...И Маргарита

Маргарита Николаевна умирала. Провожать ее с этого света на тот было, в общем-то, некому, поэтому умирала она без друзей и родных в перегороженной ширмой сестринской пятого корпуса одного московского госпиталя. Несколько раз в день ей приносили лекарства, поили кисельком, выдавали и забирали градусники, но по большей части не трогали, потому как доктор Янов сказал, что организм должен справиться сам. Все понимали уже, что не справится. А тратить время на Маргариту Николаевну никто себе позволить не мог. Шла война, и госпиталь принимал раненых с фронта. Она и умирала бы скорее всего не здесь, но собственного жилья у нее уже почти месяц как не было — прямым попаданием снесло половину соседнего дома, и ее маленькую подвальную квартиру завалило обломками. Так что ночевала она на второй хирургии, где работала. Там же слегла, а теперь там же считала часы до конца. Наступил вечер, за ширмой тихонько болтали медсестры. Слышалось звяканье ложек — чаепитие, а точней посиделки за кипятком с сахаром вприкуску, приходилось на поздний час, когда госпиталь засыпал. Кажется, день выдался неплохой — фамилии больных в разговоре быстро сменились именами детей, мужей и далеких любимых. Маргарита дремала, сквозь легкий сон ощущая, как поднимается жар. Она умирала одна — ее единственный спутник с началом зимы появлялся все реже и наконец вовсе пропал, так что не застал ни ее болезни, ни той роковой бомбежки. Хоть и обещал он когда-то давно за ней присматривать, ну да чего стоят такие обещания? Верно, у него были другие дела. И черт бы с ним, Маргарита не хотела о нем вспоминать. Она старалась думать о Мастере, потому что это были спокойные, светлые мысли. Иногда она представляла, что сталось бы, если бы вскоре она, тотчас за последним, болезненным вздохом, очутилась там, рядом с ним. Покой уже не казался ей скучным — за полгода войны она так устала, что не отвернулась бы и от покоя. Правда, все это было несбыточно, но отчего же не помечтать перед смертью? Умирать она, конечно же, не планировала, но тут от нее ничего не зависело. Да и заболела скорей по стечению, как говорится, роковых обстоятельств. Выпал такой день на дежурстве, когда транспорты с фронта шли один за другим, так что во дворах не протолкнуться от грузовиков, раненых едва успевали сортировать и пристраивать по отделениям, а тут еще шоферам документы подпиши, истории болезни из медсанбатов со списками сверь, и все бегом, и все нараспашку. Пока носилась, провалилась валенком в подтаявшую жижу, промокла, а согреться смогла только к ночи. И через пару дней залихорадило. Когда неделю спустя ртуть скакнула на тридцать девять, доктор Янов послал на рентген и сказал — пневмония. В госпиталь Маргарита пошла работать еще осенью, сначала простой санитаркой, помыть-перевернуть, потом подучилась на медсестру. Работа была страшная, но какая-то человеческая, все лучше, чем сидеть одной дома и прислушиваться к реву сирен и глухим ударам бомбежки, мучая старенький, на барахолке купленный «Зингер». Насчет еды она не беспокоилась — только ввели карточки, как бывший муж выхлопотал для нее спецпаек, ящик продуктов раз в месяц прямо домой привозил на машине седенький шофер. Не хватало керосина, свечей и — чем дальше к зиме, тем больше — тепла. С деньгами и какими-то украшениями она еще летом рассталась, а в октябре уже с интересом поглядывала на книги — пустить на растопку или сменять на дрова? Муж уехал в глубокий тыл вместе со своим стратегически важным заводом, предлагал и ей, но она уезжать не хотела и не собиралась. Ночами, если была тревога, жильцы звали дежурить на крышу, обычно не на свою, слишком низенькую, а на соседнюю. С крыши смотреть на Москву было странно — город лежал невидимой мрачной громадой, лишь чертили небо лучи прожекторов, да росли шары взрывов и