Дождливые дни

      Заседание суда, начавшееся в час пополудни, заканчивалось в глубоких сумерках. Впрочем, зимой в Зонтопии всегда поздно светало и очень рано начинало темнеть, а сейчас и вовсе стояло самое темное время года. В углу зала суда стояли старинные часы в высоком резном футляре, очевидно, заказанном одновременно с кафедрами и сделанные тем же мастером, но во время заседаний на них редко обращали внимание: место они занимали весьма скромное, а все взгляды обычно были прикованы к судье и подсудимым... Сейчас же, во время слушания по самому громкому делу со времен заговора министров, многие и вовсе потеряли счет времени. Скользнув взглядом по циферблату и увидев, что часовая стрелка подходит к пяти, Алебард даже удивился: за окном стояла такая густая мгла, словно было по меньшей мере девять часов. — Скоро новый год... А кажется, что неделю назад был сентябрь, хотя за эту осень произошло так много, что на несколько лет хватило бы, — вздохнул он, переводя взгляд на одно из высоких сводчатых окон. Только что он поймал себя на мысли о том, что замок — едва ли не старейшее здание во всей стране, и такие окна где угодно считались бы старомодными... Впрочем, ему это нравилось: замок производил впечатление незыблемого, совершенно надежного убежища, где Зонтику не угрожала никакая опасность. Только что из зала вывели через боковую дверь пятнадцать человек, ставших величайшей угрозой благополучию как правителя, так и всей страны, и не далее чем через две недели большинство из них должны были казнить, и замок снова стал защитой от всех угроз... Что-то внутри, правда, говорило, что у Общины вполне могли найтись последователи, однако эту мысль он прогнал так быстро, как только смог: сейчас ему меньше всего хотелось думать о новых угрозах и заботах. Публичная казнь старейшин должна была послужить хорошим предостережением для тех, кого держал в узде только страх, громкий процесс и подробное описание всего заседания в государственной газете, — для этого в зал суда в порядке исключения были допущены двое проверенных журналистов, — поддерживали убеждение в том, что закон настигнет каждого, кто посмеет его нарушить, всех, кто был вхож в замок, отныне тщательно проверяла тайная полиция, прежде чем допустить внутрь, да и улицы, особенно центральные, теперь патрулировало куда большее число полицейских и гвардейцев... Всех этих мер должно было хватить, чтобы в должной мере обезопасить и первых лиц государства, и обычных подданных. Алебард снова повторил это себе как можно тверже: он сделал все, что от него зависело. — Событий на целую жизнь, возможно, хватило бы, — отозвался Зонтик после короткой паузы. — Только, наверное, для правителя это в порядке вещей: почти на каждого короля, о которых я читал в книгах, хоть раз покушались по разным причинам... От младших братьев, которые хотели занять престол, до революционеров. — Вот только вы — лучший правитель, какой только мог быть у этой страны... Вы ничем не заслужили попытки свергнуть вас: кажется, вы заботитесь о благополучии своих подданных более, чем кто-либо другой. — На хороших правителей тоже покушались... Видимо, вы были правы, сказав, что всем не угодить, как ни старайся. Наверное, так и должно быть: любой закон кому-нибудь окажется невыгоден, и многие наказанные и вовсе не считают себя виноватыми... Да и ошибок, пожалуй, не избежать. Наверняка... — тут юноша осекся и замолчал. — Впрочем, пожалуй, я сейчас не буду об этом говорить с вами... — ...Иначе я снова пойду курить в сад, и закончится это весьма предсказуемо, верно? — несколько насмешливо улыбнулся Алебард. — Да, в этом вы правы: наверняка в Зонтопии был казнен по меньшей мере один невиновный... Кроме того, я знаю, что некоторые из законов, которые именно я уговорил вас принять, были большой ошибкой. Я рад тому, что их изъяны становились заметны почти сразу, и вы успевали отменить их прежде чем случалось непоправимое, — но кто-то ведь все же успевал пострадать от них! Мне порой очень не хватало вашей осмотрительности, да и сейчас не хватает... Но я помню ваши слова: раз я призываю прихожан от вашего лица к милосердию, мне пристало самому быть милосердным — в том числе и к себе, ведь таким я создан. К тому же за большую