...И Маргарита

— Стойте! — Голос Воланда прозвенел с такой силой, словно мог застопорить бег небесных светил. Маргарита, опустошенная, одинокая, разом позабывшая о свершившейся мести, о полете над ночною Москвой, о танцах до боя часов, замерла, почти не дыша. — Не будем наживаться на поступке непрактичного человека в праздничную ночь. Что вы хотите для себя? А, вот это вопрос, не так ли? Весь день ее качало от отчаянья к надежде, и теперь пришла очередь надежды — она вспыхнула, будто лесной пожар, обрушилась горячечным забытьем, так что бывшая королева едва отгремевшего бала сама не поняла, как очутилась в объятиях Воланда, как выдохнула первые слова своей просьбы... требования... самого сокровенного своего... — Я хочу... А что же он?.. Пока Марго лихорадочно обшаривала ладонями его плечи, касалась пальцами мертвенно-бледной кожи, пока вслепую выкрикивала слова, которым только он мог придать смысл, пока цеплялась за него как за единственное в мире существо, способное — готовое — сотворить чудо, он... Он обнимал ее, неуверенно и несмело, тянулся к ней с нелепым восторгом во взгляде, с надеждой... — ...чтобы мне сейчас... Эта неуместная, дикая жажда в прежде холодных глазах, надежда, смешанная с болью верной потери, внезапно отрезвила, будто пощечина. Он, всесильный, кто брался отвести все ее беды единственным взмахом руки, не мог смотреть на нее как на избавительницу. Что-то неправильно, успела подумать Маргарита, что-то не так. — ...сию же секунду... И время замерло, словно завис меж звездами исполинский маятник. Только мысли понеслись вскачь. Думай, Марго, думай. Как пройти над пропастью, не сделав неверного шага? Ты знаешь, чего хочешь ты, — но вот чего ждет от тебя Воланд? Ждет твоей просьбы, точно знает о ней наперед, и вопреки этому все же надеется... На что? Застыть в шаге от победы, в шаге от самого желанного исхода и думать — невыносимо. Однако думай, Марго, думай! Зачем-то он дал тебе второй шанс, простив выходку с Фридой. Зачем-то хотел, чтобы ты явилась на бал, чтобы была рядом с ним, приятельствовала с Азазелло, с Коровьевым, да хоть с шутом Бегемотом. Зачем? Он то пугал, то развлекал тебя, то не сводил с тебя глаз, то отворачивался с досадой. И теперь ждет развязки. Хрупкое равновесие разлетится вдребезги, едва ты договоришь, и неважно, что скажешь при этом, — ничего будет уже не вернуть. Надежда в этих глазах сменится торжеством или яростью, но все закончится. Как пройти тонкой гранью меж двух неизбежностей? Откуда взять правильные слова? Решение явилось внезапно и показалось самым простым и естественным. — ...объяснили, что здесь, черт возьми, происходит!.. Воланд моргнул, и время возобновило свой бег. — Да вы полны сюрпризов, моя королева. — Он глядел на нее сверху вниз, приподняв одну бровь и некрасиво, насмешливо выгнув уголок рта. — Неужто именно это и есть ваше желание? — Позвольте мне говорить начистоту, мессир. — Она дождалась кивка и затем пояснила. — Многое здесь кажется необычным, каким наверняка и должно казаться, я ведь человек со стороны и мало что смыслю в подобных материях. — Вновь эта кривая улыбка. — Только в происходящем сегодня заложен сюжет, который от меня ускользает. К чему я здесь в самом деле? Роль хозяйки бала оказалась утомительна, но слишком проста, так зачем я вам и зачем вам именно я? Чего вы от меня ожидали? Взгляд его похолодел. — Уж не хотите ли вы этим сказать, моя дорогая, что испугались обмануть мои ожидания? — Ничуть. Но пока мы беседуем с вами свободно, а стоит мне произнести свою просьбу, и все безвозвратно изменится, верно? Я этого не хочу, потому что не знаю правил игры, в которой меня поставили участвовать. Так расскажите же мне о них! Это мое желание. Воланд возвышался над ней, сосредоточенно изучая. Затем сжал ее плечи ладонями, привлек к себе и, выдохнув «Будь по-вашему», мигом унес прочь из нехорошей пятидесятой квартиры. Над Москвой все так же царила ночь. Место, куда они перенеслись, не знало ни солнца, ни звезд. Было здесь довольно светло, чтобы не напрягать глаза, однако и темно настолько, что без лампы не почитаешь. Равномерная серая тусклость простиралась от края до края, безрадостная, безликая и словно бы неживая. — Что мы делаем здесь? — тревожно озираясь, спросила Маргарита, когда Воланд разжал объятия и отступил от нее на полшага. — Ждем, королева. Мы ждем. Ждать пришлось недолго — послышались шаги, и, обернувшись, Марго увидела, что к ним присоединился третий, чернобородый угрюмый