из-за чего с каждым днём становилось только хуже. И видел это каждый, кто мог увидеть, но никто не задавал вопросов, особенно Роме: опасно это, ударит ведь, да так, что потом и не встанешь вовсе. «Неотёсанный болван», недостойный даже капли сострадания, если верить мнению класса.       На самом-то деле, это не важно. Вернее, мнение класса не важно. Они не знают, да и не узнают никогда, что из себя представляет Рома в реальности, не узнают, что творится внутри него и на что он способен ради дорогих ему людей. Не узнал бы вообще никто, если бы только не Антон. Ему можно, другим нельзя, и на этом точка. Вполне понятная и удобная позиция, хоть и выглядящая очень жалко со стороны.       И всё же Пятифан был чем-то очень обеспокоен. Он не мог просто сидеть сложа руки и ждать, пока ситуация с Антоном решится сама собой, пусть так и было «лучше». Тот блокнот из раза в раз навевал чем-то исключительно родным, как если бы открывали окно. Свежо, свободно, может, слегка прохладно, но хорошо. Однако каждый следующий раз свежести становилось немного меньше, она словно исчезала, просачиваясь сквозь руки подобно воздуху. Эфемерное чувство, источник которой Антон и только он. А раз угасает источник, то и всё то, что его касается, начинает меркнуть. Именно это и тревожило Ромку. Он об этом не задумывался так чётко, в его мыслях это всё было только в общем виде, но понимание ситуации постепенно складывалось само по себе вместе с полным осознанием того, что происходящее сейчас неправильно. Почему неправильно? Чёрт с ним, неважно! Хватит рассуждений. Лучше без них, лучше просто положиться на себя: на ощущения и своё же сердце, а не на мозг, который итак уже натворил дел.       «Нужно что-то делать», — крутилось у Ромы в голове. Но он не знал, что именно нужно сделать. На этом всё словно бы упиралось в стенку, не имея возможности развиваться дальше, одна только идея витала в воздухе, ожидая своего осуществления. Ничего. Ни единого предположения. Нужно вернуться домой и ещё раз попробовать что-то придумать, или, если не получится, предпринять любую глупость, лишь бы не бездействовать. В любом случае уроки уже кончились. Очень быстро и незаметно, будто и не было, но это только к лучшему. Ничего не отвлекает.

***

      Что же касательно Антона? Он едва ли хочет что-либо делать в последние дни. Конечно же, для мамы он просто «заболел», но это была если и не ложь, то полуправда. Его болезнь — не грипп или что-нибудь похожее. Его болезнь — Рома. Болезнь, долгое время не показывающая симптомов, а затем, подождав, ударившая по всему, что было у Антона. И теперь он просто лежал на кровати, ощущая себя «пустым», тупо пялясь в стенку. Таким образом примерно и прошли все эти три дня. Его руки, если ему всё же удавалось пересилить себя и встать, охватывал лёгкий тремор. Так бывает, когда не ешь, не спишь, а вместо сна не делаешь ничего. Ты как бы аккумулируешь свою энергию внутри себя, не давая ей выйти наружу, при этом постепенно разлагаясь. И пока это копится внутри тебя, ты, сам того и не замечая, падаешь под тяжестью этих скоплений, не вставая больше никогда. Но если ты «болеешь», то никто и не обратит на это внимания до последнего момента. Все будут «волноваться» о тебе, ухаживать всячески, приносить какие-то таблетки от кашля, совсем не подозревая, не желая подозревать, что нужны тебе либо другие таблетки, либо вовсе не они, а хотя бы разговор. Тебе, да и всем другим, легче, когда это просто «грипп». Тогда ни на ком никакой ответственности не будет лежать. Все в выигрыше!       