Сердце волка (18+)

Всему свое время — говорил когда-то папа. Увы, время останавливается иногда на самом ужасном моменте жизни и не даёт двигаться дальше, потому что все вокруг напоминает о том, что было. Стая забрала себе людских омег-кочевников. Тех, кого должны были отдать Сану в лапы и зубы, как способ отомстить — и не отдали. Защитили. Защитили врагов от своего. Разве это было честно? Справедливо? — Это омеги, — тихо, но твёрдо сказал Сонхва. — У нас на более чем сотню альф осталось двадцать пять омег, и только семнадцать способны понести и родить волчат. А среди них уже половина повязаны. Мы отдадим их как трофей, как добычу, — отдадим нашим воинам. Если кто захочет, заберёт себе наложником. Кто захочет — мужем. Они ни в чем не виноваты. Ты знаешь, Сан, как к ним относились кочевники: у них омеги — вещи, которых использовали и выбрасывали. Помнишь, как мы находили в рейде по Предгорью тела? Их насиловали и кидали, как мусор, даже не хороня, если они не выдерживали всего, что... Сан, прошу... Но Сан не слушал. Ему было важно только одно: они привели в стаю этих проклятых мальчишек. Мерзких людишек, из-за которых его семьи больше нет. — Твой Дону был человеком, — сказал, хмурясь, Юнхо, пришедший проведать его. — Как же ты можешь так их ненавидеть? А Сан мог. Дону был счастьем. Дону был неземным. Дону нельзя было равнять с этими отвратительными, воняющими ужасом, когда он хромал волком мимо них, трусливыми уродами. — Прости меня, — прошептал ему Хонджун, склонясь над ним, в тоске лежащим снова у давно остывшего чёрного пепелища. Омега был в человеческом обличье, от него пахло свежим хлебным ветром и глухой печалью. В той резне он потерял отца и младшего братика — всех своих родных. Хонджун прилёг рядом, неловко устраивая свою голову на лапу Сана в опасной близости от сверкнувших в нетерпении когтей. — Прости, Сан. Никогда бы не стал останавливать... Но они... Это ведь дети. А мы не кочевники, чтобы убивать детей. "Вы собираетесь отдать их трахать нашим, этих детей, — мысленно презрительно ответил ему Сан. — Думаешь, эта участь лучше? Я бы убил их быстро. Ты бы что выбрал?" — Я бы убил тебя, — не задумываясь, ответил Хонджун. — А потом любого, кто подошёл бы. "И Сонхва?" — зло усмехнулся Сан. — Может, им повезёт, — задумчиво пробормотал Хонджун. — И они у нас и впрямь встретят своих Сонхва... Сан гневно оттолкнул его и вскочил на лапы. "Повезет? — взревел он. — Им повезёт?? Ты желаешь им этого? Их отцы и братья, их любовники убили наших любимых — а ты им желаешь счастья?! Ты достоин своего альфы, такой же предатель!" И он помчался в лес, где рвал в клочья зайцев, которых ловил, безжалостно раздирал лапы о кору деревьев и выл, выл, выл — в тоске, в отчаянии, ненавидя весь этот мир. "Нет, так не должно, не может остаться", — на пике бешенства решил он и помчался к Чёрному Обрыву. Ему ни к чему было жить, ему негде было теперь жить, потому что в одном племени с виновниками своего несчастья он ужиться не сможет. А значит — зачем жить вообще? Одного он не учёл: своей волчьей натуры. Будь он в человечьем обличье, возможно, человек и разрешил бы ему кинуться вниз — в объятия столь желанной смерти. Но волк... Его внутренние силы тащили его прочь с обрыва, они кричали, что нельзя, просто — нельзя туда, вниз. Но — можно бежать и рвать тех, кто мешает ему жить. Он стоял на обрыве и выл на небо — проклятое, солнечное, такое счастливое, что Сану застило глаза слезами, когда он смотрел в эту ненавистную синь, только укрепляющую его во мнении, что он потерял всё. Он носился около этого обрыва долго... Долго. Он счёт времени потерял, всё для него слилось в какой-то один мучительно долгий день. Пока однажды, проснувшись позже, чем обычно, он вдруг не понял с ужасной ясностью, что всё. Больше жить не может. Всё, больше нет сил. Его мутило, зубы зудели, а когти чесались. Он не помнил, что снилось ему — впервые он видел что-то иное, чем обычно, во сне. Но он точно знал: сегодня он рассчитается с этим миром. И поможет ему в этом его проклятая стая. Охваченный чёрным, смертным, каким-то необъяснимым желанием убивать и быть убитым, он рванулся в волчью слободу. "Я не смогу сделать это сам, — мелькнуло алой пеленой перед глазами, — но они могут сделать для меня хотя бы это..." И как нарочно первым, кого он увидел посреди Общей поляны, где волки разделывали туши для готовки, был тот самый темнокудрый мальчишка-омега, которого он уже один раз выбирал жертвой. Он был одет в какую-то просторную длинную рубаху и тёмные штаны. Явно наряд был дан ему уже волками, у кочевников сроду не было такой одежды — с мехом, с вышивкой. "Уже лёг под кого-то, чтобы получить это", — злобно оскалился Сан. Юноше было не больше восемнадцати, он пах терпко и свежо, с кислинкой. Грызть его будет приятно. Для омеги он был высоковат, но тонкий, с очень красивым лицом и мягким и хитрым прищуром узких глаз. Он стоял над чаном с солёной водой и задумчиво