человек в хитоне и сандалиях. Он поднял взгляд на нее, и она тут же уверилась, что знает его довольно неплохо. — Левий! — удивленно воскликнула она. — Маргарита, — кивнул он, пряча в уголках глаз не очень искреннюю, не подходящую его лицу улыбку. — И ты, дух зла и повелитель теней. — И вновь ты не поздоровался, — заметил Воланд. — Даже присутствие дамы не принудит тебя к вежливости. — Дама простит, а с тобой у меня нет желания обсуждать пустяки. — С чем же ты пришел? — Ты помнишь наш уговор. Твой бал окончен, время платить по счетам. — Кто о чем, а ты о счетах, сборщик податей, — откликнулся Воланд с очевидной издевкой. — Только я пока не уверен, кому причитается выигрыш. — А что была за игра? — проигнорировав возмущенный возглас Левия, вмешалась Маргарита, которой надоело, что ее не зовут в разговор. Она отступила в сторону, чтобы видеть обоих, и сейчас переводила взгляд с одного на другого. — Сдается мне, я стала предметом вашего спора, и я хочу объяснений. Левий вздохнул, на пару секунд вперил взгляд в свои пропыленные сандалии, затем вновь поднял на нее глаза, черные, словно спелые вишни. — Тот, кто прислал меня, принял участие в судьбе вашего Мастера, равно как и в вашей собственной судьбе тоже. — Вот как! Что ж это было за участие, любопытно узнать? И отчего вы позволили всяким бездарностям поливать Мастера грязью, травить его, поносить его труд? Или, может, появление дьявола, — Маргарита кивнула влево, — это ваше участие? — Марго, послушайте, — вмешался Воланд, заметив, что она начала закипать. — Этот старый осел сейчас наговорит вам ерунды, а добьется только того, что вы разозлитесь. Давайте я объясню все коротко и без глупостей, раз уж вы так хотите, и дело с концом. Маргарита стиснула зубы, но кивнула и, приняв предложенную руку, отошла вслед за Воландом на несколько шагов. Уединиться в этом странном месте было бы затруднительно, но некое подобие тет-а-тет создать получилось. — В первый раз Левий явился со своим поручением прямо ко мне. Сказал, что Он — тут Воланд повел взглядом вверх — прочитал роман Мастера и хочет вознаградить его, подарив покой. — Что за возвышенный эвфемизм для смерти, — пробурчала Маргарита, которая все еще была взвинчена. — Подарить покой!.. Воланд улыбнулся ее комментарию, но продолжал. — Я должен был исполнить поручение и препроводить и Мастера, и вас к вечному приюту. — Почему вы, мессир? Что, нельзя было послать какого-нибудь херувима? И отчего такое странное назначение — отчего не Рай и не Ад? — Спросите сами, донна. — Левий? — обернулась она в серую пустоту. — Он не заслужил света, он заслужил покой, — печально и торжественно провозгласила пустота голосом бывшего мытаря. Маргарита только сильней разозлилась. — Великолепно. Но отчего они вообще пришли к вам с этим их... поручением? Воланд вздохнул. Несколько мгновений Маргарита испытующе вглядывалась в его лицо. — Вы потребовали что-то взамен. То, что вам действительно нужно. Таков ваш уговор. — Я сразу отметил, что вы умная женщина, Марго. Конечно, вы догадались. Правда, все было несколько по-другому. Я повысил ставки. — Награда за точно исполненное поручение — или что-то большее, если... Вот оно что, вы спорили на меня! Воланд покаянно развел руками. Ярость вскипела в ней, грозя выплеснуться потоком негодующих слов. Да будут прокляты силы света и тьмы, для которых судьбы людей значат не больше, чем фишки на картонной доске! Как смеют они распоряжаться жизнью и смертью в обмен на мелочный выигрыш!.. Но мелочный ли? Маргарита явственно вспомнила лицо Воланда, горевшее неверием и надеждой, прижала ладонь к губам и силой заставила себя перемолчать яростный всплеск. Не сейчас. Она потрясла головой, разбрасывая по плечам встрепанные после бала кудри. Думай, Марго, все не так просто, как кажется. Думай. Велико искушение сорваться на том, кто от начала времен во всем виноват. Но так ли виновен он в этот раз? Ты сама пожелала добраться до сути — и время судить еще не пришло. — Расскажите мне больше, мессир. Я угадала, верно? — Верно, моя донна. Чтобы отыскать Мастера и вас, я оказался на Земле, среди людей, чего не бывало уже много лет. Я получил возможность изучить московское народонаселение, а моя скучающая свита — шанс развеяться и немного пошалить. — И на ваши опыты, и на их шалости закрыли глаза. — Именно. Однако мы действительно поспорили о вас. Видите ли, каждому из живущих Небо рассказывает свою собственную историю, и ни семейные узы, ни любовные связи не считаются там, где