ленты пожаров. Маргарита уже смотрела на войну вот так, сверху — в самом начале, пока та представлялась далекой, совсем нездешней, чужой, ее темный спутник показывал ей, как живет человечество и как оно умирает. Стоять подобно ему над схваткой бесстрастным, начисто лишенным сострадания арбитром Марго не умела, только медленно привыкала к мысли, что вспыхнувший, словно его подожгли одновременно со всех концов, мир гореть теперь будет долго. А потом война пришла прямо к порогу, и прежней Маргариты не стало. Она пробиралась по улицам после первой, страшной бомбежки, заглядывала в потерянные лица и вдруг ощутила пьянящую легкость от того, что ей некого терять и не за кого смертельно бояться. Два месяца спустя, когда на отделении умирал от сепсиса девятнадцатилетний мальчик, удачно прооперированный, полный надежд на долгую жизнь, влюбленный, она всю ночь умирала вместе с ним. К середине зимы она притерпелась к войне. Оказалось, что можно жить, думая только короткие практичные мысли — про еду и тепло, про перевязки и койко-места, про соседского мальчишку с приблудным котом, про очередное письмо от мужа, в котором он не мог сказать ничего и говорил в основном о дождях, снегах и о том, что ждет ее все равно. Новый год она встретила на дежурстве, в этой же сестринской, со спиртом в стакане и плиткой настоящего шоколада, второй медсестрой и хромым комиссованным доктором. К ним ходили гости с других отделений, они тоже к кому-то ходили, выздоравливающие отмечали в палатах, стараясь не шуметь и не тревожить тяжелых, и утром Маргарита поняла, что ей снова легко, как будто все перегорело внутри и больше не страшно. Неделями она не вспоминала о том, о ком вспоминать не хотела. Да и сами небеса с преисподней, казалось, про нее позабыли. Те, что сверху, привычно молчали, а те, что снизу… С началом войны все стало совсем уж не так. Маргарита припомнила — что далось непросто, температура, похоже, опять росла к сорока, и реальность слегка уплывала — как все лето отбивалась от предложений и угроз перенести ее в тыл, в другую страну, где не бомбят, не отправляют в лагеря за нарушение светомаскировки и не требуют непривычными к тяжелой работе руками ковырять окопы в земле. Раз она не сдержалась и, грязно ругаясь, брякнула своему настырному спутнику «подите вы к черту» да пообещала без церемоний выставить его за порог. Между ними вообще многое изменилось. Вечная холодность его к трагедиям человека виделась ей теперь как минимум соучастием в преступлении. Да что там — она понять не могла, как он, наделенный и властью, и мощью, не остановит войну тем же взмахом руки, каким останавливал время. А он порой отпускал комментарии, настолько ярко демонстрирующие недостаток сочувствия, что она находила их оскорбительными. Он был всесилен, но Маргарита давно зареклась даже думать о нем как о спасителе — стоило лишь взглянуть на него с неуместной надеждой, и он отвечал ей таким выразительным взглядом, что кровь стыла в жилах. Бог спасал своих праведных только в посмертии. Дьявол позволял умирающим умереть, а страдающим — отстрадаться, лишь резко, безжалостно простирал карающую длань, пользуясь отвоеванным правом воздавать по заслугам. Но еще в сентябре он как ни в чем не бывало сидел под абажуром рядом с Марго, позволяя ей за стопочкой спирта болтать о чем-нибудь невоенном — давнишнем романе или сошедшем с подмостков спектакле. — Иногда мне кажется, что мир вот-вот рухнет. — У вас мало опыта. Поверьте, он выстоит. Зачем он вообще приходил к ней в те дни? За компанией? За разговором? Кто поймет эту темную душу? Но уже к декабрю все встречи практически оборвались. Неудивительно — она работала в госпитале и училась на медсестру, так что времени оставалось только поспать. Он все еще звал ее куда-то — прочь отсюда, с собой, но чем сильней он пытался