Хорошенько подумай, Рома.

Люблю твои руки, Твоё тело — Полностью. Всецело. Верь — не хочу я разлуки.

Но ненавижу! Людей ненавижу, В них добра я не вижу, И, знаешь? В их судьбе, Порочной, до ужаса мрачной, Иронично, нет радости удачной.

…Но ненавижу! Тебя ненавижу, В тебе радости не вижу! Увы, не доверюсь тебе, Разочаровался в себе. Видно, совсем я неудачен.

***

      Рома и Антон, веселясь, возвращались по той же дороге домой. В первую очередь, конечно, к дому Антона, ведь он был ближе, чем Ромкин. Думать об этом не хотелось. Не хотелось понимать, что сегодняшний день закончится, наполненный стольким, что вечности не хватит для того, чтобы рассказать всё. Только рассказывать не хочется. Прижать к груди сильно-сильно, и ни за что не отпускать, никому и никогда не отдавать. Пронести эту историю с собой до самого конца, вдали от чужих глаз.       Смех и уставшие вздохи менялись друг с другом, как ведущий и ведомый в танце. То прозвучит до глупости забавная шутка, то промелькнёт совсем незаметный комплимент, находящий себе место в каждой фразе, в каждом плавно текущем предложении под ночной лейтмотив сверчков и шороха листвы на деревьях. Нет ни единой мысли о том, что этот день, особо знойное лето могли бы когда-нибудь кончиться. Только не сегодня. Этого точно не произойдёт, словно есть слабое предвкушение, как парни попадут в личный день сурка и будут проживать каждую сегодняшнюю секунду снова и снова, пока не надоест, но не надоест ни при каких условиях.       И звёзды, пусть это может только и казаться, пляшут, переливаясь от одной к другой с особой игривостью, под неслышную лунную песнь. Они тоже празднуют день рождения Тоши! Они тоже рады ему и Ромке, они восседают где-то там, в небе, и пируют в честь них, воспевая. Лес поддерживает празднество, медленно танцуя под ритм ветра, и редкие листья кружатся в воздухе, с упоением выдыхая, достигнув земли. Все они любуются, и, кажется, где-то там, вдалеке, видны улыбки ночных зверюшек, именно сегодня затаившихся в зарослях, чтобы увидеть всё своими глазами и не спугнуть. Однако ни ветки не хрустнет, ни ветер не взвоет по-человечьи, ни звезды не падёт: они празднуют, но затихши. Как и Тошка с Ромкой, вдруг вспоминая события часовой давности. Необычайную близость друг друга на той мягкой траве, свои совсем странные, заворожённые взгляды друг на друга.       «Вместе?» — спрашивал Антон, «Навсегда», — целуя, отвечал Рома. Совсем не стесняясь, не стыдясь себя и своих слов, принимая своё Солнышко таким, какое оно есть. Как можно? Ведь именно, никак. Эта клятва нерушима, она — до конца.       Жаль, что огни дома становились всё ближе. Близился он так же, как и конец сегодняшнего дня. Осознание этого факта витало в воздухе, но никто не смел озвучить это вслух, лишь бы не нарушить идиллию момента. смех за смехом, слово за словом — всё. Скрипучий порог дома, на котором Антон, встав перед Ромкой, взглядывает в его глаза на прощание, как бы мысленно посылая своё намерение встретиться завтра же утром. Буквально через несколько часов.       