воздают по деяниям, а порой и по намерениям за каждый прожитый день. Здесь же и вашему Мастеру участь была определена необычная, и ваша судьба оказалась связана с ним даже за гранью. Я полюбопытствовал, отчего так вышло, а узнав, вызвался помешать вам последовать тем же путем. — Совратить? — улыбнулась Маргарита, хотя ей было совсем не весело. — Но зачем? — Женщины предсказуемы, — так же без тени веселья хохотнул он. — Впрочем, это действительно совращение, отвращение от праведности, если хотите. Зачем? Во-первых, вечный покой скучен. Измученной страданием душе он поначалу будет в радость, но радости этой едва хватит на пару веков. Писателю, живущему полной жизнью своих персонажей, допустим, и не захочется ничего иного, но деятельной молодой женщине я пытки покоем не пожелаю. Поверьте мне, донна, я знаю, что значит смертная скука. Во-вторых, считать, что человеку достаточно любви и любимого рядом, лишь бы ничто не мешало — опасная иллюзия. Это заблуждение погубило не один счастливый брак, в этом прошу поверить мне тоже. Словом, я не хотел, чтобы вы вдвоем разделили посмертие, да и сейчас, узнав вас несколько лучше, пожелал бы для вас иного пути. Но дело решило вовсе не это, — понизил голос Воланд, заметив, что чем дольше Маргарита слушает его, тем опаснее щурится. — Азартный Левий в стремлении то ли убедить, то ли посрамить меня предложил спор на таких условиях, от которых я не смог отказаться. Я многое теряю в случае поражения — но в случае победы приобретаю то, о чем слишком давно мечтал. — И что же это? — Ключи от Рая, моя королева. Ключи от Рая, мысленно повторила она, изумленно разглядывая его внешне бесстрастное лицо. Вот чего он так пылко желал, вот на что так надеялся, даже прощаясь с надеждой. Теперь она поняла. О, как теперь она понимала его! На что только не пойдет человек — да пусть бы и сам дьявол, — которого поманили несбыточным! — Ну и как? — спросила она совсем не о том, о чем собиралась. — Кто побеждает пока что? — Я знал, что проиграю, едва увидел вас с ним, — проговорил Воланд глухо. — Но не мог отступить. — Значит, вы давно наблюдали за нами... И вы, — Маргарита вскинула голову, — и они, — взгляд ее метнулся в сторону Левия. «И никто не помог» — осталось несказанным, но явственно повисло в воздухе. — Впрочем, мессир, я, пожалуй, злюсь на вас вполовину меньше, чем на хваленые светлые силы. Не ждать же от мрака и тьмы чудес милосердия, верно?.. Вы отчаянно боретесь с ним, затыкая тряпками щели! Воланд сверлил ее мрачным взглядом, но что после танца с толпой мертвецов могло устрашить саму их королеву? Разве только дурное известие, самая кошмарная из всех новостей. И лучше бы получить ее прямо сейчас, как можно скорее. — Скажите, — если это, конечно, не поставит под угрозу ваш спор, — впрочем, если спор все еще в силе, значит... он жив?.. Что с ним?.. — Жив, Маргарита. В больнице... в клинике для душевнобольных, одной из лучших в Москве. Это слабое утешение, но там несомненно комфортнее, чем на Соловках, куда он чуть было не угодил по доносу милейшего гражданина, соседа и близкого друга. Маргарита слушала его и кусала губы, повторяя про себя «Алоизий, собака», «нельзя же расплакаться» и «еще ничего не закончено», поэтому смогла лишь кивнуть, когда Воланд завершил свой короткий рассказ. Искренность всегда оказывала на нее эффект обезоруживающий, а в его искренности, как ни странно относить это слово к тому, кого веками прозывали отцом лжи, она ни минуты не сомневалась. Незачем ему было лгать, они оба знали об этом. Ключи от Рая, какая высокая ставка! Что они сулили ему? Шанс возвращения? Возможность реванша? Даже у Марго кровь колотилась в ушах, стоило лишь подумать об этом. И какая ирония, что светлый господь, вознамерившись наградить своих смертных, от Рая им попросту отказал, а ключи встали на кон в споре с падшим архангелом, которому, вроде бы, путь ввысь навечно закрыт. О невинные игры бессмертных! Нет, пора кончать этот фарс. — Что же, идемте, — вздохнула Марго и на этот раз сама взяла Воланда за руку и потянула туда, где недавно слышался невыразительный голос сборщика податей. — Левий! Тот вынырнул из серой мглы, кислым взглядом мазнул по сцепленным ладоням и застыл чуть поодаль, словно не решаясь шагнуть еще ближе. — Долго же он вводил вас в курс дела, Маргарита Николаевна, — прокомментировал эмиссар света. — Дьявол знает толк в искушениях. — А вы, конечно же, знаете, чем искусить самого дьявола. Что-то это говорит о вас, ученик