А мама? Ну, она же наверняка должна беспокоиться о своём сыне! Конечно, беспокоится. Поэтому и приносит таблетки от кашля, а потом уходит из комнаты, потому что ей не хочется спустя столько лет наконец-то поговорить со своим сыном по душам, узнать, что у него вообще в жизни творится, как он себя чувствует. Легче ведь просто спросить о школе, об оценках, спросить о том, если у него «девчонка». Нет, мама, её нет! Твой сын, блять, гей! Но ты этого не узнаешь. Да ты и не хочешь! Ты разговариваешь не со своим сыном, а с пока пустой копией себя, в которую ты воплощаешь всё, что не смогла в себе, вот и вся истина! Как в куклу набиваешь свои принципы, свои идеи, свои стремления, свои травмы, всё то, что ненавидишь ты. И пусть эта кукла будет уже рваться от того, что переполнена: да посрать! Так будет легче тебе. Но, поверь, не сыну. Не Антону. Он давно потерял тебя, себя, в целом жизнь, то, чего хочет от неё, потерял дорогого себе человека из-за того, что ему только на мозги давят, а помочь никак не хотят. Потом ты пожалеешь об этом, но будет поздно, потому что говорить будет не с кем.       Лишь едва ли Тоша смог встать на ноги, пошатываясь, чтобы в очередной раз взглянуть в окно: не идёт ли там Рома? Может, не зря ещё где-то в глубине души теплится маленькая надежда? Хотя, сказать честно, с каждой минутой она выгорала всё сильнее, и становилось оттого только холоднее.       Забудь. Просто забудь. Сейчас нужно просто поесть, не так ли? Так спустись вниз и поешь! Антону, конечно, тяжело, но он это делает, как бы из-за болезни издавая жуткие хрипы, однако в этом виновато скорее пересохшее горло. В остальном всё ещё легче: ему нужно дойти до кухни, открыть холодильник, достать оттуда что-нибудь приготовленное мамой, разогреть… А, нет. Всё же не так легко. Но Антон понимает, что ему надо что-нибудь закинуть в желудок, поэтому делает каждую процедуру одну за другой, пересиливает себя ради того, чтобы устроить вечерний завтрак.       — Ой! Проснулся! Ну, как себя чувствуешь? Как температура? Голова не болит? — неожиданно затрепетала Карина, вбежав на кухню, видимо, когда услышала ленивые шорохи своего сына.       — Как и вчера, — кратко ответил Антон, продолжив медленно есть. Он даже не отвлёкся от тарелки, как будто ответил ей, а не человеку рядом с собой.       — А в школе ты предупредил кого-нибудь? Мало ли что, ведь будут мне потом выговаривать ещё, мол, прогуливает ребёнок. М?       — Конечно.       И снова школа. Что же все так на ней помешались? К чёрту эту школу. Одни только проблемы от неё. Вечные нервы от уроков, от контрольных работ, да от нервов самих учителей, в конце концов. Нервозность там будто воздушно-капельным путём передаётся! Но ладно только учёба, однако — одноклассники… Мерзкие и лицемерные люди, которым то и дело что-то от тебя нужно. Либо вовсе не нужно. А сдружишься с кем-нибудь таким — и всё, пиши пропало, ничего не будет прежде, потому что потом будешь жалеть об этом гнилой дружбе, считать, что можно было как-то её сделать лучше, а что в реальности? Никакой дружбы и не было. Ну, опять же: лицемерие и ничего больше. Антон от этого «гениального» упоминания аж сжал челюсти, чтобы не сказать чего-нибудь неприятного в ответ. Что-что, а школа из чьих-либо уст, неважно, чьих, уже так раздражала, что хотелось бы при каждом её упоминании давать пощёчину. Авось так было бы даже понятнее.       Карина видела состояние сына и, решив не терзать его лишний раз своими вопросами, легонько погладила его по плечу и ушла обратно в гостиную, оставив наедине с тарелкой. Оно и к лучшему. Одним раздражителем меньше ведь.

