Дождливые дни

      Казалось, этот вечер не мог стать еще более темным и промозглым. Небо, с самого утра затянутое низкими свинцовыми тучами, теперь было не разглядеть из-за густого снегопада: снег валил хлопьями, и к вечеру они стали падать только чаще, превращаясь в плотный туман... Ветер мог бы подхватить эти хлопья и превратить снегопад в бурю, но он стих, едва успев нагнать утром эти тучи, и весь день стоял полный и абсолютный штиль. Ничто не мешало хлопьям снега ложиться на землю, подтаивать на удивительно теплом для зимы воздухе, а затем — смерзаться в плотный наст. Когда последние прихожане входили в храм, сквозь этот густой туман еще можно было разглядеть контуры зданий, к концу же службы — только теплый свет фонарей местами пробивался сквозь него. — Оттепель... Неужели и новый год встретим с такой погодой? — вздохнул Морион, когда последние прихожане вышли из церкви, и остались лишь несколько самых близких. — Будем надеяться, что все еще переменится: не хотелось бы отмечать, не имея толком возможности выйти из дома... Да и сама погода неприятная, — задумчиво отозвался Пасгард. Он несколько покривил душой, сказав, что не хотел бы отмечать праздники под мокрым снегом: он уже несколько лет не отмечал никаких праздников... Даже свое тридцатилетие он отпраздновал, только позволив себе лишнее пирожное. Отмечать ему было не с кем, и каждая особая дата для него превращалась в очередное напоминание о том, как с каждым днем он отдаляется от своего прошлого. Счастья в будущем он не предвидел; ему казалось, что его счастье осталось в юности, в кадетском корпусе... Ни полицейским офицером на окраинах, ни высокопоставленным чиновником в замке, ни министром защиты он не чувствовал себя по-настоящему счастливым: казалось, с каждой новой ступенью своей головокружительной карьеры он становится все более одиноким. Впрочем, этот год мог стать особенным: теперь рядом с ним были Морион и Сириус, и даже Бацинет, да и коллеги относились к нему благосклонно и тепло... Теперь появилась надежда на то, что в этот раз он не будет одинок в праздники. Впрочем, надолго задуматься об этом надолго ему не дали. Алебард, выйдя из легкого оцепенения, в котором он пребывал на протяжение всей службы, заметил: — Уж не знаю, какая погода будет к новому году, — все и впрямь может еще перемениться, — но день рождения Мориона мы, похоже, встретим именно в такую погоду или по крайней мере с ее следами... Неприятно, но раз такая погода создана Великим Зонтиком, значит, зачем-то нужна и она, — и, раз уж мы не можем на нее повлиять, стоит ли на нее роптать? — День рождения Мориона? А когда он? — спросил Зонтик, стараясь скрыть свое смущение: Мориона он знал по меньшей мере три месяца, но так и не узнал его дня рождения. Поначалу он просто не думал об этом, а после ему казалось невежливым спрашивать... Теперь же он впервые выдал, что не знает этого, — однако никто даже не удивился. — Буквально послезавтра, мой повелитель... Признаться, за всеми этими делами я почти забыл о нем, — ответил Алебард с улыбкой. — Но у меня еще есть время кое-что подготовить! — Я был бы рад, даже если бы ты просто пришел... да и если бы только отправил записку с поздравлениями, откровенно говоря, тоже. Я рад любому вниманию, — Морион тоже улыбнулся и снова вздохнул. Через два дня ему должно было исполниться тридцать, он был всеми любим и уважаем, у него были прекрасные друзья, он наконец-то воссоединился с семьей, но все же временами он чувствовал себя несколько одиноким... В течение последних девятнадцати лет дни рождения для него были лишь напоминанием о том, как все могло бы быть; он вспоминал о смерти матери и сестры, о собственных увечьях, а позже — и о том, что оба брата отреклись от него, а отец, не обладая и вполовину таким сильным характером, как его старший сын, будто бы боится проявить к нему при всех теплые чувства. Конечно, он отмечал дни рождения с любимым пасынком, а иногда и с лучшим другом, но все же эти воспоминания каждый раз настигали его — не во время самого праздника, так чуть позже, когда Армет ляжет спать, а Старший Брат уйдет своей размашистой походкой по направлению к центру, к своим обязанностям и бесконечно доброму, мудрому и далекому Великому Зонтику... Он часто подолгу смотрел вслед своему лучшему другу, даже когда его высокая неестественно прямая фигура пропадала из виду, с грустью, хотя и без ревности, думая о том, что как бы они ни были преданы и привязаны друг к другу, Зонтик, обязательства и собственные идеалы все равно всегда будут занимать в сердце Алебарда первое место. В общем-то это ощущение себя вторым, а то и третьим, было ему уже знакомо и привычно: как бы ни любил его отец в детстве, он все равно восхищался умом и амбициями