вытащить ее из Москвы, тем отчаянней она протестовала. Чтобы вернуть душевное равновесие, она много читала и возвращалась, конечно, то и дело к роману о Пилате. Однажды даже заснула прямо на рукописи, и гость ее, появившись в подвале, недобро покачал головой. — Скучаете? — Я каждый день по нему скучаю, — просто сказала Марго. — И оттого спите на бумагах, как пес на хозяйских тапочках, — криво усмехнулся он. — Мессир, вы ревнуете, — испытующе прищурилась она, спросонья даже не рассердившись. — Нет, поражаюсь постоянству ваших привычек. — Это не привычки, это любовь! А любовь не может взять и прекратиться из-за такой ерунды, как смерть! За месяцы одиночества она выучила роман наизусть — и теперь, лежа в полубреду пневмонии, могла рассказывать его себе целыми главами. Несчастный роман остался там же, в подвале, под слоем кирпичной крошки и обломками стен. Жаль, что мир никогда не увидит его. Жаль, что миру он сейчас совершенно без надобности. Ей вспомнился вечер ноября, когда ветер швырял горсти воды об асфальт, колотил в жестяной подоконник, брызги летели в окно, и грохот стоял невероятный. Дежурство выдалось непростым, Маргарита все никак не могла сосчитать, сколько трупов отвезла в коридорный тупик к дальнему лифту до морга. Она помешивала ложечкой чай, но не видела ни скатерти, ни конфет на блюдце, ни комнаты, ни гостя напротив, лишь продолжала глядеть в застывшие лица. — Ему всего-то было двадцать три, а он, представляете, хотел сводить меня на танцы! Ответа она не расслышала, по-прежнему всматриваясь в пустоту. И все же — почему он в самом деле не приходит так долго? Или теперь уже явится просто за ней? Собственное посмертие она представляла смутно, кроме разве конечного пункта — ей совершенно определенно грозит преисподняя; правда, думать об этом всерьез получалось все хуже. Бутафорские, гротескные декорации обители зла, какие видела на балу Маргарита, в оранжевом свете военных пожаров казались нелепыми. Сам хозяин преисподней, впрочем, нелепым не выглядел. Одетый исключительно в черное, на неосвещенных улицах он становился пятном темноты. Отблески дальних огней горели в его глазах. Он будто сбросил все лишнее, выпустив на поверхность то, что носил внутри. Но ей все реже хотелось всматриваться в сумрак. Пару раз Маргарита ловила на себе его темный, голодный взгляд, пожирающий и тоскливый, но миг — и странная эмоция превращалась просто в одну из теней на сложном фактурном лице. — Неужели вы не понимаете, что этот кошмар нужно остановить? — Юрисдикция, донна, — напомнил он сухо. — Я не призываю кого-то спасать, — с нажимом сказала она. — Просто не желаю, чтобы все продолжалось. Это ведь сущий ад! — Не вам судить, вы не видели ада. — Я вижу войну — едва ли она в чем-то лучше! — Войну вы тоже не видели. — Ну так покажите мне ее! Вокруг столько боли и смерти — чем вы думаете меня удивить? — Вы не знаете, о чем просите, королева, но извольте. Я покажу вам войну. Он взмахнул ладонью, и веки ее сомкнулись, а глаза открылись в черную бездну. И она видела боль, и дым, и огонь, ненависть и безразличие, браваду и трусость. Видела, как ломаются сильные и как вопреки всему выживают слабые. Видела, как убивают водой, электричеством, газом, закапывая в землю, сжигая огнем. Как умирают от пули в сердце и от немыслимых мук, от удушья, от кровопотери, от голода. Раньше она бы лишилась рассудка от этих картин. Сейчас они вызвали в ней только ярость, острую, словно клинок меча, сверкнувший на солнце. — Довольно! — вскричала она и распахнула глаза. Рядом никого не было. — Пить хочешь? Маргарита кивнула на голос и промычала что-то наверное утвердительное. Минуту спустя за ширму заглянула дежурная сестричка — Оля, запоздало вспомнилось имя, — со стаканом воды. Помогла сесть на постели, напоила. Пальцы у нее были прохладные, такое