Рома, игриво проводя ладонью по шее Тоши, подходит к нему чуть ближе, слегка улыбается, а затем шепчет:       — С днём рождения, зай, — и целует перед уходом. «Зай» — это сказано явно с долей шутки, кажется, напоминание о былых годах, малая капля прошлого, разбавляющая нынешнее и окрашивающая будущее в неизведанные тона. От этого тепло на душе, и, главное, совсем не страшно: «вдвоём против целого мира», — придумали они, бесстрашно прогуливаясь по улицам несколько дней назад, совсем не скрываясь. Рискованно ли? Конечно! Но оно того, безусловно, стоило.       — Живо в дом, Петров! — грозно захлопнулось окно вслед за женским воплем. Карина.       Рома стоит теперь напуганный. Он хочет подойти, сделать хоть что-то, помочь, успокоить, прижать к себе, не испортить ничего. Но он лишь отшагнул назад, выражая не то отвращение, не то сожаление, не то и вовсе извинение за нечто. Ещё шаг, второй, третий. Он развернулся, кажется, вжавшись в своё же тело, и стал уходить. Он не обернулся. Даже не старался. Шаг за шагом он ускорялся, растворяясь в темноте. Хотелось нагнать его, схватить за плечо и сказать, что всё хорошо, убедиться, что они вместе, узнать, что на душе, обнять, поцеловать, удержать любым способом, не дать уйти. Силуэт исчез во мраке. Идти сквозь марево и пропускать меж пальцев надежду, или навстречу угрожающему свету, потеряв любую веру в возможность счастливого финала?       Всё равно этот момент настал бы. Пусть бы и свет, но истина откроется, нежели другого пути нет. «Да, Ром?» — задрожал голос в голове от наступающего страха, когда рука опустилась на ручку двери. Рука трясётся. Снова. Отчаяние, тяжесть, «противно», — почему-то проскакивало в голове, безысходность, нежелание сделать хоть что-то поперёк, силы пропали, пламя погасло, ему конец. Всему, блять, конец.       Неприятный свет ударил в глаза, ослепляя. Плаксиво-яростные крики пронзительно раздались, оглушая. Мысли перемешались. Ничего не сделать. Ситуация не под контролем. Всё не так, как должно было быть. Руки словно бы связаны. Карина недовольна. Недовольна? Хватит пытаться смягчить ситуацию, сглаживать углы, стараться не замечать всего того дерьма, что происходит вокруг. Она разгневана. Даже не так. Истерика, скандал. Да. Правильно. Её вопли отвратительны на слух, как и то, о чём они. «Кого я воспитала?!» — и правда, блять! Кого же ты воспитала? Ты не смогла никого воспитать нормально! «За что мне это?!» — за всю ту хуйню, что ты в жизни сотворила и, наоборот — не сделала. «Как я людям в глаза смотреть буду?!» — тычешь ты мне пальцем в лицо, брызжа своей мерзкой слюной и корча рожу в омерзительные формы. А как же ты им сейчас в глаза смотришь, м? Скажи-ка прямо, не ври, ответь на один простенький вопрос. «Тебе самому не противно?!» — а тебе? Тебе не противно от той помойки, что непрерывным потоком льётся из твоего рта? Тебе не противно от того, что тебе не доверяли, что забрали её? Ты не смогла удержать никого, от тебя отвернулись, растоптав, тебе от этого, блять, не противно? Почему?!       — Зачем я тебя родила вообще?! — лезвием по сердцу. Противный скрежет мучает мысли.