Бацинета куда больше, чем его собственными, и сильнее волновался за Сириуса, ведь тот был слаб... Вспомнив об этом, Морион снова подумал об отце и вдруг прошептал потрясенно, ни к кому не обращаясь: — Да он просто сам по себе был слаб, видимо, от природы! Слаб — оттого и упрям... — Вы о ком? — удивленно спросил Эрик, до этого с отсутствующим видом комкавший в руках собственные мокрые шерстяные перчатки. — О своем отце... В детстве он казался мне одним из самых сильных людей в мире, а теперь вот понимаю, что он всегда шел у кого-нибудь на поводу или от чего-нибудь убегал. Когда умерли мама и Кэт, он избегал любых напоминаний об этом и вел себя так, будто они живы, пытался скрыть от всех и от себя самого, что Пасгарду он не отец и даже не родной дядя, и любить его как родного сына не может... Он ведь усыновил его после того, как погиб его отец, — но всего раз или два приглашал его к себе на каникулы и ни разу не навещал его в кадетском корпусе, только присылал деньги! Я почти забыл... А потом он и от своей старости убегал, и бежал до последнего: даже когда уже имя свое вспоминал через раз, настаивал на том, что ему не нужна помощь... Это ведь малодушие! — Тогда и я слаб, — горько вздохнул Пасгард, сжимая в дрожащей руке фуражку от кадетской формы. — Я живу прошлым, бегаю, кажется с детства, от осознания, что я одинок... Ты прав, Морион: твой отец был очень заботлив ко мне, никогда не скупился на деньги и подарки, но даже не обнял ни разу. Мой отец тоже не был особенно щедр на тепло, но когда меня как-то раз ранили на учениях, он примчался с работы, взял отпуск, взял меня домой, сам сидел со мной и помогал во всем, пока я не поправился... Вот тогда-то я понял, что он меня точно любит. А дядя, когда мне случилось заболеть, только написал кому-то из руководства, убедился, что я не умираю, и даже не приехал ко мне. Видимо, полюбить так и не смог... Я ведь думал, если меня отберут в гвардию, то он хотя бы будет гордиться мной, — но тут я ростом не вышел! Пожалуй, я и сам себя разочаровал, когда понял это... Мне хотелось быть героем, как мой отец, — вот я и живу тем временем, когда у меня еще была такая надежда. Ношу кадетскую форму и стригусь как кадет в тридцать лет, будучи министром защиты! Вот что это такое, если не малодушие? — Вам хватило силы и смелости, чтобы это признать, а это уже немало. Признаваться себе в собственных недостатках очень трудно, но вам это оказалось под силу, — мягко возразил Зонтик. — А форма и прическа вам очень идут... Вы можете носить их не потому, что хотите навсегда остаться кадетом, а просто потому что они придают вам... какого-то обаяния. — И потом, Пасгард, разве сам тот факт, что ты министр защиты, не является поводом для гордости? Конечно, у меня у самого детей нет, но если бы мой сын получил такую должность, я бы очень гордился им! — прибавил Алебард удивленно. — И... хоть я и не знал ни твоего отца, ни твоего дядю лично, я уверен в том, что они бы гордились тобой! Бацинет тобой гордится: он сознался мне в этом, когда мы вдвоем засиделись за работой, — а на похвалу он обычно скупится, да и не в его духе делиться со всеми подряд каждым мимолетным чувством... Это многое значит! — Бацинет гордится всеми высокопоставленными друзьями... А я бы гордился собой, если бы мог сражаться и отстоять в этом бою то, что мне дорого! Если бы меня хотя бы выбрали как одного из тех, кто может, если бы я шел штурмовать лагерь Общины... — Значит, ты из тех, кто считает, что история пишется на полях сражений, а не в штабах? Что ж, я уважаю тебя за это, — Алебард одобрительно улыбнулся. — И в то же время для тебя это нечто большее, чем желание прославиться и изменить историю страны. У тебя душа бойца и деятеля, ты жаждешь действия, борьбы, жаждешь взять перемены в свои руки, а не наблюдать беспомощно за тем, как они происходят вокруг тебя... Я прав? — Прав, — вздохнул Пасгард. — Но толку от этого... — По меньшей мере мы чуть больше узнали тебя, а это дорогого стоит, ведь ты скрытен! И я лично узнал, что у нас с тобой есть еще кое-что общее: я тоже по природе своей боец, и нет смысла это отрицать... — тут Алебард невольно усмехнулся. — Впрочем, я думаю, что иначе и быть не могло, по крайней мере в моем случае. Но... вот что я тебе скажу: борьба бывает очень разной, и не каждый бой даже виден со стороны. Также и действие — не обязательно делать абсолютно все своими руками, не обязательно даже присутствовать лично везде, где происходит что-то, чему ты способствуешь. Я ведь тоже не шел в рядах гвардейцев штурмовать лагерь Общины, да и не будь я министром, не смог бы: я тоже не вышел ростом, я слишком высок для гвардии! Однако я расследовал это дело вместе с офицерами тайной полиции, и ты, между