Га-Ноцри из Назарета, — бросила в ответ Марго. — Скажите, Левий, могу я задать вам вопрос? — Разумеется, дитя. На это Маргарита фыркнула, не сдержавшись, но тут же вернула серьезный тон. — Что сказано в ваших писаниях о свободе воли? Правильно ли я помню, что пока человек жив, он волен сам выбирать между светом и тьмой, как и влиять на свою посмертную участь? — Истинно так, — мытарь гордо задрал подбородок. — И каким же образом получилось, — вкрадчиво начала она, — что и для меня, и для моего бедного Мастера, живых как будто людей, посмертие уже выбрал кто-то другой? Как так вышло, что нас навечно лишили Рая — всем, между прочим, обещанного, — когда мы еще в силах его заслужить? Вы ведь это так объяснили, «он не заслужил света»? Никому не желал и не творил зла, создал великий роман, был гоним и мучим врагами — и все не достоин. Только не смейте мне говорить, что испытывали его, как бедолагу Иова, не то я расцарапаю вам лицо! — сердито шикнула Маргарита, хотя Левий даже рта раскрыть не успел. — Что же вам известно о нем такого, что вы твердо уверены — Мастер никогда не заслужит вашего Рая? Или он уже приговорен, хоть и живой, и теперь все равно что погиб? И я приговорена вместе с ним? Смуглая кожа Левия стала будто еще смуглее — это кровь бросилась ему в голову. Теперь он даже попытался возразить, но Маргарита опередила его. — Неужели все ваши писания — фикция, и никакой свободы нет и в помине? Или кто-то в попытке облагодетельствовать попросту позабыл свои заповеди? Так это несложно исправить! — Исправить? — внезапно осипшим голосом крикнул Левий, подавшись вперед. Воланд только приподнял широкую бровь. — Позвольте нам самим выбрать собственную судьбу, — улыбнулась Маргарита. — Вы затеяли спор, не посвящая нас, а ведь это нашим бессмертным душам страдать от последствий. Верните нам право голоса! И тут Воланд захохотал. Темный огонь загорелся в его глазах, низкий смех эхом гулял в белесом тумане, словно далекая, но нешуточная гроза. — Браво, браво, Маргарита! Вот ход, достойный истинной королевы. Уж не знаю, чем вам воздастся за вашу смелость, но вы вызвали мое искреннее восхищение. Она улыбнулась, с поклоном принимая похвалу, но красивый момент, конечно, испортил Левий, когда гневно вскричал: — Это все ты, старый бес, ты подговорил ее! — Отнюдь. Нелепый поклеп, старый мытарь, — парировал Воланд, — нелепый и глупый, как все, к чему ты прикасаешься. Свободная воля — любимый ваш дар человеку, ибо вы так хотите, чтобы тернистый путь к свету он проходил исключительно сам. Да и не в моих интересах учить Маргариту свободе. — Он развернулся к ней полностью, заслоняя фигуру Левия: — Что дальше, моя королева? Она взглянула на Воланда в замешательстве. Так просто? Теперь решает она, и обе стороны примут любой ее выбор? Что же, он не только ее. — Дальше мы спросим Мастера. Пусть сам скажет, хорош ли для него вечный покой. Только... можно ли оказаться в каком-нибудь более человеческом месте? — Конечно, Марго. Вы устали, да и Мастера вашего лишний раз тревожить не стоит. Вернемся назад. — Постойте, но что такого вы хотите выбирать? — раздался возмущенный оклик Левия. — Не все в вашей власти! — Мы только обсудим, воспользоваться ли вашим щедрым предложением покоя и умереть — или предпочесть жизнь и добираться к финалу более естественным образом. Такое ведь не запрещено? Тут Воланд приобнял Маргариту за плечи, и ответил ли Левий на ее риторический вопрос, она уже не услышала. Перед ней вновь была спальня с незастеленной дубовой кроватью и канделябрами, а на прежних местах обнаружились Азазелло, Коровьев и Бегемот. И не успела она присесть на край постели, как в комнате, в проеме окна, озираясь по сторонам и жестикулируя, возник тот, кто называл себя Мастером. Когда волнения улеглись, и Маргарита кое-как уняла слезы, а Мастер после двух стаканов чистейшего спирта (хотя кто его знает, что там было в стаканах, наливал-то Фагот!) согласился поверить, что и Марго ему не привиделась, и сидит он на венском стуле в гостях у самого дьявола, когда обсудили все насущнейшие вопросы и даже примерно наказали никчемного Алоизия, пришли наконец к тому, что пора уже что-то решать. Марго долго перешептывалась со своим возлюбленным, снова плакала и целовала его, но он лишь твердил «ничего не хочу» и «оставь же меня», то и дело оборачиваясь к окну, откуда пронзительно бил лунный свет. — Бедный мой, бедный, — шептала она, лаская пальцами растрепанную, небритую голову, и сердце ее рвалось на