часть тех промахов я уже наказан сполна, а за одно преступление, как известно, нельзя наказать дважды... — А еще в принятии тех законов, если уж быть честным, была и моя вина: хоть это и были ваши идеи, принял их я... Если вам не хватило осмотрительности, то мне не хватало не то дальновидности, не то настойчивости, чтобы вам возразить. Я об этом и говорил: даже самые лучшие в своем деле совершают ошибки, и даже очень хорошие люди кому-то не нравятся. Вам не стоит винить себя в том, что не все любят вас, и в том, что не все любят меня таким, как вы рисуете меня народу... и уж точно не стоит винить себя ни в появлении организаций наподобие Общины, ни в казни людей вроде ее старейшин! Вы же не собираетесь снова наказывать себя за это, правда? — Вы будто читаете мои мысли, мой господин: это, пожалуй, первый смертный приговор, за который мне не хочется себя наказать... Это были не просто грешники, а зло во плоти, и мне даже ни капли не жаль их после всех их деяний! — И мне, честно говоря, тоже совсем не жаль их, — признался Зонтик со вздохом. — Мне жаль всех тех, чьи жизни они разрушили... — Кулету хотя бы хватало смелости совершать свои преступления своими руками, и хватило мужества признать все и раскаяться... Да и у него были причины, толкнувшие его на такую жизнь. Он был плохим человеком, но его было за что жалеть и уважать. Баклер же... Нет, я даже гадать не желаю, чего ему не хватало! Я знаю только то, что у человека, рожденного в такой семье, явно неглупого, не может быть хоть сколько-нибудь понятных причин пойти по подобному пути. — Наверное, он хотел затмить своего отца, хотел внимания и признания, или власти... — Но ведь и того и другого можно достигнуть другими способами, которые ему были более чем доступны! — воскликнул Алебард, почти забыв о том, что сейчас говорит не сам с собой. — Я не вижу тут других объяснений, кроме... Нет, не желаю больше о нем даже думать! — А чего вам сейчас хотелось бы? — мягко спросил Зонтик, взяв его за руку. — После всего, что с нами случилось, вам точно нужны отдых и удовольствие... Так чего вы хотите?       Они уже поднимались по одной из узких задних лестниц на второй этаж, в обитаемую часть замка, но юноша едва узнавал это место — слишком много впечатлений и мыслей обрушилось на него за этот день. В его сознании беспорядочно сменяли друг друга бесконечные темные залы с каменными колоннами, обрывки собственной речи, которую он даже не готовил, и речей, услышанных в зале суда, частые и крупные хлопья мокрого снега, что непрерывно сыпались с хмурого низкого неба, будто утонувшего на весь день в сумерках, лица подсудимых, судьи и некоторых особенно врезавшихся в память свидетелей... Щит в своем кресле на колесах, невозможно старый, полуслепой, но все еще не утративший своей внутренней силы. Генерал Олбери, высокий, смуглый и непривычно суровый, без тени той хитроватой полуулыбки, что обычно придавала ему сходство с театральным пиратом, зато со свежей рваной раной на щеке. Серж, пробормотавший вслух, что жалеет о том, что не подправил лицо Баклеру, молодой мужчина исполинского роста и весьма внушительного телосложения, чье открытое лицо искажала явно непривычная для него злость. Красивая молодая женщина в форме гвардейского офицера с перевязанными руками и головой, сидевшая рядом с ним. Аладор, какой-то линяло-бледный, несколько растрепанный и будто бы растерянный и не верящий в то, что все это взаправду, но явно готовый идти до самого конца...       Каждый из них по-своему приковывал его внимание, и только теперь он отчетливо понял, что всех их объединяло одно: контраст. Щит был немощен телом, но сила его души и твердость убеждений не вызывали сомнения. Кларк, которого привыкли видеть моложавым, общительным и несколько насмешливым, сейчас вдруг превратился в холодного и собранного сорокалетнего офицера, готового применить, если это потребуется, самые решительные меры. Серж явно не был ни по-настоящему зол, ни исключительно вспыльчив, ни даже особенно суров и мрачен, но в его не привыкшем что-либо скрывать лице отчетливо проступало что-то почти звериное... Зонтик теперь догадывался, что злился он не за себя и не за всю страну в целом, а скорее за кого-то очень близкого, покалеченного, а может быть, и убитого Общиной. Молодая офицерша — по тому, как Серж бережно приобнимал ее и держал за руку, можно было понять, что они были по меньшей мере влюбленной парой, — была ранена, но отнюдь не сломлена, и ее смелый прямой взгляд и очень прямая осанка говорили об этом красноречивее любых слов... Аладор же чем-то напомнил юноше его самого: с виду он казался таким же хрупким и пугливым, но душа у него была отважная и благородная, и он не меньше, чем храбрые офицеры и государственные деятели, был способен на решительность, когда это было нужно.       