прочим, тоже помог нам в этом. — Тут вы правы, но... Мой бой и впрямь не видит никто: это битва с самим собой, со своей природой и слабостью. Правда, теперь вот вы о нем знаете, но как знать — может, теперь вы потеряете всякое уважение ко мне, узнав, насколько я на самом деле слаб, одинок, не в меру чувствителен и разочарован в себе? — Бой с собственной природой? Ну, это попросту бессмысленно, друг мой, — вздохнул Алебард. — Я тоже пытался, но это лишь сделало несчастным меня и всех тех, кто меня окружал — так же будет и с тобой. Мы не можем изменить свой рост или природные черты лица, и также не можем перекроить многое в своем темпераменте. — И потом — разве Великий Зонтик создавал кого-нибудь плохим в самой своей основе? Ведь человек по природе добр! И ты — тоже: в тебе немало сильных и заслуживающих похвалы и восхищения сторон, — мягко напомнил Морион. — Разумеется, мы не потеряем к тебе уважения только из-за того, что ты сам не замечаешь в себе этих сторон или считаешь их недостатками. — Уж поверьте, я никого не создавал только для того, чтобы он ненавидел себя и боролся с собой всю жизнь! — горячо прибавил Зонтик. — И вы не исключение. Вы вовсе не слабый, — да и слабость пороком не является, — я почти уверен, что вы одиноки лишь потому, что временами слишком боитесь сделать шаг к близости, а ваша чувствительность... Что ж, я тоже чувствителен и тоже долго стыдился этого, — но это ведь на самом деле скорее преимущество, чем недостаток! Я сам долго думал, что это мой изъян, но чувствительность позволяет видеть больше, чем другие. Например, я почти уверен в том, что вы очень проницательный человек... — О да, мой повелитель, когда я принимал участие в расследованиях, я иногда очень рано выдвигал близкие к правде предположения. Но я никогда не считал это следствием моей чувствительности, считая это скорее одной из черт аналитического склада ума, — задумчиво отозвался Пасгард. С Зонтиком он говорил непривычно почтительно, стараясь не показывать своего удивления тем, что Верховный Правитель является к своим подданным в образе ничем особенно непримечательного юноши... Разумеется, он ни секунды не сомневался в том, что рассказанное ему Морионом и Алебардом — правда, ведь он всецело доверял им, да и не видел смысла лгать, но прежде, в детстве, Великий Зонтик представлялся ему некой могущественной, величественной, даже грозной фигурой, в которой божественного больше, чем человеческого. Такова была манера проповедовать у священников и в той церкви, куда он ходил с отцом в раннем детстве, и в церкви кадетского корпуса: один из них изображал божественного короля кем-то вроде строгого надзирателя, устанавливающего незыблемые правила и неотвратимо наказывающего грешников, второй — и вовсе скорее грозной силой природы, чем живым существом. Ребенком Пасгард быстро впитал это отношение, он вырос строгим формалистом во всем, что касалось веры и религии: он не пропускал ни одной службы в храмах, молился утром и вечером, соблюдал все ритуалы церковных праздников и предписания веры в обычные дни... Его можно было назвать праведником, но многие догматы он соблюдал скорее из страха; это отношение поколебалось лишь недавно, когда он получил должность в замке и стал ходить в центральный храм: здесь Зонтика изображали добрым родителем и наставником, слушаться которого стоит из любви и уважения, а не из страха перед наказанием. Теперь же, встретив короля в жизни, он был потрясен, увидев, что выглядит он так, будто годится ему скорее в сыновья, чем в отцы, что у Алебарда вид куда внушительнее, чем у самого Верховного Правителя, что манеры у него очень мягкие и несколько робкие... Все это поражало, но вежливость и почтение к своему богу не давали выразить это удивление, — однако Зонтик все равно чувствовал это, и потому украдкой поглядывал со смущенной улыбкой, гадая, приятно он удивлен или разочарован. — На самом деле в человеческой природе все взаимосвязано куда теснее: без чувства ум — всего лишь цепкая память и умение решать математические задачи... Я не встречал ни одного подлинно умного человека, который не был бы хоть немного чувствителен, — заметил Морион. — А я, кажется, знаю одного... правда, я не могу поручиться, что он и впрямь холоден, а не просто скрывает чувства... — робко вставил Зонтик. — О, да я совсем забыл! Через две недели съезд, мне нужно быть там... Алебард, вы поедете на него со мной? Куромаку просил, чтобы наши первые приближенные пришли с нами... но если вам не хочется, то я совсем не настаиваю! — Если господин Куромаку сказал так, у него, очевидно, есть на это причина — вероятно, он собирается сказать что-нибудь важное. И к тому же, мой повелитель, я почту за честь лично познакомиться с вашими братьями. Я