части. Все оказалось зря, и выторгованное у света и тьмы позволение распоряжаться собственной жизнью запоздало и не имело более смысла, как не имела смысла сама эта жизнь. Там, наверху, действительно знали, как лучше, и оставалось лишь принять давно сделанный от их имени выбор. Принять и смириться. Маргарита вдруг почувствовала, как стало тихо вокруг. Не пререкались в углу постоянные спорщики Азазелло и Бегемот. Умолк Коровьев, нелепо ссутулившись в кресле с подтянутыми к подбородку острыми, нескладными коленями в клетчатых брюках. Гелла вовсе куда-то исчезла. Даже свечи не шипели, не потрескивали, а горели неестественно ровно и сильно, вытягивая языки пламени в недостижимую высь. Воланд, все еще в бальном костюме, полулежал на кровати, опираясь на локоть, чуть согнув здоровую ногу и свесив с края больную. Они ждут! — вдруг осознала Марго, обводя взглядом притихшую комнату. Вновь ее охватила та же тревога, что в самом начале, но если тогда воздух вибрировал горячим пульсом надежды, то сейчас стал холоден и недвижим, и время больше не замирало на пике, чтобы сорваться в бег, а ползло, тягостно отсчитывая одинаковые секунды. «Я многое теряю в случае поражения», — вспомнилось ей к чему-то. Воланд так хотел победить, погубить ее душу, заставить броситься в пропасть, запутать в ловчих сетях. А теперь он молчит, то ли признавая отвоеванное ею право выбрать самой, то ли разуверившись в собственных силах. Отчего же так тихо? Думай, Марго, пока есть время думать. «Деятельной молодой женщине я пытки покоем не пожелаю», — вспомнилось ей еще. Пытки покоем! Боже всемогущий, который не всемогущ, как тоскливо и больно бывает от исполненья желаемого! Отчего же, отчего она оставила Мастера в ту злосчастную ночь? Теперь ничего не вернуть, ничего не исправить, а впереди только вечность, полная сожалений, раскаянья и медленной пытки покоем. Маргарита всхлипнула, не сдержалась, Мастер вскинулся, забормотал, и она принялась его утешать, шепча какие-то глупости, но мысли ее блуждали вдали. Как странно, что все это время за ними обоими наблюдали те, кто мог одним движением пальцев, одним кивком отвести, защитить, утешить, покарать, не позволить сгореть роману, не дать хода доносу... Наблюдали, не вмешивались, всесильные, безразличные, ожидая исхода партии, в которой каждая сторона сделала свои ставки. Вот кто виновен по-крупному, вот кому хочется отомстить так, чтобы в глазах потемнело, — где там критик Латунский! Мелочь! А попробуйте-ка задеть самолюбивого Воланда или всерьез навредить небесам! Впрочем, Воланду не нужно и мстить — лишь дождаться, когда он проиграет свой спор. Маргарита откуда-то знала, ему будет больно. Но как же те, наверху — неужто им все сойдет с рук? Думай, Марго, думай. Воланд виновен, и все же спасение — не его юрисдикция. Как он там говорил, каждое ведомство должно заниматься своими делами? Так почему небесная канцелярия не занималась своими? Или спасение — не их юрисдикция тоже? Это, как говорится, дело рук самих утопающих? Кстати, отомстить им будет несложно, поняла Маргарита и тут же испугалась пришедшей идеи. Это была дикая, совершенно дикая идея, недостойная, немилосердная, но верно что-то изменилось в ней самой за минувшие сутки, за нескончаемо долгую ночь, что идея виделась также немыслимо сладкой. Наказать Воланда, послушно исполнив завет небес, — скучно, да и нелепо, если свету от этой будто бы мести даже не перепадет ничего. А вот щелкнуть по носу бога, собственным своеволием развязав руки Воланду, — это красиво! Косоглазая ведьма в душе Маргариты звонко расхохоталась. Ох и запрыгают они там, когда он получит ее стараниями вожделенные ключи! И какая разница, что станется после этого с миром или с их распрекрасным Раем?.. Вот только это предательство, самое черное, самое непростительное из всех. Чтобы отомстить небесам, ей придется навечно оставить Мастера. И от этой мысли ее бедное сердце едва не разорвалось по-настоящему. Минуты шли за минутами, слезы безостановочно текли по щекам, и поняв, что боль даже не думает утихать, она отыскала затуманенным взглядом Воланда и малодушно взмолилась: — Мессир, помогите мне! Вот уж странная просьба. Глаза так слезились, что она, по счастью, не рассмотрела его лица, пока он выговаривал ей ответ. — Нет, Маргарита Николаевна, помогать я не стану. Вы твердо хотели, чтобы это был ваш собственный выбор — и он полностью ваш, каким бы ни оказался. К тому же, без разницы, к чему склонит вас мое вмешательство, — вы