Сам юный король сейчас чувствовал себя как никогда сильным, и на этот раз его сила происходила не из страха, как в ту ночь, когда он, будучи раненым, смог дать отпор убийце, а скорее из зарождающейся веры в себя — пока еще робкой и осторожной, но уже не безмолвной. Тем это было ценнее: его речь в зале суда была не коротким исступленным усилием загнанного зверя, а сознательным, хотя и не продуманным в мельчайших подробностях, шагом разумного человека со своей волей... Теперь же он был утомлен, но не опустошен и не сломлен; это была скорее приятная усталость, заглушающая тревогу. За этой усталостью и далекими размышлениями он даже не сразу заметил, что они идут молча уже несколько минут. Алебард задумался над ответом так, будто ему задали сложный вопрос... Впрочем, этот вопрос и впрямь поставил его в тупик: он сейчас и сам не понимал, чего хочет. Желаний, казалось, было много, но многие из них было невозможно исполнить сейчас, другие казались слишком странными, чтобы делиться ими, третьи, вполне понятные и выполнимые, хотелось исполнить когда-нибудь позже... В конце концов он произнес несколько смущенно: — Признаться, прямо сейчас мне хотелось бы выпить чашку чая с медом: кажется, я немного сорвал голос. А после... что после, я пока и сам не знаю. — Тогда давайте первым делом выпьем чаю, а что делать потом, придумаем позже! Уж этим вечером мы точно можем позволить себе забыть обо всех делах и планах, — ласково улыбнулся Зонтик, поднимая на него глаза. Его усталый, но очень мягкий взгляд сейчас согревал лучше яркого пламени... — Вы знаете, мой господин, даже если бы я и впрямь был весь изо льда и стали, вы уж точно смогли бы растопить мое холодное сердце одним своим взглядом, — мягко проговорил министр, тоже поворачиваясь к нему. Его собственное лицо в полумраке, казалось, светилось фосфорическим светом — так он был бледен, — и лишь непривычно потеплевшие глаза придавали ему живой вид. Сейчас эти глаза не были ни стальными, ни даже зеркальными — скорее они напоминали водную гладь в спокойный вечер после дождя, — и взгляд их уже не резал ледяным клинком... Несокрушимый безупречный Старший Брат, грозный Первый Министр и прокурор верховного суда сейчас был обыкновенным бесконечно усталым человеком, — и теперь он, наконец, мог в полной мере позволить себе заметить эту усталость и погрузиться в нее с головой, даже не притворяясь сильным. Сил у него сейчас не было почти ни на что... Остаток их пути до покоев короля прошел за неторопливым и в общем-то бессодержательным, но приятным разговором.       Гостиная покоев короля казалась сейчас самой уютной в мире: здесь горел камин, подушки на диванах были разложены не в идеальном порядке, но достаточно небрежно, чтобы показать, что комната обитаема, на кофейном столике лежала толстая книга... Пушистый полосатый кот, теперь уже чистый, немного откормленный и бесконечно обласканный, дремал на спинке одного из диванов, как бы подчеркивая этот уют. Кот, чуть более недели назад проникший в замок через форточку и уже успевший из Шпиона стать Матрасом, был здесь дома; дома были и первые лица государства. Больше им здесь ничего не угрожало... А ведь всего лишь десять дней назад в этой самой комнате Зонтику зашивали рану при свечах! Здесь же, прямо под дверью его спальни, был убит один из стражников, тем самым стулом, что стоял сейчас в углу у окна, он подпер в ту ночь дверь спальни, чтобы убийца не выбрался из нее... Думать об этом теперь не хотелось: кровавые пятна отмыли, запах лекарств выветрился, да и разгромленную вторженцем спальню уже привели в порядок. Все возвращалось на круги своя, и по крайней мере в этот вечер не