пойду с вами, — тепло улыбнулся Алебард. — Правда? Возможно, они не очень вам понравятся... Я сам люблю их всех, но иногда некоторых из них любить трудно. — Кажется, вся ваша сущность состоит в том, чтобы любить даже тех, кого трудно любить, — смущенно усмехнулся Армет. — Но все же мне кажется, что ваши братья не могут быть плохи, ведь они состоят в родстве с вами... — Поверь, ты просто не знаешь, кто такой Вару... — теперь была очередь Алебарда усмехаться. — Не хочется сквернословить в храме, да еще и в присутствии самого Зонтика, но судя по моим сведениям это исключительный паршивец, — и при этом он брат Зонтика! — Я думаю, он просто еще слишком молод и не вполне понимает, что делает... хотя Куромаку тоже возмущен его поведением и хочет принять некоторые меры... — Вам ваша молодость не мешает быть душой разумной и сострадательной, — невозмутимо заметил Алебард. — То же я могу сказать и об Армете, и об Эрике — Вару явно несколько старше него, да и беспризорничать ему не доводилось, но по вашим словам выходит, что он куда менее разумен, добр и уравновешен. Да и в целом даже среди совсем молодых юношей и девушек редко встретишь такое вздорное создание, как Вару! Не нужно выгораживать его, мой господин: вы добры к нему, но он из тех, к кому стоит быть скорее справедливым, чем добрым. — Может быть, но жестокостью ведь никого не исправишь... Она может только заставить его сильнее озлобиться: сейчас он насмешник, но вполне может стать со временем настоящим садистом, если с ним обращаться жестоко, — Зонтика передернуло, когда он сказал это. — А он изобретателен, очень изобретателен! Боюсь даже представить, на что он будет способен, если задастся целью помучить всерьез... — Да кто говорит о жестокости? — усмехнулся Алебард. — Разумеется, она только породит большую жестокость. Это лишнее. Я говорил лишь о том, что его не стоит выгораживать и выискивать в нем положительные черты — особенно те, которых в нем нет. — А еще суть не в жестокости наказания, а в его неотвратимости, — задумчиво прибавил Пасгард. — Мне доводилось работать с собаками, когда я еще служил в полиции, в том числе и обучать их, — и это было первое, чему нас научили: наказание может быть чисто символическим, но оно должно непременно следовать за проступком... И еще правила должны быть одинаковы всегда. Может быть, сейчас я скажу нечто кощунственное, но те же принципы, кажется, действуют и в воспитании детей. — А ведь это правда! — тихо рассмеялся Морион. — Во всяком случае, с маленькими детьми все точно так. Видели бы вы первые недели Армета в моем доме... — Вы никогда не наказывали меня, — удивленно напомнил Армет. — А в этом все и дело: ты считаешь наказанием только жестокость, но на деле им может быть и более ранний отход ко сну, и запрет выходить на улицу... Да даже то, что я забирал у тебя свечи, когда ты начинал их грызть, тоже можно считать в какой-то мере наказанием! — Вы думаете, что подобные методы могут повлиять на Вару? Он ведь упрям! — робко улыбнулся Зонтик. — Что ж, не зря говорят, что вода камень точит: даже на упрямца можно повлиять, если за дело возьмется кто-нибудь не менее упрямый.       В тот самый момент, когда Алебард договорил это, часы на башне начали бить девять. За окнами уже стояла глубокая глухая мгла: если эта ночь и была лунной, то ни единый луч ее холодного света не мог пробиться сквозь тучи, а снег словно стоял в воздухе густым туманом... Этому не было конца и края — напротив, снегопад все усиливался. Нужно было расходиться по домам, пока на улице можно было увидеть что-нибудь хотя бы на расстоянии вытянутой руки. — Я думаю, будет лучше, если вы, ребята, переночуете у меня: до моего дома ближе всего, — задумчиво сказал Морион, когда Алебард и Зонтик, распрощавшись с друзьями, поспешили к замку. Возражений не последовало: жил он, хотя и не в двух шагах от церкви, достаточно близко, и провести вечер с ним показалось приятной идеей — особенно Пасгарду, которого никто не ждал дома...

***

      Замок, как и обычно в это время суток, был тих и пуст. Все, кто приходил в него лишь днем, расходились по домам после вечерней службы в церкви, а те немногие, кто оставался на ночь, расходились после нее по спальням... Лишь молчаливые гвардейцы стояли на своих постах, — и многие из них изо всех сил боролись со сном: день был таким утомительным, а вечер таким долгим и скучным, что уснуть хотелось даже стоя. Коридоры и лестницы замка были погружены в полумрак, в них горели лишь редкие электрические лампы; комнаты же — все, кроме одной, — были темны и почти все заперты... Эхо стало полноправным властителем в каждом высоком темном коридоре и в каждой комнате; каждый шаг, каждое слово, каждый шорох, раздавшись в одном месте, отражался