Больно.

Мерзко.

                              За что? Что пошло не так? Сырость дождя. Холод зимы.

Почему? Чем я это заслужил?                              

            Мне тяжело. Где я? Не могу терпеть.

Не могу дышать. Слышать, видеть… Не хочу.

Помогите. Кто-нибудь? Рома?..

                                    Обида. Никого нет. Ничего не хочу.

      Непринятие. Его нет. Печаль. Чувства пропали.

Я теряю себя. Разочарование. Он не рядом. Тревога. Предательство.                  

            Страх. Горе. Тепло углей. Ужас. Одиночество.

Теряю мир. Возражение. Протест. Холод.

«Утри слёзы». Всё будет хорошо.

Ничего не будет хорошо. Никто и никогда. Один.                  

                                          Революция. Больше никак. Презрение.

Ненависть.

      — Знать бы, нахера рожала, — прошептал себе под нос Антон, понурив голову. Кулаки чуть ли не скрипят от того, насколько сильно они сжаты: ногти впиваются в руку, сдирая кожу. Ненависть. Брови сведены к переносице под настолько большим углом, настолько близко: морщины образовали целое полотно складок.       — Что? Что ты сказал? — кажется, едва ли не взрываясь, выцеживает Карина, наклоняясь ближе.       — Глухая, что ли? Нет, не думаю, скорее…       Удар. Ладонь женщины оставила на щеке большой красный след. Ненависть. Совсем недолго она посмотрела на Антона, уничтожая и разъедая его своим свирепым взглядом.       — В этой семье пидоров не было и не будет, запомни это! — срывается она снова на крик, в порыве вновь нахлынувших эмоций раскидывая руки в стороны. Снова удар. Ненависть. Удар громче и по чужой щеке. Антон, чуть ли не смеясь, поднимает красные то ли от гнева, то ли от обиды глаза на «неё». «Думала, ударишь — а я тебя нет?». Словно бы машинально та же рука, которой Антон ударил, хватает горло женщины и чуть сжимает, заставляя даже на несколько мгновений перестать дышать.       — У тебя никогда не было сына. А у меня - матери. - тихо, почти шёпотом прошипел Петров сквозь скрипящие зубы, всем своим видом показывая, что свои слова назад не заберёт. Что это не просто так сказано. Что почти всегда всё было не так. Но она не замечала, не хотела замечать, всячески игнорировала и избегала, будто это поможет и само решит проблему. Время не лечит.       Антон отпускает руку и разворачивается к лестнице, мигом взбираясь до её половины, и вдруг останавливается, разворачиваясь:       — Отец и Оля ушли не просто так. Поверь. - удар. Последний, что Антон нанёс откашливающейся на полу "ей", наконец, уходя в свою комнату, с усилием захлопнув дверь за собой.       В один день весь мир неожиданно рухнул, словно бы потолок, беспощадно размозжив по полу всё тело, разрывая его на множество мелких кусочков. Забегая к себе, Антон широким движением распахивает одно единственное окно у себя в комнате во всю широту: лёгким не хватает воздуха. Тяжело дышать. Хочется дышать всё чаще и чаще, чтобы хоть как-то заполнить эту нехватку. Беспорядочно мечась по комнате, Антон не знает, куда деть свои одновременно ослабевшие и напряжённые руки. От злости он сбрасывает всё со стола, от отчаяния он сжимает пальцами волосы, закрывая ладонями глаза, иногда, когда равновесие теряется, он опирается на стену, чтобы не упасть на пол. Неясно, куда деть свой взгляд. Всё здесь напоминает обо всём. напоминает о маленькой Оле, о том, как родители орали друг на друга днями напролёт, как... Обо всём. Напоминает каждый солнечный день, в который Антон, обессилив, лежал, отчаянно рыдая в подушку. Вспоминается каждый школьный день когда хотелось уснуть и не проснуться, чтобы не видеть больше ни одно лицо оттуда. Люди, люди, люди... всё люди. Рома. Он особенно ярко ощущается в этой комнате, призрак его воспоминаний нежно кладёт руку на плечо, пытаясь успокоить, но тут же рассыпается, как только Антон махнёт в него кулаком. "Уйди!" - кричал он, сбивая костяшки то об стену, то об кровать. Противно. Почему противно? Это ведь Рома. Вот именно. Это Рома! Он не рядом. Он ушёл. Бросил. Он забыл. От этого ещё больнее. Не осталось от него и следа. Словно бы вся память утекает, пропадая. Дышать лучше не стало. Как будто тесно. Не хватает места, чтобы вздохнуть полной грудью. Одним уверенным движением Антон вспрыгивает на подоконник, делая быстрый шаг вперёд и, едва высовываясь в окно, хватается за стену, удерживаясь.       