хотелось вспоминать о жертвах, страданиях и страхах. Хотелось покоя... Первым делом Зонтик снял диадему и плащ — они словно давили на него, делая его не совсем им самим. Алебард же избавился от митры и расстегнул две пуговицы рубашки: головной убор был тяжелым и неудобно высоким, а воротник почти душил. Прежде чем вызвать слугу звонком и распорядиться по поводу чая, они несколько минут просидели молча и даже почти ни о чем не думая, будто бы напитываясь теплом и светом... За окном все так же валил крупными хлопьями снег, плотные низкие тучи, казалось, не сдвинулись ни на миллиметр за весь день, и в комнату с улицы не проникало ни единого звука — ни свиста ветра в дымоходе, ни человеческих голосов или шагов, ни даже лая собак или карканья ворон. Казалось, что весь мир вокруг них замер, и только потрескивание огня в камине и нарастающие в пустынном саду и на широком карнизе под окном сугробы напоминали о ходе времени. Все словно уснуло, — и Старший Брат теперь тоже медленно погружался в полудрему. Глаза его были открыты, пальцы по привычке перебирали складки его мантии, однако сознание плыло; когда Матрас вдруг соскочил со спинки дивана прямо к нему на колени, он ничуть не удивился этому, хотя всю прошедшую неделю этот кот не удостаивал таким вниманием никого, кроме Зонтика... Может быть, в другой момент он бы проворчал, — впрочем, скорее шутливо, — что-нибудь о том, что теперь вся его мантия будет в шерсти, но сейчас рука сама потянулась, чтобы погладить Матраса, а тот спокойно принял эту ласку. — Мягкий такой... и действительно ласковый, — тихо пробормотал Алебард, продолжая гладить кота. — А я вам говорил! — мягко усмехнулся Зонтик. — Кажется, я впервые в жизни держу на коленях кошку: обычно они меня не особенно жалуют, да и мне самому они всегда казались слишком своевольными и непредсказуемыми... Но Матрас другой. — Они все разные, но почти все довольно осмотрительные и осторожные, — к тому же Матрас успел провести какое-то время на улице и столкнуться с некоторыми опасностями. Им нужно время, чтобы присмотреться, привыкнуть и довериться, и они могут пугаться громкого голоса, быстрых движений или холодных рук, понимаете? — Понимаю, — тут Старший Брат тоже усмехнулся. — А не сочтете ли вы это дерзостью, если я скажу, что временами вы напоминаете мне котенка? — Не сочту, — рассмеялся молодой король. — Только и вы тогда не обижайтесь на меня: вы иногда очень похожи на умную верную собаку. — Я сочту это за комплимент: мне нравятся собаки, — отозвался министр со смехом.       За разговором и шутками тот час пролетел незаметно. Крепкий чай согревал и придавал сил, и комната казалась убежищем и защитой от всех невзгод мира, и даже тревожные мысли здесь не могли догнать их... Хотелось, чтобы этот момент продлился как можно дольше, — однако это было невозможно, и он был прерван: часы пробили шесть, и в ту же минуту, вместе с их боем, раздался звон церковных колоколов. Скоро должна была начаться вечерняя служба... Оба они вздрогнули, услышав этот звон, поскольку почти забыли о службе, — события этого длинного дня словно переносили в совсем другой мир, слишком хрупкий и торопливый для ежедневных походов в храм. Только теперь колокольный звон вернул их в прежний мир, размеренный, спокойный и надежный, где можно было позволить себе покинуть замок на два часа, не боясь по возвращении получить самую ужасную новость в жизни... Только теперь Алебард осознал в полной мере, насколько ему не хватало этого мира. — Вы хотите пойти в церковь? — спросил Зонтик, отставив в сторону чашку. — Я хочу, — и от вашей компании не откажусь, если вы пожелаете сопроводить меня... — собственная фраза прозвучала для Старшего Брата непривычно: едва ли не впервые он сказал не о необходимости или долге, а о желании, и эта мысль заставила его несколько замяться. — О, я только с радостью пойду с вами: я очень соскучился по своим друзьям из церкви и хочу встретиться с ними. — Вероятно, мы немного опоздаем... — Лучше опоздать, чем не попасть совсем! — решительно заявил Зонтик и совершенно по-детски взял своего верного друга за руку. Уже через несколько минут они вышли на центральную площадь, уже почти опустевшую и не особенно уютную в это время года и суток...