***

      Прошёл уже час, как Рома пришёл домой. И всё это время он пытался придумать: а что бы такого сделать, чтобы подбодрить Антона? Но ничего не думалось, ни одна идея в голову не приходила. Ничего не могло со стопроцентной вероятностью добиться перемирия. Только сейчас Пятифан осознавал то, насколько ужасно поступил и насколько подавленно, наверное, сейчас чувствует себя Антон. Наверное, для его состояния не подобрать слов. И обида, засевшая в нём, уже настолько глубока, что ничего нельзя исправить. Всё будет напрасно. Безнадёжность. Как можно было поступить настолько глупо, совсем ничего не продумав прежде? Поступи Рома иначе, он бы, наверное, повернул бы ход судьбы в совершенно другое русло, светлое и лучшее. А сейчас? Всё отвратительно. И, что главнее, пути назад уже нет. А выход ведь должен быть! Или он был где-то раньше, когда ещё была возможность…       Почему осознание приходит только после? Почему Рома там, в доме у ночного окна не понимал, что Антон ему и правда нравится? И ведь, если не скрывать, то всё так и есть. Хотя на деле несколько сложнее, но всё же… Поцелуй навязчиво всплывал в мыслях, отвлекая… И он не был противен! Может, просто непривычно, как-то странно и непонятно, но это ведь временно. Немного практики, и дело с концом… Вспомнились вдруг слегка потрескавшиеся губы Антона. Он за ними, видимо, совсем не ухаживает! Ну и пусть. Это даже неплохо. Его «изюминка»! Девочки-то всё и мажут свои губы чем-то, чтобы они были шелковистыми и с привкусом клубники, но это та-ак заурядно… Скучно! Хочется какого-то разнообразия, а оно — вуаля! Появляется! Вместо мягкости лёгкая грубость, вместо клубники — привкус зубной пасты и (совсем немного!) вина, вместо страсти — нежность. Рука на затылке явно была не лишней. Ну, и на щеке тоже, наверное. Если так посудить, то и лёгкие «укусы» за нижнюю губу пришлись как раз кстати… Вообще-то, лишним не было ничего. И чего было убегать?..       А ведь правда! Чего убегать? Это было неизбежно. Конечно, неожиданно, словно головой об асфальт приложили, но ведь правда этого было не избежать. Поздно уже пугаться этого. Осталось только принять. Но Ромка-то уже принял, и что дальше? Хотя… Что он принял? Тот жалкий обрывок? Ну, пара секунд — это неплохо, конечно, но ведь можно и больше. «Можно и больше». Ну, точно! Вот оно! Нашлось, наконец-то! Рома вдруг соскочил с кровати, подхватывая рядом лежащий дневник, надел быстро куртку и выбежал из дома! К чёрту все объяснения, времени на них сейчас уж точно нет. Сейчас секунды на счету.       Может, к чёрту вообще всё: и людей, и их глупые стереотипы? Они ведь только мешают всем! Причём же, если так подумать, дела других не должны их особенно заботить, но заботят почему-то даже больше, чем свои собственные, а отчего? От зависти, может, что они не могут позволить себе такой же свободы? Или же вовсе от безделья? В любом случае, все их предубеждения сплошная дурость, которая только мешает и разочаровывает, нужно от этого избавляться бы, да не получится, наверное. Времена сейчас такие: никто не хочет перемен, будь они даже во благо для всех. Хотя Антона сейчас это мало волнует, вернее сказать, волнует точно так же, как той ночью у окна. Он наверняка не думал о последствиях, не думал о других людях и их мнению по этому поводу, он одним своим действием просто взял и растоптал всю эту глупость, откидывая куда подальше, эдакий молчаливый протест. Если так посмотреть, то выглядит вполне романтично, в духе Антона, он ведь любит поэзию и такое красивое и метафоричное выражение своих мыслей, напрямую-то он ничего и не говорит практически…       Но не это важно! Сейчас бы только добежать. Хоть как-нибудь. Среди деревьев в потёмках это делать достаточно трудно, но у Ромы это удаётся, он эту дорогу знает практически наизусть и смог бы дойти, наверное, даже с закрытыми глазами! Всё ради того, чтобы исправить свои ошибки, и чтобы наконец-то понять, что было тогда, у окна: всё же что-то совсем странное и отталкивающее или совершенно необычное и взбудораживающее душу? Нет, не так! Главнее не это. Насрать на всё остальное, что лезет в голову, Антон — вот, что важно. Всё сейчас крутится вокруг него и только него. Где-то там, на отшибе, стоит его дом, в котором ещё горит свет. Ещё бы, не горел! Пусть и стемнело, но время не позднее, по крайней мере, не для сна, разве что для ужина, хотя если спит, то ничего, встанет! Поспать он ещё успеет, а увидеть Рому, если не проснётся, возможно вообще больше не сможет, ведь всякое может произойти, что угодно! Только дождись. пара минут! Нет же, минута! Ну, вот они, родные окна! И свет из них подобен путеводному маяку среди туманного моря, который указывает правильное направление. И Ромка, себя совсем не сдерживая, подбегает к двери и много-много стучит в неё, будто ожидая, что его ждали прямо сидя у двери.