Страшное осознание пришло в голову. Антон, не разворачиваясь, отходит назад, падая спиной на пол, и ползёт к кровати, садясь возле неё, обхватив руками колени. Тесно не в комнате. Тесно не самому Антону. Тесно его чувствам, засевшим в этом маленьком, хрупком теле, не способном пережить эту бурю. Оно могло бы выдержать что угодно, но только не это. Это слишком. Это тяжело. Тяжело быть здесь. Тяжело осознавать, что никому не нужен. Страшно знать, что остался один. Что никто тебя не примет, никто не способен понять, никто не хочет помочь. Тревога медленно настигает парня, и он бесшумно кричит в колени, раскрывая рот от нахлынувших вдруг слёз. Гневный грохот снизу отдаётся в этом маленьком человечке дрожью. Каждый крик, каждый стон - ножи, оставляющие на сердце раны. Смешавшиеся эмоции - словно рези в животе: не дают шелохнуться, иначе станет ещё больнее.       Не хочется быть здесь. Хочется быть где-то далеко отсюда и не видеть эти края. Хочется туда, где тепло, и совсем нет холода. Коснуться чего-то прекрасного. Не касаться этого места вовсе. Забыть. Сжечь все мосты. Исчезнуть. Лишь мгновение позволило понять, что нужно делать. Одна идея - и построился полноценный план того, что нужно делать. Антон, утирая слёзы и сопли, вскакивает, собирая в рюкзак первые попавшиеся вещи: одежду, свои деньги, блокноты, карандаши, ручки, стёрки, резинки для волос. Много и не надо. Тоша спешно выходит из комнаты, спускаясь вниз. Не волнует его ничто и никто, он лишь выскакивает на улицу в ночь, удерживая рюкзак на одном плече. К чёрту крики в спину, к чёрту этот дом. К чёрту всё. Быстрые шаги сменяются на бег. "Туда", - приказывает сердце, но ноги не несут туда. Не хочется идти по этой дороге, по дороге, ведущей к Роме. Вязкое чувство в груди всплывает от одной только мысли об этом, потому одно движение - и маршрут сменён.       Душа раскрылась навстречу этому миру. Ничто не имеет значения, всё стало равно. Свобода. Наконец она. "Папа, это ли ты чувствовал?" - задал сам себе вопрос Антон, мчась, спотыкаясь. Трава, листья, цветы под ногами: они не важны. Они не мешают дышать.       Чуть ли не падая, Тоша бежит дальше, уже сквозь лес. Поворот сюда, теперь туда, Затем вперёд... поляна. Маленькая и уютная, а на ней - беседка. Вдох... И ничто не мешает. Вдох глубокий, глубже, чем когда-либо, свежий и приятный, словно победный напиток в преддверие праздника. И Антон, улыбаясь, падает на колени, возводя очи горе*. Руки упали на траву, едва ощупывая её уставшими пальцами. Уставшими. Лишь сейчас пришло осознание, что Антон ужасно устал после всех сегодняшних событий. Ему хотелось просто лечь на землю и закрыть глаза, ничего не делая. В теле не осталось совсем никаких сил ни на что.       Но Антон не жалеет.       Антон рад.       Теперь он знает, что всё будет хорошо, что жизнь будет налаживаться. Парню уже восемнадцать лет, потому для него не будет великой проблемой жить отдельно, его не будут искать хотя бы потому, что он совершеннолетний. Он сможет уехать туда, куда захочет, когда захочет и с кем захочет. У него остался только он, и это - главное среди всего остального.       Одно лишь покалывание в сердце смущало. А, точно... Рома. Теперь понятно. Воздух здесь пропитан им. Хотя его здесь, конечно, нет. С чего бы? Он просто убежал, скрывшись восвояси. И пусть. Если ему будет от этого легче в той же мере, как легко сейчас Антону... Хорошо. Это приятное чувство, которое не сковывает, наоборот - раскрепощает. Вырваться из оков.       Блондин лениво поплёлся к беседке, подхватывая с земли свой рюкзак. Парень берёт из него первую попавшуюся ветровку, накидывает её и ложится, подкладывая под голову рюкзак. Теперь-то сон, почему-то, пропал. И что с того? Как ушёл, так и пришёл, не так ли? Зато есть небольшая возможность полюбоваться яркой луной, светящей максимально ярко. Полнолуние, кажется. Или не совсем... Маленький кусочек справа уже покрылся темнотой. Луна уходящая, забирает она с собой, к сожалению, и всё дорогое сердцу и душе. Всё то, что грело. Пусть и наделяет новыми силами и возможностями.

Да, Рома?..