***

      Старший Брат никогда не любил долгие зимние сумерки, особенно когда завершали они сырой и пасмурный день: хрустящая под ногами корка наста и темное низкое небо нагоняли на него тоску. Теперь же казалось, будто в смутную тревожную тоску погрузился весь мир... Солнце, очевидно, уже село, однако на небе сквозь плотные тучи не было видно ни последних лучей заката, ни луны или звезд, словно земля закрыла глаза, не желая их видеть. Фонари были не в силах осветить всю площадь и лишь создавали вокруг себя круги странно теплого золотого света, — и в этих кругах было особенно заметно, как медленно, будто бы нехотя, падали с неба тяжелые хлопья мокрого снега. Впрочем, только эти снежинки и не давали площади совершенно превратиться в застывшую картину: даже воздух здесь замер неподвижно. Обычно эта площадь, центр столицы и пересечение шести главных проспектов-лучей, была местом встречи ветров, что беспрепятственно проносились по широким центральным улицам, но сейчас и они остановились. Шаги теперь казались медленными и трудными, будто идти приходилось по пояс в воде, волосы и одежда, казалось, промокли сразу же, стоило только переступить порог... Площадь напоминала пруд со стоячей водой, — разве что вода эта не поблескивала внизу, а плотно стояла в воздухе, так, что даже дышать здесь было тяжело.       Служба уже началась, и потому на площади не было ни души, — во всяком случае, так показалось на первый взгляд... Чем ближе Зонтик и Алебард подходили к церкви, тем более отчетливо на фоне широкой темной двери вырисовывалась фигура человека в чем-то длинном и светлом. Поначалу он казался просто бледной тенью, почти миражом или призраком, но стоило немного приблизиться — становилось ясно, что на ступенях храма действительно стоит некто в длинном вылинявшем почти до белизны пальто. Все это слишком напоминало недавний кошмар, и Первый Министр машинально сжал рукоять револьвера, с которым теперь не расставался. Если бы эта фигура хотя бы попыталась резко дернуться в их сторону, он тут же оттеснил бы молодого короля назад и выстрелил бы в воздух; если бы и после этого незнакомец повторил попытку нападения... Что ж, об этом ему не хотелось думать. Если бы не снегопад, темнота и сгущающийся туман, он выстрелил бы ему в ногу или прострелил руку, сжимающую оружие, но сейчас выход был один — целиться в голову или грудь, чтобы убить на месте. Он понимал, что другого выхода у него сейчас и впрямь не было, но едва ли он смог бы простить себе убийство без суда и следствия, да еще и лично, своими руками... Прежде ему доводилось отнимать жизни лишь росчерком пера, и это были только жизни тех, кто был слишком опасен, чтобы существовать дальше и кому не было прощения. Сейчас же... Он вспоминал свои разговоры с посланными в замок пешками Общины. Никто из них не знал и десятой доли правды, все они были растеряны, многие — запуганы или попросту обмануты, и почти все действовали исходя из тех убеждений, что им прививали с самого раннего детства. Может быть, в тот момент, когда они напали ночью, они и казались какой-то грозной враждебной силой или во всяком случае ужасными грешниками, которым нет прощения, но стоило только поговорить с ними — и они превращались в людей и едва ли сильно отличались от тех, кого он видел в церкви и на улицах... У них были души и собственные жизни, и лишать их этих жизней казалось страшным грехом, одним из тех, на какие рука не должна подниматься ни у кого, кто сохранил в себе хоть что-то человеческое. — Черт возьми, да это ведь тоже люди... — напряженно прошептал он, зажмурившись и до боли сжав рукоять пистолета. Из груди рвался стон, но издать его никак не получалось: голос будто бы изменял ему, и звук замирал, от стона