блаженство для разгоряченного тела. Оля обтерла ей руки, лицо, дала еще воды и ушла. Впереди была ночь, и ночь виделась бесконечной, как дорога в раскаленной под солнцем степи. Маргарита боялась — надеялась — что не дойдет до конца. В забытьи рисовалась совсем другая дорога, прохладная, лунная, ведущая в бархатной черноте не к солнцу, а прочь от него — и все же на свет. Свет Маргарита черпала ладонями, словно воду — а может, это и была вода с расплескавшимся в ней ночным серебром, черпала, подбрасывала в воздух, и брызги падали, словно дождь, и она хохотала от счастья. Она даже расстроилась, когда лунный свет заслонила извечная тень. — О, вы пришли — наконец-то! — сказала она без особенной радости. — Давно же вас не было. — И мне не хватало вас, донна. — Ну, вы даже успели застать меня здесь. — Губы у нее совсем запеклись, язык распух, и слова выговаривались медленно и с трудом. — В этом весь смысл, — непонятно ответил он. Желто-зеленые стены ушли в серый мрак, она то ли лежала на койке, все так же в бреду, то ли стояла босой на прохладном полу, под луной, против окна, за которым виднелись верхушки деревьев и горы. Одной ногой на том свете, — подумала она, до чего это странно. Интересно, он кажется мне — или правда пришел? — Что же, пора, — и он протянул ей какой-то фиал. — Пейте. — Вы даете мне яд? — спросила она недоверчиво. Флакон поблескивал в свете луны. — Скорее, лекарство. Пейте, оно вернет вас к жизни. — Я... но я думала... — Вы же хотите жить, Маргарита. — Умереть я тоже хочу, — заупрямилась она, — возможно, даже сильнее. Отпора он, кажется, не ожидал, помрачнел. — Мессир, я устала, у меня мало сил. Не перечьте — дайте спокойно уйти! Он отвернулся, сделал полшага прочь, в темноту с лунной дорожки. — Я не могу просто дать вам уйти. — Почему? — Донна, я перевернул небо и землю, чтобы вы жили. Возьмите лекарство — поговорим потом. — Нет, постойте, спасение — не ваша юрисдикция, вы сто раз мне это твердили! Вы не можете дарить жизнь, это против всех правил! — Я хочу, чтоб вы жили, и мне наплевать на все правила! — зарычал он и вновь шагнул ближе. — Я сделал для вас невозможное! — И опять не спросили меня, — чтобы голова не кружилась, она прикрыла глаза. — Я спрашиваю сейчас, несносная женщина. Скажите «да», и вы не умрете. Он сидел возле узкой больничной койки, сгорбившись, сцепив пальцы под подбородком. Лучше бы дал воды, подумала Маргарита. Так хочется пить, а ночь впереди еще долгая... — Если я все же умру? — То просто умрете. — Насовсем? Ни рая, ни ада, ни посмертного воздаяния? Отчего вы не заберете меня с собой? — даже шепот у нее вышел жалким, обиженным. — Я забрал бы, поверьте. Но дело тут в вас, не во мне. — И что же не так во мне? Кроме воспаления легких, конечно? — мысли путались, носились по кругу, мешая сообразить, чего ждать теперь, когда не сбывается то, что казалось давно решенным исходом, и даже сам ад от нее отвернулся. — Помните, Маргарита, как вы летали над Москвой в чем мать родила, оседлав половую щетку? Вопрос поставил ее в тупик. — Я... да, наверное... помню. Помнилось смутно, как давешний сон, словно это было не с ней, словно это была другая она, другая Москва, и звуки, и запахи... Взвыла за окном сирена и мигом вернула ее назад. — Вы и в это почти перестали верить, — мягко сказал он. — Да при чем же тут вера? — горячо зашептала она. — Просто идет война, и думать об этом — дико! — Конечно, лучше думать о «юнкерсах» за окном, — он состроил гримасу. — Вера, как пишут в сакральных текстах, есть уверенность в невидимом. В «юнкерсе» вы уверены, а в летающий кабриолет верить не желаете, хотя катались на нем. Прежде вам это не мешало, королева. Огненный темперамент, бойкое воображение — и несбыточное сбывалось, дьявол затевал весенний бал в Москве, а свиту его составляли