возненавидите меня за него. Мне бы очень этого не хотелось. Конечно, она тут же обиделась, но, нехотя признав его правоту, продолжала лить слезы, хватать Мастера за руки, переплетать пальцы и нашептывать слова о вине и прощении, будто в них был какой-то смысл. Все это, однако, нарушило тишину — Воланд спустил ноги с кровати, Коровьев решил собрать раскиданные по комнате шахматные фигуры, а Бегемот вызвался в помощь, явилась Гелла с чайным подносом и первым делом всучила его почему-то Азазелло. Мирная домашняя возня словно вывела Маргариту из транса, и даже боль утратила остроту, сменившись безразличием, какое часто бывает после долгого плача. А ведь я все уже решила, вдруг поняла она, и мысль эта отозвалась в ней одной лишь глухой тоской. Да и что тут решать? Оставить Мастера жить — только мучить, да и не протянет он долго. Едва не станет его — следом уйдет она, и уйдет так, что уж точно лишится протекции Неба. Здесь им не будет счастья. А там... Не найти ей покоя там, где царит покой, уж в этом она себя не обманывала. — Значит, наши пути тут расходятся. Я остаюсь. Сказано это было негромко, да и голос у нее совсем сел от пролитых слез, так что первым откликнулся Бегемот, обладавший, верно, кошачьим слухом. Он бросил искать свою пешку и резко обернулся, едва не уронив столик. — Простите, королева? Коровьев медленно опустился перед ней на колени — даром, что она и так сидела на полу у ног Мастера! — и Маргарита впервые отметила, каким бывает его лицо без гримас и дурацкого треснувшего пенсне. Воланд шагнул к ней, мягким, но властным движением поднял с пола, впился глазами в глаза. — Почему, Марго? — Это мой выбор, мессир, — пожала она голыми плечами, и он тут же скользнул по ним ладонями, согревая и успокаивая. — Хочу завершить эту историю так, чтоб запомнили там, наверху. — Ты хочешь подарить мне эту победу, да еще и такой ценой, — прошептал он, завороженно глядя ей в лицо. — Сумасшедшая. — Я хочу разделить эту победу с тобой. Мне она тоже нужна. Кроме нее, у меня ничего не осталось. — Моя Маргарита, — выдохнул он, на миг привлекая ее к себе, и в голосе его звучала странная теплота. Показалось, рассеянно подумала она, высвободившись из объятий и отступая на шаг. И все тут же закончилось. Бегемот вновь полез за утерянной пешкой, Коровьев, только что глядевший на них прямо с пола, поднялся и брезгливо отряхивал брюки, Гелла лила чай в чашку Воланда, вполголоса препираясь с ним по поводу молока, а Азазелло крутил барабан револьвера, подсчитывал патроны и облизывал языком острый клык. Маргарита вновь осела вниз, к ногам своего любимого. Вот и финал, — подумала она, — какой странный финал. Пальцы Мастера путались в ее волосах и немного дрожали, а она откинула голову ему на колени и прикрыла глаза, желая запомнить это ощущение на целую вечность вперед. Когда она вновь подняла веки, перед ней стоял Воланд и маленькими глотками прихлебывал чай из фарфоровой чашки. — Мессир, — проговорила она, почти не подняв головы, но умоляюще заглядывая в глаза. — Мессир, вы ведь проводите Мастера? Я не могу доверить его чужим рукам, слишком тревожно отпускать его... туда. — Что ты, что ты, не тревожься, все будет как надо, — прошелестел голос Мастера где-то над головой, теплые пальцы коснулись виска, и она улыбнулась. Воланд улыбнулся тоже, хотя улыбка вышла прохладной. — Скажи лучше, что будет с тобою, Марго? Как ты будешь жить? Она нахмурилась. О своей жизни здесь она совсем не подумала, так и что с того? Можно дальше глядеть в обгоревшую тетрадь с засушенной розой, можно шагнуть с моста в реку — теперь это не имело ни малейшего значения, ни малейшего смысла. Кажется, ход ее рассуждений не ускользнул от Воланда, и взгляд его потемнел. — Глупости, Маргарита Николаевна, — отрубил он так веско, словно отвечал на произнесенное вслух. — Какой смысл оставаться здесь, если не для того, чтобы жить? — В последнее время у меня это выходило неважно, — усмехнулась Марго, скривив губы. — Это навык приобретаемый, а не врожденный, — уверенно сказал Воланд. — Научитесь. — Вы присмотрите за ней? — неожиданно спросил Мастер, и на миг в комнате опять сделалось пронзительно тихо. — Разумеется, я за ней присмотрю, — ответил Воланд, и когда он встретился взглядом с Марго, в глазах его плясал озорной, бунтарский огонь. — Мы с ней теперь крепко повязаны. Маргарита вздрогнула и впервые, кажется, всерьез испугалась; впрочем, страх этот был особого свойства, вроде того, что поджидает на краю пропасти — и