***

      «Что там такое?» — мельком подумал Антон, когда в дверь начали стучать. Сам он в этот момент мирно домывал свою тарелку, по ощущениям снова желая спать. Ему сначала даже захотелось пойти открыть, но стоило сделать один только шаг по направлению к двери, как перехотелось. Придётся разговаривать с тем, кто пришёл, тратить на это силы… Не-ет, не хочется. Лень. Маме всё равно этот стук скоро наскучит, поэтому она сама откроет дверь и сама проделает всё необходимое, да и явно лучше, чем обессиливший Антон.       — Тошенька, открой, пожалуйста! Я не могу сейчас! — донеслось с гостиной. Чёрт. Она там, видимо, убирает в комнате, так что ей и правда не очень удобно. Открывать не хочется, конечно, но перечить этой женщине было бы ещё утомительнее, поэтому… «Ладно», — решился Антон, двинувшись в сторону входной двери. А стук-то продолжается, там кто-то явно очень нетерпеливый стоит. Ну, боже, хватит! Голова болит, всего пара секунд прошла, подождёте ещё две, не лопнете, «мсье, не желающий ждать». Блондин открывает, невольно закатывая глаза, и в следующую же секунду едва ли не падает на пол, только чудом удерживая своё тело в равновесии.       —Ро…ма? — глухо прохрипел Петров, совершенно не понимая произошедшего. Рома, словно очарованный, стоит и смотрит, широко раскрыв глаза. Он будто напуган и старается что-то сказать, то сглатывая слюну, то облизывая высохшие губы, причём не зная, куда деть свой взгляд. Потерявшийся ребёнок. Правда ведь складывается именно такое впечатление. И всё же не хочется его видеть, в груди такое отвратительное ощущение, что хочется вырвать его оттуда на живую, пусть и будет больно физически. Ромка, извини, но настроение не то. Зачем ты пришёл? Ты стоишь уже несколько секунд и просто молчишь, сверля взглядом. Уходи. Просто уходи, пойми, что так будет лучше. Видеть тебя до ужаса больно. Хочешь — ударь, если так будет легче, но потом уйди. Ты это умеешь делать, я знаю, все знают, но смел на оглашение этого факта лишь я и никто более. Своим измученным взглядом Тоша очень точно передаёт эти свои мысли, умело отталкивая от себя, впрочем, как и всегда. Пятифан немного пошатывается назад, снова сглатывая слюну. Он не может, и его охватывает то же, что и в ту ночь.       Любовь ли?       Только поцелуем Ромка может ответить на этот оскорбительный взгляд. Только так он может выразить свои нынешние чувства. И этот поцелуй, в отличие от того, что делал Тоша, резкий и порывистый, едва ли парни успевают пару раз вдохнуть немного воздуха в лёгкие, чтобы продолжить. Сейчас уверенности хоть отбавляй, да и отступать уже некуда. Да, сердце трепещет точно так, как было тогда, и чувства практически такие же, однако теперь они чуточку понятнее. И всё горит! Тепло домашнего очага и холод ночной улицы слились воедино, не стесняясь друг друга, они радуются тому, что могут, наконец, коснуться друг друга и понять, каково это. Они могут! Меж ними нет больше ни дверей, ни других преград, только одежда, да и та не так важна сейчас, это мелочи, которые меркнут перед тем, какое буйство эмоций творится между этими двумя удивительными людьми!       