еретик, демон, вампирша и громадный черный кот. Вы видели то, во что верили, верили в то, что представало перед глазами, и, полагаясь на увиденное, меняли реальность — вот что такое вера. — Значит, я сумасшедшая, — вспомнив своего любовника, Маргарита бессильно прикрыла глаза. — Ничего не было, я сама все придумала. Черт, я слишком плохо соображаю. Вы тоже мне кажетесь? — А раньше у вас возникали сомнения в моей реальности? — резко спросил он. — Н-нет, — выдохнула она, немного подумав. — Пожалуй, они были у Мастера, но я... нет, не помню. — А теперь вы спрашиваете, не кажусь ли я вам, — он усмехнулся так холодно, что Маргарита ощутила озноб. — Я просто отвыкла. Вы ушли, оставили меня... — Да это вы не желаете меня видеть! — голос прокатился по холмам, словно гром, отразился от каменных стен, ударил далеким эхом. Она стояла одна в лунном квадрате на стылом полу, растерянно глядя во мрак. Верно, она не хотела встречаться с ним, гнала его прочь, старательно избегала самих мыслей о нем, даже имя его, казалось, забыла. Не потому ли, что он стал для нее воплощением всего ненормального в ненормальном мире, обожженном войной? Не потому ли, что сочла его ответственным и виновным, главной причиной мировой катастрофы, ее поводом, ее движущей силой? Впрочем, это не ново — люди всегда винят демонов и богов в бесчинствах и зверствах, творимых собственными руками. — Браво, Маргарита, — с горечью прошептала она. — Ты сама себя обманула. — Ну же, откройте глаза, — она почувствовала его ладонь на плече, потом прохладные пальцы возле виска. — Выпейте, вам станет лучше. Он протягивал ей граненый стакан, по комнате растекался запах луговой травы. А должно пахнуть серой, бессвязно подумала она. — Донна, вам осталось всего ничего. Вы умрете сейчас, и я больше вас не увижу. — Это угроза, мессир? — она подняла опухшие веки. — Это факт, Маргарита. — Я... разочаровала вас? — прошептала она, надеясь хоть что-то понять, если уж все равно не исправить. Он нахмурился и покачал головой. — Какой смысл попрекать вас вашей человеческой сутью? Война закончится, вы придете в себя. Она скосила взгляд на янтарную жидкость в стакане и облизнула горячие губы. — Бросьте! — нестерпимо хотелось пить или хотя бы вновь ощутить на висках прохладные пальцы. — Даже если я сейчас не умру, где уж мне дотянуть до конца войны? Едва ли я вам нужна — свою полезность я считайте что исчерпала. — Что за ересь, Марго? — он шагнул из мрака в столб света. — Исчерпала полезность! — некрасивые губы скривились в усмешке. — Пожила среди материалистов, стала прагматичной? Разумеется, ты мне нужна, и я совершенно не готов тебя потерять! — Собственник, — хмыкнула она, скользя глазами по широким бровям. Под ее настойчивым взглядом левая поднималась все выше. — Конечно, собственник — иначе не был бы тем, кто я есть. — Но ты не можешь судить, жить мне дальше или умереть. — МОГУ! — взревел он так, что стекла в окне задрожали, а где-то в ночи взвилась в небеса стая чернокрылых птиц. — Можешь, — тихо согласилась она, шагнула ближе и забытым движением положила ему ладони на плечи. — Но решаешь не ты. — Свободная воля — страшный дар, — прошептал он, прикрыв глаза и склонившись лбом к ее воспаленному лбу. Так они и стояли, в странном полуобъятии на залитых серебром холодных каменных плитах. Секунды утекали, и вместе с ними уходила жизнь. Он не останавливал время — все кончится само, когда песок иссякнет в часах. Кончится само. Свободная воля. — Подожди, — сказала она, отстраняясь и глядя прямо в распахнутые нечеловеческие глаза, близко-близко. — Я точно не могу уйти с тобой, даже если хочу? Он замер — нечитаемый взгляд, непроницаемое лицо. — Ну же! Совершенные грешники могут на смертном одре распахнуть объятия богу, и даже за эту попытку им что-то воздастся. — Ты не очень-то стремилась в мои