от сводчатых потолков и стен и облетал весь замок от огромных пустынных залов первого этажа и камер темницы до узкой лестницы на смотровую вышку. Каждый лучик света здесь можно было различить издалека, ведь их тут было так мало... Казалось, весь замок погрузился в глубокий сон; все до одного серые камни в его стенах спали, окутанные с одной стороны прохладным голубоватым мраком, а с другой — плотной пеленой снегопада. Казалось, даже гвардейцы стояли неподвижно, чтобы не нарушать этого сна... Даже Зонтик и Алебард, возвращаясь домой, старались ступать как можно тише и мягче: оба они словно чувствовали странный трепет перед своим собственным домом. Шаг за шагом, ступень за ступенью — они тихо поднимались к своим покоям, будто припозднившиеся члены большой семьи, не желающие будить родных... Они намеревались лечь спать как можно скорее: этот день так вытянул из них силы, что даже Алебард был готов изменить своим привычкам и отложить бесконечные бумаги до лучших времен. Может быть, впервые в жизни он чувствовал, что совсем не хочет кофе. Хотелось ему только тишины и покоя... Того же, вероятно, хотелось и Зонтику. Однако их общему желанию не суждено было сбыться сразу...       Путь их пролегал через тот самый коридор, куда выходили двери кабинетов министров. Они могли бы обойти его стороной, подняться по боковой лестнице — так было бы даже быстрее, — однако лестница эта была узка, крута и мрачна и в более приветливое время года и суток. Теперь же, в глубоких зимних сумерках, она казалась особенно неуютной и холодной... Зонтик был слишком растревожен всем тем, что случилось с ними прежде, чтобы теперь разгонять собственное волнение, поднимаясь по узким холодным ступеням. Алебард понял его без слов; они свернули в тот самый коридор, — и оба они заметили, что здесь что-то было не так, стоило им только заглянуть туда.       Время было позднее. Министры должны были давно разойтись по домам — это правило и раньше соблюдалось достаточно строго, но теперь, после разоблачения Антонина, из него не могло быть никаких исключений. И все же одна из широких дверей с одинаковыми медными ручками была приоткрыта, и из узкой щели выбивалась тонкая полоса света... Не сговариваясь, Верховный Правитель и Первый Министр устремились к этой двери. Второй даже мысленно пожалел о том, что не взял с собой никакого оружия и что в этом коридоре не стоит доспехов, у которых можно было бы позаимствовать что-нибудь... Зонтик, бывавший здесь редко, не сразу понял, в чем дело, — и он не хотел пугать его своими предположениями, которые могли и не подтвердиться, — однако здесь и впрямь стоило насторожиться. Свет шел из кабинета, который до своего смещения с поста занимал Антонин... Алебард знал, что он никак не смог бы вернуться сюда, но тени бесчисленных молчаливых членов Общины уже маячили в его воображении белыми призраками. Могли ли последние осколки павшей Общины вернуться в логово одного из своих? Еще полчаса назад он сказал бы, что им это не удалось бы, даже если бы они попытались: в конце концов, он лично приказал усилить охрану, и в верности и навыках дворцовой стражи сомневаться не приходилось, ведь он отбирал их сам... Однако воображение теперь упорно рисовало ему образ теней в одинаковых белых накидках.       Когда же он резким движением распахнул дверь и обвел кабинет взглядом... Он замер на несколько мгновений в изумлении: комната оказалась пустой. Горела лампа; мебель была передвинута — не то после обысков тайной полиции, не то по пожеланиям нового министра, назначенного только вчера; на широком деревянном столе были свалены какие-то бумаги и книги, на самом его краю стояла чернильница — не та фигурная, к которой все привыкли за то время, что провел на своем посту Антонин, а совсем другая, самая обычная, круглая стеклянная, отличавшаяся от многих прочих лишь своим цветом: стекло ее было окрашено в мутноватый бирюзовый... Все это говорило о том, что кто-то здесь был, и был, возможно, совсем недавно. Но кто это мог быть? Алебард продолжал обводить комнату взглядом — растерянный и даже несколько смущенный. Зонтик же шагнул через порог и осторожным шагом направился к столу. Его тоже кое-что насторожило, но он должен был проверить это...       