жуть, и восторг, и манящее неизвестное, и холод неминуемой гибели. — Что ж, не пора ли нам, однако, прощаться? — сказал Воланд, чем вывел ее из задумчивости. — Праздничную ночь приятно немного и задержать, но мы уж, кажется, исчерпали лимиты разумного. Через день-другой мы покинем Москву и возьмем вас, Мастер, с собой, а пока — отдыхайте! И он хлопнул в ладоши. Спальня пятидесятой квартиры завертелась перед глазами, а когда карусель замерла, пара обнаружила себя в знакомом арбатском подвале, возле накрытого скатертью овального стола под лампой с абажуром, и в углу топилась печь, и все было почти как прежде. Даже рукопись романа, нетронутая, стопой высилась на столе, и это было, пожалуй, самое тонкое и самое доброе чудо из всех, выпавших на долю Марго за последнее время. Ведь когда Мастера больше не будет рядом, с ней останется его голос, ровные строки слов на тетрадных страницах. От этого стало светло на душе. Тогда она прижалась к тому, кого бесконечно любила, и велела себе не думать о будущем. Только здесь и сейчас, только теплые губы и дрожащие от волнения пальцы, только ночь, которая понемногу светлела к утру. А назавтра пришел Азазелло. Впоследствии, когда чувство потери слегка притупилось, когда Маргарита смогла вернуть своей жизни подобие распорядка, миром разойтись с мужем, сохранив себе по его настойчивой просьбе умеренное содержание, легкой махинацией прописать себя в подвальную квартирку на Арбате и заказать для чистовой рукописи романа добротный кожаный переплет, она порой сомневалась, не прогадала ли, поставив все, что имела, на единственный шанс отомстить небесам. Быть может, Воланд обманул ее и суть спора была вовсе не в этом? Быть может, получив пропуск в Рай, он собирал сейчас воинство, чтобы скинуть бога с высокого трона? Чем дальше, тем более абстрактными фигурами казались ей и он сам, и Левий Матвей, да и Вседержитель, а раз уж последнего она в глаза не видела, то в фантазиях он являлся ей похожим то на Иешуа из романа, то на самого Мастера в день, когда они впервые повстречались на улице. И вся эта размеренная, полная безответных вопросов жизнь (Маргарита с удивлением поняла, что живет вполне сносно — конечно, несчастливо, конечно, тоскливо, но сносно) в один миг закончилась, когда на середину большой комнаты, под абажур, прямо из сумрака книжных шкафов шагнула знакомая тень. Маргарита вскочила со стула, прижимая руки к груди и едва не уронив на пол книгу, с какой коротала августовский вечер. — Мессир! Это вы... Что-то изменилось в его чертах и в осанке, что-то новое появилось, немного чужое, даже надменное, но оно вмиг растаяло, когда он улыбнулся, и улыбка тоже оказалась новой, куда более многозначной, чем прежде. — Здравствуйте, Маргарита Николаевна! — Здравствуйте, — пролепетала она, отчего-то дрожа всем телом. Новый Воланд пугал ее; игра света делала лицо его хищным, властным, высокую фигуру скрывал темный шелковый плащ, перехваченный у горла серебряной булавкой, а руки облегала черная кожа перчаток. — Я думала, вы обо мне позабыли, — прошептала она, потому что в горле у нее тотчас пересохло. Он рассмеялся, и вот смех у него оказался все тот же, прежний, знакомый. — Как будто я могу о вас позабыть, моя донна! — он театрально развел руками, и под плащом его обнаружился вполне приличный темно-серый костюм, а не какой-то средневековый камзол, который Марго успела себе вообразить. Наваждение понемногу отпускало ее. — Как вам живется, скажите? — А вы совсем за мной не присматривали? — с улыбкой спросила она, вспомнив данное Мастеру обещание. — Конечно, присматривал, и не я один. Однако послушал бы историю в вашем изложении, если, разумеется, вы захотите рассказывать. — Да, конечно, я расскажу. Вы садитесь за стол — хотите чаю? У меня есть печенье из кондитерской на углу, чудесное песочное печенье, сейчас принесу!.. Она выскочила в коридор, чтобы поставить на плиту воду, но свернув за угол, тотчас прижалась к стене и прикрыла глаза. Сердце билось, как сумасшедшее, и что с ним творится, Маргарита и сама не могла бы себе объяснить. Сплошь бессвязица, обрывки мыслей, картинки перед глазами и серый туман. Воланд вернулся, и этот простой факт, выходит, значил для нее немыслимо много. Чай был крепким, печенье таяло во рту, Воланд скинул плащ и стянул перчатки, и Маргарита совсем расхрабрилась. «Я просто одичала, потому что все время одна, — вынесла она вердикт. — Нужно иногда разговаривать хоть с кем-то, помимо молочницы и часовщика». — А