объятия, королева. — Его голосом можно было замораживать звезды. — Мне в голову не приходило, что наши пути разойдутся! Ты сто раз предлагал мне побег, теперь предлагаешь мне жизнь — и все это время не мог попросить... — Я никогда. Никого. Ни о чем. Не просил. — О-о, — выдохнула она, помотав головой в замешательстве. — Так вот что такое гордыня, о которой болтали святые отцы. Умолять какую-то смертную, чтобы она разделила с тобой свою никчемную вечную жизнь — немыслимо, да?.. Марго холодно рассмеялась и разомкнула объятия. — Но ты оставила меня! — закричал он, и она отшатнулась. В пугающем оскале ярость сменилась мукой, она не знала, что ранит сильнее. — Ты отрекалась от меня столько раз, что я сбился со счета! К чему мне перед тобой унижаться? Смотреть стало больно, и она прикрыла глаза. Кровь закипала в артериях, сердце зашлось в лихорадке и было нечем, совсем уже нечем дышать. — Чертов гордец, чертов эгоист, чертов трус, — прошептала она, — Будь ты проклят! — Об этом позаботились еще до тебя, — ядовито откликнулся он. Это отрезвило ее. Действительно, не за подобное ли неумение склонить голову его и низвергли с небес, полагая неисправимым? До чего ж это глупо, если разобраться. С какой ерунды начинаются войны, в которых сгорает полмира. И как же все это странно. Если она ему в самом деле нужна, почему он позволил ей просто — извериться? Почему дал заблудиться в реальности, застрять на дорогах войны, почему не унес прочь — туда, куда звал так настойчиво? Что мешало увлечь ее силой, обманом, шантажом, наконец? Но он до последнего оставлял ей свободу, и как теперь разобраться, говорило ли в нем уязвленное самолюбие — или страх поломать то, что дорого? Как узнать, не проклят ли он лишь оттого, что бог не прощает ошибок, зато назначает виновных? — Хотела бы я с ним встретиться — с богом, — задумчиво проговорила она. — Хоть посмотреть на создателя, который так и не смог достичь мира с тем, кого сам сотворил. — Ты променяла свой шанс на сомнительное удовольствие общаться со мной, — голос звучал устало, но ей послышалась улыбка. — Жаль, это было бы... Познавательно, хотела она сказать, но воздух внезапно закончился. Встревоженный взгляд остановился на ней, погружаясь в распахнутые глаза, словно в колодец — дальше, глубже, туда, где отражаются звезды. — Твое время почти истекло. Она коснулась его руки на больничном шерстяном одеяле. — Марго! — он обхватил ее пальцы своими. Сердце толкнулось и замерло, легкие не развернулись для вдоха. Страха не было — лишь удивление, и вот так, не отводя взгляда, не разнимая ладоней, она провела свой последний миг, растянувшийся в вечность, отпустила все, что составляло саму ее жизнь, чтобы удержать единственно незыблемое и неизменное. И вдруг — пылающие глаза мрачно сверкнули, дернулись ноздри, сжались узкие губы, а потом длинный рукав черным крылом мазнул пустоту, и вселенная встала. Из распахнутого окна прямо под ноги родниковой прохладной водой лился свет. — Ты испытываешь мое терпение, упрямица. Останься со мной, — сказал он. Прозвучало это как приказ, но она услышала просьбу. — Так и быть, — улыбнулась она, наблюдая, как скользит лунный свет по схваченным черным шнурком волосам. — Раз уж я нужна тебе — я с тобой. Он усмехнулся, и глаза его вспыхнули серебром. — Зря ты думаешь, что твоя дерзость сойдет тебе с рук. — Неважно, — тряхнула она головой. — Только не бросай меня больше. Он не стал возражать, быть может, узнав в этой странной мольбе извинение — и признание, просто вновь качнул маятник времени. И остались лишь прохлада, и темнота, и серебряный свет, и «в руки твои предаю дух мой», только руки на этот раз были другими. Да и дух, справедливости ради, оказался совершенно иного свойства. Мир все глубже проваливался в жерло самой кровавой войны, чтобы навсегда измениться.