Все убранство этой комнаты составляли массивный стол из лакированного дерева, пара простых мягких кресел, два высоких книжных шкафа — теперь оба они стояли полупустыми, поскольку из них забрали все книги, принадлежавшие Антонину, — ящики для документов, тянувшиеся вдоль одной стены, низкая конторка, да еще тяжелый стул, обитый той же бледно-голубой тканью, что и кресла и обычно стоявший за столом... Теперь же этот стул оказался передвинут к дальней стене, а за столом появился новый — железный, со спинкой, обитой коричневой кожей. Конечно, и вся остальная обстановка здесь не отличалась роскошеством: мебель для кабинетов министров покупалась за государственный счет и не должна была быть слишком дорогой, — однако Зонтик мог точно сказать, что у Антонин ценил удобство и имел некоторые представления о прекрасном, и потому едва ли поставил бы в своем кабинете что-то вроде этого странного стула. В конце концов, в нем не было ни капли элегантности, да и удобным он не выглядел... да и что-то в нем казалось попросту странным. Во всяком случае, юноша еще ни разу в жизни не видел таких стульев. Впрочем, он видел не так уж много домов и мест... Как бы то ни было, он будто по наитию стал медленно обходить стол, чтобы взглянуть поближе. Что он надеялся увидеть? Он даже не думал об этом — только знал, что на это стоит взглянуть поближе. Обойдя же стол, он отшатнулся и вскрикнул, мгновенно забыв о стуле: под столом кто-то был, и это явно был человек! В памяти юноши тут же всплыли страшные истории о призраках в темных закоулках и злых духах, принимающих человеческий облик, но людьми не являющихся... Когда-то он прочел в книге о злых шаманах, что могли превращаться в животных, но платили за это высокую цену: принимая человеческий облик, они теряли способность ходить как люди и говорить. Конечно, он знал, что это всего лишь древнее предание, а если в нем и есть доля правды, то здесь одному из этих созданий взяться неоткуда... И все же ему невольно представилось, как на него бросается человек, ведущий себя как животное. Он даже зажал себе рот рукой и затаил дыхание, чтобы не привлечь еще чем-нибудь внимание того, кто сейчас сидел под столом, но было уже поздно: он явно услышал его и начал медленно выползать. Как же странно он двигался! Он опирался только на руки; нижняя половина его тела будто бы только безвольно тащилась за верхней — он полз так, будто у него и вовсе не было ничего ниже пояса, и лишь какая-то темная масса подсказывала, что там все же что-то есть... Впрочем, ни времени, ни желания особенно приглядываться к нему у Зонтика не было. Если поначалу он только медленно пятился, то теперь, как только он понял, что незнакомец под столом видит его, то развернулся и бросился в коридор... Надежды ему придавало разве что то, что двигался этот человек медленно, явно с трудом — он попросту не мог ползком догнать даже того, кто шел обыкновенным шагом.       С такими мыслями Зонтик выскочил из комнаты и пробежал несколько шагов по коридору... Он бежал бы и дальше, если бы не заметил, что Алебард не убегает вместе с ним. Только эта мысль и заставила его остановиться: он должен был вернуться и спасти своего друга, чего бы это ни стоило! Конечно, Первый Министр был силен и в последнее время завел привычку всегда носить при себе какое-нибудь оружие, но что значили обыкновенное оружие и человеческая сила в сравнении с силами злого духа? Юноша чувствовал, что он здесь может сделать куда больше, а значит, он просто обязан прийти на помощь! Однако стоило ему только подумать об этом, — и он услышал вполне спокойный голос Алебарда: — Вы могли бы попросить о помощи, если она была вам нужна. Насколько я знаю, у вас есть ассистент, которого наняли в том числе и на такой случай... — За этим последовал какой-то тихий ответ, которого Зонтик не расслышал. — Да? Что ж, в таком случае вы сделали это зря... Вы изрядно напугали нас. — И снова какой-то еле слышный ответ. Голос у этого незнакомца был тихий, мягкий и необычайно ровный; слова его было сложно расслышать, а по интонациям было трудно даже приблизительно догадаться, о чем он мог говорить... Зонтик понял только, что он был не очень-то многословен.       Поначалу юноше хотелось вернуться, чтобы помочь своему другу; теперь же, когда он понял, что тому ничего не угрожает, его стало одолевать любопытство... Что это был за человек, почему он оказался в замке так поздно, почему он так странно двигался? Теперь он уже не сомневался в том, что это был именно человек, и его начинал одолевать стыд за то, как сильно он испугался его пару секунд назад... И все же уйти он не мог. Медленно, почти крадучись, он стал возвращаться к двери кабинета. Вообще-то ему хотелось бы сначала незаметно заглянуть в кабинет через открытую дверь: он все еще изрядно робел перед незнакомцем, которого мог и обидеть своим бегством... Однако это было почти невозможно, ведь Алебард стоял на том единственном месте, откуда можно было заглянуть в кабинет, оставаясь в тени. Ему оставалось только пересилить свое смущение и шагнуть прямо на порог. — О, мой господин, вы вернулись! Должно быть, вы предположили, что увидели здесь еще одного недоброжелателя? Однако это всего лишь новый министр здоровья... которому, впрочем, следовало