Но Антон вдруг отталкивает от себя Рому, делая нервный шаг назад. В его глазах снова видны те искры жизнерадостного «солнышка», грудь наконец вздымается в полной мере, как у по-настоящему живого человека, и лицо, кажется, стало чуточку здоровее выглядеть. Но что же не так? Ромка, непонимающе осматривая друга пару секунд, неосознанно пятится. Ему казалось, что всё хорошо, однако?..       — Ну, кто там? — спрашивает Карина, выходя из-за угла одной из комнат внутри.       — Одноклассник. Я ему обещал помочь с математикой, — спокойно отвечает Антон, не отрывая взгляда от Ромы, который так и не понял, что сейчас произошло. Чуть не произошло. — Мы пойдём в мою комнату, — дополнил парень, утягивая за собой наверх этого до смеха испуганного ребёнка.       «Я дома не один, ты рисковал», — прошептал как можно тише Тоша, с небольшим усилием потягивая рукав чёрной ветровки. И уже несколькими секундами позже обстановка меняется на комнату Антона, в которой сейчас из света разве что очень слабое свечение светильника на столе. Тишина продолжается ровно до того момента, пока не запирается щеколда. Затем несколько ослабевшая рука поднимается к щеке Ромы, лишь в данный момент осознавшего, где он находится, и глаза его встречаются с голубыми глазами-лучиками напротив, в которые даже просто смотреть удобно: они ведь с Антоном одного роста. И теперь вместо того, чтобы нервно трепетать, сердце застыло, выжидая чего-то, как ненасытный зверь свою жертву. Теперь поцелуй — не извинение, не признание, не что-то другое, что может тяготить или заставлять волноваться, нет, теперь это любовь. Едва ли эти два смельчака сейчас об этом думали, да и вообще задумывались о том, что это — «любовь», им и не надо. Где-то в подсознании ответ на этот вопрос уже дан.       Ныне им надо немножечко времени вместе, чтобы до конца осознать реальность друг друга и, что главнее, реальность своих чувств. С этого момента они никуда не пропадут. В этом клянётся каждый, кто находится в этой комнате. И чтобы заключить этот молчаливый контракт, его необходимо закрепить, и закрепят его нежным поцелуем, в котором нет ни похоти, ни лишней страсти, ни единой капли сомнения. Он уверенный и крепкий, как хотелось бы как Роме, так и Антону. «Золотая середина», которая удовлетворит их обоих, и даст ровно столько эмоций, на сколько хватит их сердец. Этим связаны отныне две совершенно разные, но одинаковые судьбы. Хотя, об этом не знает ни Тоша, занятый тем, чтобы ощутить каждую шероховатость лица Ромы, ни сам Ромка, которому хочется прижать к себе талию Антона как можно ближе, сливаясь с ним всем своим телом, а затем — и душой. Вряд ли этот поцелуй можно назвать каким-то профессиональным, он чрезмерно мокрый, что мало кому понравится, абсолютно неясно, куда сейчас деть язык, отчего он словно бы живёт своей жизнью и творит то, чего сам хочет, да и в целом очень сложно найти промежутки, во время которых можно было бы вдохнуть немного воздуха. Но это вовсе не отталкивает. Ромка сейчас точно понимает, что такого не было у него ни с одной девчонкой. Какой же это друг? Не называть же свою девушку подругой! «Моя родственная душа», — вспомнилась строчка из стихотворений Антона. Ну, вот родственной душой так и будет! Звучит мелодично. Очень красиво, как и, впрочем, он сам.

