пакет ассоциаций

— простите, простите, простите, пожалуйста! мы больше так не будем! — внезапно объявляется сиреной тонкий слезливый голосок, отчего антон чуть не давится затяжкой. — такие теперь меры по борьбе с курением в местах скопления детей? доведение до сердечного приступа детьми? — хрипит он, стряхивая с сигареты пепел. реактивная шутка не срабатывает, как и многие вещи, когда тебе за тридцать: в голубых глазах неизменно отражается удивительная смесь мольбы и упрямства. — да всё уже, посол оон, не верещи. завтра разбор полётов устроим вашим гоблинам кривоногим. ковалев смотрит на лену, строящую собачьи глазки, и не понимает, почему той до сих пор на подали стульчик. он опускает взгляд на свою красную толстовку, подмечая с тлеющей меж зубов иронией, что перед ней даже не стопроцентный санта, чтобы она отблескивала ненасытной, жадной надеждой. фокина выглядит так, словно ежедневно находится в ожидании сладкого подарка под ёлкой. у неё мириады блесток на скулах, хвостик без единого петуха (один только покоится за щекой), юбка-колокольчик, обшитая кружевом по кругу, как плафон в бабушкиной квартире, праздно висящий над цветастом ковром. она очаровательно тараторит, стыдливо пряча шею за подбородком — антон за даром готов протянуть в худые, девичьи руки мешочек с конфетами, но из кармана вытаскивается лишь пачка сигарет и блист с мятной жвачкой. однако лена коротко, но искренне улыбается, протягивая вперёд раскрытую ладонь: — спасибо. на этот раз она выбирает урчащий желудок и полный рот слюней вместо рака лёгких. ковалёв одобрительно кивает, приглашающе хлопая по перилам. лена послушно садится подле учителя, достаёт телефон и фотографирует закатное солнце, объявшее безлюдное футбольное поле. голографическая надпись «angel» на её белом топе отблескивает калейдоскопом цветов, как та самая желанная открытка с чебурашкой, шариками и безоблачным небом. потушив окурок о бордюр, обросший зеленью меж земляных расселин, ковалёв обращает внимание на ещё скворчащее зарево. — ты же пришла не только за ребят прощения просить? — он морщится, отворачиваясь от палящих лучей в сторону сгорбившейся ученицы. — давай говори, чо случилось. та в ответ привычно мотает головой и поджимает пудрово-розовые губы, как делает всегда, когда берёт тайм-аут на формулировку проблемы. вложи сейчас ей в ладонь ручку с листком — и будет казаться, что девчонка основательно засела за подготовку к огэ. или что там у детей из современных болячек. антон терпеливо ждёт, мимолетно отмечая про себя, что помада матовая, оголяющая каждую отслоившуюся кожецу, и, наверняка, невкусная. неважно мак или бершка — на языке, как перед высшим судом, по итогу оказывается пережеванная резина. и неважно с каких губ она попадает в рот. гадость есть гадость, а дифирамбы в честь пресловутой невинности — ещё большая гадость, мерзость и всё тому подобное почему-то употребляемое в женском роде. вдоволь намучив подол страшно белой юбки, намалёванное чудо открывается, тут же закрывшись, как рядовые кафешки на центральных улицах. ещё с минуты две пустого молчания и… — я беременна. — всё же выпаливает лена на одном дыхании, вновь подпирая грудиной подбородок. от новости, буквально вырванной с корня языка, бывалое удивление не оседает на преподавательском лике — только русые брови слегка приподнимаются, демонстрируя наличие слуха и желания слушать. но фокина не говорит ни слова более, нервно мотая ногой из стороны в сторону и утыкаясь глазами в каменную бледно-жёлтую кладку. — м, ну мы давно выяснили, что я тут не причём. — с доброй усмешкой резюмирует ковалёв, замечая как девчонка сжимается, тускнеет, превращаясь в обыкновенную пристыжённую школьницу пятнадцати лет отроду. — проехали. и что делать будешь? — не знаю. — совсем тихо булькает фокина, практически срастаясь туловищем с левой коленкой. — как насчёт пожрать? на голодный желудок так себе думается. угловатое тельце заметно расслабляется, а детский задор мелькает, извивается на румяном лице, как золотистый дождик при завершении утренника. фокина отчаянно напоминает ковалёву детство, которого у него никогда не было, но которое так хочется застегнуть до конца хоть на ком-то.