бы давно быть дома, — произнес Алебард, когда Зонтик подошел поближе к нему. — Добрый вечер... господин, — проговорил незнакомец все тем же тихим мягким голосом. — Прошу прощения, если я напугал вас. Мне было известно о том, что рабочий день заканчивается в шесть часов вечера, однако я задержался, чтобы обустроить кабинет для лучшего соответствия моим... особенностям. Могу заверить вас, что это больше не повторится: мне известно также, что время начала и окончания рабочего дня в связи с недавними событиями должны соблюдаться точно. — Мы можем надеяться на то, что "недавние события" закончились сегодня, так что будем считать, что сегодня я сделал для вас исключение... Но, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это не повторялось слишком часто — или хотя бы предупреждайте, если соберетесь так задержаться! — строго предупредил Алебард.       Зонтик же тем временем исподтишка разглядывал незнакомца... Каким непривычным казался весь его вид! Он теперь сидел на том самом странном стуле — только теперь юноша понял, что это было инвалидное кресло; теперь были вполне понятны его странные движения: ноги и впрямь не слушались его... Если прежде Зонтику было попросту неловко перед ним, то теперь стало откровенно стыдно. Он испугался калеки, и тот наверняка понял это и обиделся! Юноше страшно было даже смотреть на него, — однако и не смотреть не получалось. Впрочем, незнакомец будто показывал всем своим видом, что ничуть не обижен: его цепкие светло-серые глаза смотрели из-за толстых стекол очков спокойно и заинтересованно, все его бледное лицо, обрамленное длинными темно-серыми волосами, выражало только покой и любопытство... — Добрый вечер... прошу прощения, я не знаю вашего имени, — смущенно проговорил Зонтик. — Но хотел бы узнать... — Куросами, — все так же невозмутимо произнес незнакомец. — А вы, должно быть, и есть Великий Зонтик? Меня предупреждали о том, что я могу проработать здесь и год, не увидев вас, так что, надо полагать, сейчас вы оказываете мне большую честь. Я ценю это... мой повелитель. — Куросами... вы из Курограда, не так ли? — спросил Зонтик, изо всех сил стараясь держаться увереннее. Внутренне его передернуло от того, как к нему обращался новый министр: ему было очень неловко от того, что человек по меньшей мере вдвое старше него держался с ним с подчеркнутым и явно непривычным для себя почтением... В целом вид у Куросами был независимый — не гордый и не вызывающий, но удивительно невозмутимый. "Вы можете говорить и делать что угодно — ни одно ваше слово и ни один поступок не окажут на меня влияния," — будто бы читалось в его прохладных глазах. И все же он старательно копировал манеру держаться Алебарда... Вот только выходило у него отнюдь не так естественно. — Да. Однако я живу здесь уже три года. Изначально это была просто научная командировка, однако после мне как представителю дружественного государства было разрешено поступить здесь на государственную службу... Товарищ Куромаку счел такое сотрудничество возможным и полезным. Вы, насколько я знаю, разделяете ту же точку зрения. — О, я всегда рад любым гостям из-за границы! И я рад видеть вас... Вам нравится Зонтопия? — Да. Пожалуй, даже чуть больше, чем Куроград: архитектура здесь менее прагматична, но более эстетична, да и экологическая обстановка не в пример лучше... Кроме того, вашу систему здравоохранения можно назвать образцовой. — Да неужели? Мне казалось, что ваш предшественник привел ее в некоторый упадок коррупцией и неверными решениями — некоторые из них он принимал, вероятно, в состоянии опьянения и под влиянием секты, в которой он, как выяснилось, состоял. Я надеюсь, что вы сможете исправить его ошибки, — заметил Алебард. — О, этого, разумеется, нельзя отрицать: в бумагах, откровенно говоря, царит бардак, а некоторым из учреждений явно не хватает финансирования. Но исправить это гораздо легче, чем формальное отношение сотрудников и всей системы в целом к пациентам, — спокойно отозвался Куросами. — Что ж, я рад это слышать... Но разве много есть мест, где все иначе? — удивленно спросил Алебард. — Немало: где-то здравоохранения как системы нет вовсе, где-то оно введено формально с единственной целью показать социальную ориентацию государства... В Курограде, например, это явно скорее формальность, чем настоящая система помощи. — Вы так спокойно говорите плохо о своей родине... — Я спокойно говорю правду. Куроград — передовая научная держава, однако она вся создана будто ради науки и достижений. Зонтопия же, возможно, не так идеальна внешне, но она явно создана для ее жителей. В общем-то по этой причине я и предпочел остаться здесь и поступить на государственную службу, а не продолжать научную карьеру в Курограде. — Теперь