оставался только резкий выдох, не приносящий ни капли облегчения... Да и отчего-то казалось, что сейчас даже крик не поможет. То чувство, что он испытывал, было чем-то большим, чем гнев, страх, досада... чем-то большим, чем все, что он испытывал прежде, чем-то запретным, безымянным и неразрешимым — никакие слова, звуки, движения не смогли бы вылить это чувство и изгнать его. — Кажется, я все еще не умею быть человеком... Только притворяться хорошо научился, но сам по себе... все еще оружие, — горько выдохнул Алебард. Зонтик в ответ на это взял его под руку и прижался к нему, прикасаясь щекой к мокрому рукаву пальто. — Вы сейчас думаете о том, что вы бы убили этого человека, если бы он попытался на нас напасть, верно? — тихо проговорил юноша, пытаясь заглянуть в его лицо и прочесть что-то на нем. Он знал, что его друг всегда держал револьвер в правом кармане пальто, следил за тем, чтобы в нем было по меньшей мере два патрона из шести, и был готов вытащить его при любой опасности... Знал он и о мастерстве Первого Министра в обращении с оружием, — и знал, что он сам об этом знает. В том, что Старший Брат смог бы застрелить нападающего с двадцати шагов даже в туман и снегопад, сомневаться не приходилось. — Вы... вы будто читаете мои мысли, мой повелитель... — так же тихо отозвался министр. — Да, я думал об этом... и мне кажется, что ни один человек в своем уме не подумал бы о таком. Разве может кто-то лишить жизни себе подобного намеренно и без колебаний? — А разве вы это сделали? — парировал молодой король. — Ваша мысль о том, что никто в здравом уме не убил бы другого без колебаний, — если только речь не идет о спасении собственной жизни, — и есть те самые колебания, понимаете? Это доказывает, что вы как раз умеете быть человеком... Это и тот факт, что вы готовы защищать свою и мою жизни, что вам не безразлично, будем ли мы жить, — это говорит о том, что вы живой: для человека естественно защищать свою жизнь и жизни близких, даже если такой ценой. Но посмотрите: он не нападает на нас... Я полагаю, мы все же в безопасности.       С того момента, когда белая фигура показалась на глаза, они шли очень медленно, и теперь у них не было ни единого шанса успеть к началу проповеди, — но это волновало их как раз меньше всего. Возможно, Зонтик и вовсе повернул бы назад, заметив этого человека на пороге, но все-таки он продолжал идти почти машинально, вслед за своим спутником; Старшему Брату же казалось, что он идет только потому, что идет Зонтик... Однако разговор несколько приободрил их, и они ускорили шаг, уже не боясь быть замеченными, — а человек в белом тут же заметил их, и даже по одному силуэту в тумане было ясно, что это его насторожило. Прежде он топтался на месте, но теперь замер, будто бы прислушиваясь к каждому их шагу. Но вот из снежного тумана проступили не только очертания, но и отдельные черты...       Это и впрямь был мужчина среднего роста и телосложения в вылинявшем почти до белизны длинном плаще с капюшоном, из-под которого спадали длинные волосы — тоже какие-то бледные, линялые, будто бы с проседью... Возможно, они были кудрявыми, сейчас же напоминали паклю: от падающего на них снега они вымокли, распрямились под собственным весом и свалялись в две пряди — побольше справа и поменьше слева. Лицо этого человека тоже было бледным, худым и тонким, словно что-то забрало из него все краски. Его было трудно разглядеть: не за что было зацепиться взгляду, на месте лица словно было единое белое пятно; даже какой-нибудь блик от фонаря не выделял на этом фоне глаза. Лишь подойдя вплотную, Зонтик смог заметить, что щеки у незнакомца впалые, черты лица тонкие, а глаза на удивление большие и очень светлые — впрочем, совсем не такие, как у