вы все та же, Марго, — он сверкнул на нее глазами поверх края чашки. — Смертельно хотите известий, ждете их какой уже месяц, но молчите. — Вы же сами меня научили, мессир. «Сами предложат и сами все дадут», так оно, кажется, было? — Бросьте, моя королева, мы с вами уже не в тех отношениях. Можете не церемониться, вам теперь все позволено. — Значит, у вас получилось?.. — нетерпеливо воскликнула она. — О да, преотлично все вышло! Как они перепугались, когда я вознесся прямо туда, — он кивнул вверх, — в царство светлых хитонов и кипенно-белых перьев! — Маргарита фыркнула, представив себе такую картину, и он улыбнулся. — Вам наверняка понравится и то обстоятельство, что Левию влепили, по-народному выражаясь, нагоняй за азартные игры с тьмой и превышение полномочий. — Она мстительно кивнула. — Но это все чепуха, — сказал он, поставив чашку на блюдце и склонившись через стол. — Мы с вами победили по-крупному, донна. Я отвоевал часть того, что утратил, я создал им массу неудобств и проблем. Но и вы можете считать себя отмщенной. Отныне если Небо отказывается вмешиваться в бесчинства, творимые людьми, вмешаться могу я. Маргарита обдумала сказанное, ошарашенная раскрывшейся перспективой. — Спасение — не ваша юрисдикция, мессир, — осторожно заметила она. — Спасение — нет. А вот возмездие — да. Не человеческая жалкая месть, а настоящая кара небес, справедливое и неминуемое воздаяние. И вновь это холодное властное лицо, чужое, пугающее. Она вдруг мысленно увидела Абадонну, которого встретила лишь однажды, но запомнила до мелочей — в нем была та же странная жуть. Что-то потустороннее, — подумала Маргарита. — Настолько не из этого мира, что живым невыносимо смотреть на него. Интересно, будет ли проще, когда я умру? — Вы боитесь меня, — констатировал он, досконально изучив ее лицо. Она лишь качнула головой и отвела взгляд. — Нет, так не пойдет. Вы нужны мне, Марго. Воланд поднялся из-за стола, одной рукой схватил плащ и перчатки, а другую протянул к ней. — Прогуляемся, — сказал он, и прозвучало это вовсе не как предложение. Марго подала ему руку. Домашнее платье — не лучший костюм для прогулок, но еще недавно она сопровождала его попросту голой. Тут задул ветер, и оказалось, что стоят они уже на холме, под сумрачным небом в глухих облаках, а внизу, насколько хватает взгляда — Москва. Воланд темным силуэтом застыл у обрыва, словно ждал. «Вы боитесь меня», — повторила Марго, гадая, правда ли это. В ночь бала она точно вела себя раскованнее, но боялась ли? Может, и нет. — Я нужна вам? — уточнила она, ощущая себя до странности неуютно. — Что-то с вами не то, Маргарита. — Он шагнул к ней, убрал темную прядь с ее лица. Ветер тут же бросил ее обратно. — Притихшая, робкая, совсем не такая. — Вы тоже изменились, мессир, — заметила она, подхватив непослушную прядь и отведя ее дальше назад. — Ты даже не представляешь насколько, — он накрыл ее пальцы своими. Ветер распахнул ему плащ, и под ним оказался длиннополый доспех черного серебра. Она протянула руку к чеканным узорам нагрудника, но он ухватил ее за подбородок, заставив взглянуть в глаза — и выше, дальше, туда, где у него за плечами развернулись в полнеба огромные черные крылья. — Что это? Откуда? — прошептала она. — Ключи от Рая, — улыбнулся он лукаво и уже серьезнее добавил: — Твой подарок, Марго. — Ты за этим увел меня на прогулку? — хмыкнула она. — В подвале низкие потолки. Она от души рассмеялась. Впервые за вечер ей стало легко рядом с ним, легко и свободно. Захотелось полета, голову вело от восторга, и сам собой пришел ясный ответ на вопрос, который Воланд, против обычного, не удостоил вниманием. — Черный ангел возмездия, — протянула она, зачарованно глядя, как ветер перебирает огромные перья. — Ты не палач, ты судья, а судья должен быть справедлив. Вот зачем я тебе — чтобы помнить, за кого и за что воздается. — Все верно, Марго, все так. — И что, мы отныне напарники? — она обвила его шею руками, развлекаясь тем, как меняет его лицо совершенно не ангельская улыбка. — Несомненно, моя королева. Она не хотела признаться себе, но засыпала той ночью как будто счастливой. Только сквозь сон, сквозь полет над московскими крышами, когда каждый шорох тугих, будто паруса, черных крыльев смахивал с небес крошки звезд, она слышала голос. — Мир в двух шагах от огромной войны, моя донна. Время тяжких потерь и трудных решений. Ты пройдешь этот путь со мной рука об руку, помни об этом. И что бы с тобой ни случилось — думай, думай, Марго.