что-то напевал, помешивая этот рассол. Сан подкрался сзади, подобрался, оскалился: надо было сразу повалить и впиться в горло, убив мгновенно, чтобы никто не смог ни остановить, ни помешать. Но, видимо, слишком громко он зарычал в предвкушении — омега резко обернулся. Тут же его лицо покрыла смертная бледность, он попятился и упал навзничь, совершенно беспомощный и такой доступный. И Сан прыгнул на него, рассчитывая приземлиться лапами на грудь, вгрызаясь и вцарапываясь. Но в прыжке столкнулся грудью с волком — огромным, серым с подпалинами рыжего, раза в полтора больше его — Юнхо. Сан откатился в прыжке, тут же встал на лапы и яростно зарычал: "Вон! С дороги! Порву!" "Омега мой, — яростно ответил Юнхо. — Только подойди ещё раз, не посмотрю, что ты это ты!" "И ты! — взвыл Сан. — И ты продался за красивую задницу! Предатель! Вспомни своего папу!" "Минги ни в чём не виноват! — От горького и злобного рыка Юнхо затрепетала листва на деревьях. — Он сирота! Его обижали! Те же, кто убил моего... — Он не договорил и в ярости кинулся на злобно щерящегося Сана. — Убью! Я убью тебя!" И они сцепились в дикой, жаркой, кровавой схватке, Сан драл и грыз с таким наслаждением, с каким никогда и не дрался раньше. Он со злобной радостью чувствовал, что проигрывает, что уже и морда у него вся в глубоких ранах, что и спина подрана, что хотя он и разодрал Юнхо бок и загривок, но тот сильнее, что сейчас, вот сейчас — давай, ну же, в горло, смотри, я ошибся, вот оно — моё уязвимое место! Давай, предатель, давай! Хотя бы это ты же можешь сделать! "Убей меня! — прошипел он, вгрызаясь в лапу Юнхо и чувствуя его дыхание у своего горла. — Иначе я убью твоего омегу. Убью тебя, развлекусь с ним для начала прямо волком, а потом вспорю живот, даже не горло — чтобы мучился!" Глаза Юнхо окрасились в алый, и он коротко замахнулся, делая бросок к горлу Сана, тот уже и клинья зубов почувствовал — но внезапно отлетел в сторону под ударом мощной иссиня-чёрной лапы. "Нет! Нет! Не-е-ет! — взвыл Сан в диком, сумасшедшем бешенстве. — Сонхва! Проклятый убийца! Мерзкий предатель! Снова ты! Трусливая тварь, неспособная отомстить даже за своего отца! Снова — ты!" — Вон! — Рык Сонхва, тройной, всеми сущностями, положил всё живое вокруг на землю. — Убирайся из стаи! Ты изгнан! Я изгоняю тебя, Чхве Сан! Очнись! Прими судьбу! И вернись готовым жить, а не сдохнуть паршивой собакой под клыками друга! Вон! Вон из стаи! Вернёшься, если научишься уважать и наше горе — а не только своё! Когда перестанешь меряться потерями! Когда примешь то, что пострадал не ты один! Вон из стаи! Вон, тварь! Вернёшься, когда станешь человеком! Если станешь! Или сдохни! И чтобы год ни следа тебя не было на землях к югу от Погорья! Вон! За Синий скат! Убирайся! Встречу ещё раз в этот год — сам убью! Лично, прирежу, как овцу паршивую! Не в драке! Человеком! Сан еле стоял на ногах, он слушал Сонхва — и почти ничего не слышал от шума в ушах. Качаясь, он попытался сделать несколько шагов к лесу, но не смог, упал, истекая кровью. — Не дури, Сонхва, — услышал он над собой резкий голос Хонджуна. — Он сдохнет один. — Он уже мёртв, разве ты не видишь? — горько ответил Сонхва. "Верно, вожак, — медленно подумал Сан. — Уби... рай... тесь..." — Вылечи его, Джун, — твёрдо сказал Сонхва. — Поставь на ноги. Но не в стане. Я отправлю с тобой Чонхо — в глубь леса. Соорудите времянку. Поставьте на ноги. И выгоните. Пусть убирается. — Сонхва... — Сан как-то стороной отметил, что таким умоляющим и слёзным голос Хонджуна он никогда не слышал. — Прошу... Не выгоняй. Он ведь... — Год, Джун, — непререкаемым тоном ответил Сонхва. — И год пойдёт с того дня, когда вы прогоните его — живого и достаточно здорового — с наших земель. — Он умрёт, — горестно сказал Хонджун. — Он выл на Чёрном Обрыве. Понимаешь? Сынмин еле вытянул его оттуда, весь в мыле вернулся! С больной головой! Понимаешь, зачем он туда ходил? — И тем не менее он здесь, — отрезал Сонхва. А потом голос его смягчился и, судя по всему, он обнял омегу: — Ну же... Ты же понимаешь, что я прав, Джуни... Эти люди... Эти омежки... Ты ведь понимаешь: мы должны их защитить от него раз и навсегда. Они слишком драгоценны! Ты был прав, прав! Юнхо, Чонхо, Чанбин... Для них эти омеги — жизнь. А Сынмин? Наш холодный, как лёд, Сынмин? Ты же видел его! Ты видел, как смотрит на своего мальчишку тот же Хёнджин? Он теперь почти не воет ночами во сне. Что с ним будет, если Сан нападёт на его омежку? Нет, нет! Они станут частью нашей стаи. Они принесут потомство. Они не дадут моим волкам стать такими, как... он. Собой они отвлекают их от мести — для жизни. А он... Он вернётся. Я верю, я знаю. Он сильный. Он справится. Но мы ему пока слишком сильно напоминаем о том, что он потерял. И это не лечится твоими травами и настоями, мой омега... — Твой... Я только твой. Но мне... Мне так его жаль... "Ненавижу, — сквозь подступающий мрак проскрипел Сан. — Всех вас... ненавижу".