Алебарда или Армета: в них не было ни неуловимого почти мистического света, ни решительной искры... разве что кротость и смирение; но все же их нельзя было назвать и безжизненными. В его взгляде и позе читались растерянность, удивление и некоторый страх... Он словно хотел что-то сказать, но никак не решался заговорить со столь высокими особами. Алебард хорошо знал таких посетителей: как правило, просили или спрашивали они о чем-то настолько ничтожном, а иногда и причитающемся им по праву, что их неуверенность начинала казаться смешной... Однако они легко терялись в ответ на малейшее проявление строгости, и потому заговаривать с ними следовало мягко. Сейчас же он вдвойне был настроен на мягкость: только что он испытал большое облегчение, узнав о том, что все же является человеком, а не только умело им притворяется, и еще большее облегчение ему принесло поведение этого человека — он оказался совершенно безобидным. — Вы опоздали на службу и не решаетесь войти, не так ли? — негромко спросил он, невесомо касаясь его плеча. — Что ж, в таком случае я могу заверить вас в том, что лучше опоздать, чем не прийти вовсе. К тому же, как вы видите, я сам опоздал... — Мой грех куда хуже... Признаться, я не уверен в том, что вообще имею право входить в храм после всего, что я сделал, — вздохнул в ответ незнакомец. Его голос показался Зонтику знакомым, и он даже подался вперед, чтобы разглядеть его получше... — Аладор? — невольно вырвалось у него. Человек в белом взглянул на него — и тут же упал на колени в грязный снег, не смея снова поднять взгляд. — Великий Зонтик... Я грешен, непростительно грешен... Я славил его так, как позволительно только вас... Вы, должно быть, явились, чтобы наказать меня? Или забрать после того, как я совершил единственный в своей жизни правильный поступок? О, мне нет оправдания, и я не вправе просить о милосердии и снисхождении... — сбивчиво забормотал он. Зонтик сделал два торопливых шага вперед и попытался поднять его, но вышло это не сразу: едва его ноги касались земли, он норовил снова упасть на колени. — Ну же, поднимайтесь... Замерзнете, промокнете, испачкаетесь — зачем это нужно? Я совсем не требую, чтобы передо мной всегда вставали на колени, и грешником вас не считаю: вы только притворялись, чтобы спасти сестру и племянников... Другие члены Общины делали вещи куда хуже! А вы... вы как раз все делали правильно, настолько, насколько это было возможно, — поспешно объяснил он. — Я не собираюсь ни наказывать вас, ни забирать: вам еще рано, вы относительно молоды и здоровы... У вас многое впереди, и я вижу, что вы хороший человек, выросший в неподходящей среде, только и всего. И... если вы верующий, если вам этого хочется, то вы, разумеется, можете войти в храм — вас не прогонят оттуда. Вставайте же, и давайте зайдем вместе!       Тут Зонтик подхватил его под руки, а Алебард решительно распахнул двери храма, и вместе они подтолкнули всхлипывающего Аладора внутрь... После туманного полумрака площади свет свечей в зале казался ослепительным, таким ярким, что от него болели глаза, и трудно было поднять взгляд, — но еще сложнее было сделать это из-за множества глаз, что тут же уставились на опоздавших. Аладор зажмурился, боясь прочесть в этих глазах презрение и осуждение, Зонтик виновато опустил глаза, как бы признавая, что он опоздал, и ему за это стыдно... Только Алебард обвел зал испытующим взглядом. Ни в одном из устремленных на них взоров он не встретил ни презрения, ни гнева — только удивление... Он едва заметно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Мориона и повлек своих спутников к свободным местам на задней скамье у прохода. Запоздавшая из-за всеобщего волнения проповедь вот-вот должна была начаться...