я даже не знаю, гордиться ли нам произведенным впечатлением или считать вас первостатейным льстецом, — неловко усмехнулся Алебард. Зонтик после этого легонько толкнул его локтем, но мог бы и не делать этого: он и сам понимал, что его замечание было не очень-то уместным, но не мог ни промолчать, ни придумать ответ получше. Сам же Верховный Правитель, которому, вероятно, следовало бы как-нибудь ответить на похвалу своей стране, не смог сказать ничего — только краснел и смущенно улыбался. Ему все еще было стыдно за свой недавний испуг, и он был изрядно смущен похвалой, которой, по его собственному мнению, заслуживал скорее его верный помощник, чем он сам... и вдобавок его несколько смутило неучтивое замечание обычно вежливого Первого Министра. — Можете думать обо мне что угодно, но я говорю только то, что думаю. У меня нет ни малейшего желания доказывать вам свою искренность, если вы мне не верите, но за те три года, что я живу здесь, я увидел больше человеческого отношения даже лично к себе, чем за те тридцать лет, что я провел в Курограде: здесь меня не пытаются поселить на третьем этаже в доме без лифта и подъемника, не требуют написать заявления в пять разных инстанций, чтобы добиться обеспечения доступа к своему рабочему месту, да и не смотрят как на человека второго сорта. И это я говорю только о своем опыте. Я видел и множество других подобных примеров: здесь у человека гораздо больше шансов получить достаточную помощь, если его проблема нетипична. — Что ж, я рад это слышать. Но... знаете, я мог бы... помочь вам, — робко заметил Зонтик. Только сейчас ему пришло в голову, что он мог бы исцелить Куросами так же, как до этого смог исцелить Армета. Он уже готовился объяснять, каким именно образом это возможно, однако этого делать ему не пришлось. — О, я слышал о ваших целительских способностях... мой повелитель. Однако, пожалуй, я откажусь от вашей помощи, — все так же невозмутимо отозвался Куросами. — Мне было бы любопытно изучить вашу способность, если вы против этого не возражаете, но не испытывать ее на себе. — Но... почему? Уверяю вас, вы ничем не рискуете... В самом худшем случае у меня просто не получится, и все останется так, как есть, — начал было Зонтик. На самом деле он сейчас старался казаться увереннее, чем чувствовал себя на самом деле: отказ бывшего ученого от его помощи несколько поколебал его уверенность в том, что исцеление с помощью генератора и впрямь так уж безопасно; он даже начал несколько переживать об Армете... — В этом я не сомневаюсь, мой повелитель, однако... видите ли, я парализован с рождения: у меня буквально отсутствует несколько крупных нервов — это генетическая аномалия. Я никогда не чувствовал своих ног и не мог ими пользоваться. Я не уверен в том, что смогу адаптироваться к изменениям, если вы сможете исправить мою мутацию, и мне не хотелось бы тратить на эту адаптацию ресурс мозга: для него у меня есть и лучшие применения. Кроме того, во многих случаях отношение людей ко мне и моей инвалидности может служить своеобразным индикатором благополучия общества — мне не хотелось бы его лишиться. — Ладно... Признаться, я не уверен, что понял вас, — нервно усмехнулся Верховный Правитель, — но я точно понял, что вы не хотите ничего менять. И все же если однажды вы передумаете, вы можете просто попросить меня... — Что ж, благодарю вас за предложение, мой повелитель. Вы великодушны. — О да, Великий Зонтик великодушен не только к своим созданиям, но и к созданиям своих братьев, — по возможности мягко улыбнулся Алебард. — Куросами... я знаю, что вы атеист, но я надеюсь, что вы запомните милосердие Великого Зонтика, и мы не услышим от вас богохульных речей. — Об этом вы можете не переживать: хоть я и не склонен к религиозности, я уважаю чужую веру и не намерен оскорблять и притеснять кого-либо по религиозным признакам, — спокойно пояснил Куросами. — А теперь, я полагаю, мне пора отправляться домой... если вы не возражаете. — Давно пора, — согласился Алебард. — Доброй ночи.       На этом они и разошлись в тот вечер. Встреча эта произвела на Верховного Правителя и Первого Министра странное впечатление: Куросами не был похож ни на одного человека из тех, кого они встречали раньше... Впрочем, прежде им приходилось встречать не так много иностранцев, — и все же что-то смутно подсказывало им, что новый министр здоровья был своеобразной личностью для любой страны. Зонтику еще казалось, что сейчас он намеренно сдерживался, пытался казаться учтивее и зауряднее, чем обычно, и он задавался вопросом, насколько же странным Куросами может быть без этого. Но все-таки, несмотря на всю непривычность его манеры общения и странность их разговора, ни один из них ничуть не жалел об их знакомстве.