***

      — Знаешь, а рисунки мне понравились, — подметил Рома, сидя у кровати. — У тебя золотые руки, знаешь ли, — чуть запрокидывая голову, чтобы взглянуть на Антона, продолжает он. А Антон-то, совсем совесть потерявший, окончательно смущает паренька! Берёт, да и чмокает легко в губы, немного наклоняясь вперёд, будучи на кровати.       — Знаю, — кратко ответил Тоша с толикой кокетства в голосе и снова откинулся спиной к стенке.       А Ромка и молчит уже. Он решил не смотреть, а отвернуться, потому что не хочет, чтобы его видели покрасневшим. Это немного стыдно, особенно перед «родственной душой». Ну, Антоном. Который первый и подступился, проявив, наверное, невероятную смелость! На такое не каждый решится. Всё будто в сказке происходит! И тепло так от всего этого… А может, и от такой уютной комнаты тепло. Кто знает. Был тут небольшой бардак, но… не так уж это и важно по сравнению с Тошей.       — Ты чего там? — вздрогнул Рома, почувствовав руку на своей голове. А потом рука зарылась в волосы, легко массажируя макушку. И все вопросы тут же отпали, чего бы ещё и от приятных вещей отказываться. Антон для этого лёг на живот по направлению к объекту своей любви, и немного лениво свесил голову с кровати рядом с ним. Во всех движениях Антона так-то ещё ощущались последствия трёхдневной лености и нежелания что-то делать, ну, и руки очень слабо тряслись. Но Роме казалось, что всё так и должно быть, поэтому он просто сидел и наслаждался тем, как Тошка лежит, шепчет что-то на ухо, согревая, иногда посмеивается и делает массаж головы, от которого то и дело можно было уснуть прямо сидя. Это приятно и успокаивает, к тому же, отвлекает от всяких ненужных мыслей, оставляя только важное. Только Антона.       Но Рома едва ли мог бы обратить внимание на то, что блондин лежит с грустным выражением лица. Думает о том, почему так, да и вообще обо всём думает. Не шутит ли Ромка? Может, он решил просто «попробовать», использовать, чтобы разобраться в себе. Тот поцелуй у двери был не такой уж и уверенный. Может, рискованный и безрассудный, но не более. В нём была какая-то боязливая дрожь. И это страшно! Страшно не понимать, что происходит между тобой и любимым тебе человеком. Любит ли он тебя по-настоящему или только играется с тобой, чтобы затем разбить в дребезги. Ты стоишь, словно бы на краю обрыва, а сзади волки, и перед тобой стоит ужасный выбор: довериться неизвестности или быть съеденным и растерзанным этими волками. Одно другого не лучше, хочется просто застыть меж огней и остаться так навечно, чтобы ни о чём не беспокоиться. Но так, увы, нельзя. Рома, скажи, что ты в себе таишь? Какие чувства испытываешь? С какой целью ты пришёл сюда под ночь? А правда ли ты хотел поцеловать меня? Тебе это понравилось вообще? Ответь, пожалуйста. Но не размыкая своих губ! Так будет только хуже. Дай хотя бы один знак, дай понять тебя…       Рома тем временем левой рукой ухватился за затылок Антона, притянул к себе и, как бы отвечая на его выходку, теперь поцеловал сам, только не просто чмокнул, а прямо поцеловал, разве что не используя язык. Как показала практика, язык — не лучшее средство, по крайней мере пока.       — Время позднее, мне ж завтра в школу, надо бы появиться там больше, чем пару раз за месяц, — объяснил Рома, вставая на ноги. Не очень удобно, конечно, потому что без движения тело слегка затекло, но учёба есть учёба, придётся идти, чтобы не получить нагоняй от учителей. Антон тем временем обречённо-грустно кивнул головой и, как настоящий страдалец, свесился с кровати, изображая мёртвого под звуки вроде «мээ».       — Да не расстраивайся ты… Ну, я завтра после уроков приду. А там и каникулы не за горами, ну! — подбадривающе хлопнув «умирающего» Антона по плечу, Рома пожал его руку и, напоследок улыбнувшись, пошёл на выход. Время проведено вполне себе приятно, но… Вопросы всё же остались без ответа и на душе стало как-то грустно. Не то чтобы состояние было такое же, как и несколько часов тому назад, но всё равно неприятно от этого вязкого ощущения непонятной тяжести внутри. Взглянуть с другой стороны — время на выяснение отношений будет, так что можно не сильно волноваться об этом. Если и есть какие-то проблемы, то всё как-нибудь решится! Нужно только верить, искренне верить в то, что всё будет в итоге хорошо. А сейчас нужно поспать… О, да! Сон! Теперь Антон понимает, насколько сильно устал, имея суммарно 6 часов сна на три дня, поэтому каких-либо сил и не осталось к данному моменту. Хотелось по привычке порисовать перед сном, может, записать очередной стишок, но для этого, видимо, придётся покупать новый блокнот, ведь тот Рома незаметно забрал обратно и унёс с собой. Наверняка будет сам лежать перед сном и всё снова рассматривать! А Антон чего? Если он икать начнёт посреди сна! Ужас, какое же варварство…