Сердце волка (18+)

Ложью было бы сказать, что Сан не боялся изгнания. О том, что волков изгоняет стая, он слышал конечно. Это было страшной сказкой, которую волчата рассказывали друг другу у костров на оснянках или зимовках. Перевёртыш-одиночка — самая страшная судьба, которую только можно себе представить, ведь волки должны жить стаями. Ведь без поддержки стаи, вожака, силы общности, волк дичает, медленно, но уверенно вытесняет в себе человека и в конце концов сходит с ума, не в силах справиться со своим животным началом, бремя которого просто разрывает его внутреннюю клеть. В общем, что-то такое — смутное, мрачное, непонятное — и ждало теперь Сана. Так что он не прикладывал усилий, чтобы старания Хонджуна и Чонхо, подвизавшихся в лекарском деле, после того как пару лекарей-стариков убили кочевники во время той бойни, увенчались хоть каким-нибудь успехом. Но они всё же поставили Сана на ноги за пару недель. Подлатали шкуру, не дали загноиться и залечили раны настоями и отварами, которые вливали чуть ли не насильно, поддерживали жизнь в лежавшем мёртвым грузом соплеменнике. Сан молчал и на их попытки заговорить с ним и образумить его никак не отвечал, пытаясь понять, за что так жестока к нему Луна. Она звала его ночами — голосом Дону, который кричал от боли, корчась под топорами кочевников, и звал его, своего волка, своего защитника, который оказался ни на что не способным. А на утре голос умолкал эхом вдали — и Сан снова умирал вместе с Дону. Поэтому и длилось всё так долго, хотя на волке должно было зажить всё гораздо быстрее. Но этот волк не хотел жить. Однако Хонджун не зря порой дневал и ночевал у стариков Га: он много чего знал. А у Чонхо были сильные руки, которые и пасть могли разжать, и удержать рвущегося со стоном Сана, чтобы Хонджун мог поставить горячую и болючую припарку. В какой момент Сан смирился? Ни в какой. Он просто подумал, что надо продолжать жить, чтобы отомстить. Да, кочевникам он отомстил. Но люди на этом не кончились. Они есть ещё, и их можно будет убивать легче, когда он станет одиночкой и никакой Сонхва ему будет не указ. Он не боялся сойти с ума: он уже чувствовал себя вполне себе безумцем. Он не боялся потерять человека в себе: именно эта сторона его натуры доставляла ему неприятности, приносила боль, питалась горестными воспоминаниями и требовала закончить дело на Чёрном Обрыве. В какой-то момент Сан просто понял, что потерять её будет не так уж и плохо. И он смиренно стал принимать лечение Хонджуна и заботу от Чонхо. Пусть. Пусть вылечат. Пусть дадут ему силы делать то, к чему зовёт его волк. В середине весны, как-то глубокой ночью, Сан проснулся и понял: пора. Он был уже достаточно сильным, чтобы проскользнуть мимо спящих своих попечителей и раствориться во тьме леса. И не услышать тихих всхлипываний за спиной и глубокого мягкого голоса: — С ним будет всё хорошо, Джуни... Сонхва прав: он сильный. Он должен справиться с собой и захотеть быть с нами, насильно мы его не удержим. — Но если ... — Никто не знает своей судьбы, Джуни, никто. Мы можем только делать каждый следующий шаг, строя её по задумке Мати Луны, и надеяться на её милость. — Этому учит тебя твой маленький шаман? — Мой Есанни... Да, он пытается научить меня и этому. — И как ты не побоялся связаться с юным колдуном? — Ты видел его глаза, Джуни? Разве я мог им противиться, когда он выбрал меня?..

***

Он чуть не замёрз на большом перевале, попав в пургу горного послезимья. Коварная, она налетела после солнечного, почти горячего дня, когда Сан дважды нырял в ледяную горную реку, чтобы хоть чуть-чуть охладиться. К счастью, он нашёл небольшую узкую пещеру, которая укрыла его от диких лап ледяного горного ветра и снега, забивающего глаза и пасть и заставляющего лапы разъезжаться. Он залёг в эту пещеру и, прикрыв глаза, наблюдал, как беснуется за её пределами белая злоба, пытаясь стереть горы с лица земли — и разбиваясь о них, делясь на сотни потоков, чтобы достать всех и везде. И глядя на эту вечную, казалось, метель, Сан вдруг подумал о том, как он устал. Всё пустое. Месть... Зачем? Сонхва, чёртов вожак, был прав: ему не вернуть папу и отца. Не увидеть снова беззубиков-братишек. Ему не вернуть Дону, не заглянуть в его прекрасные глаза и не поцеловать его румяные губы. Их больше нет. Метель — вечна, горы —вечны, пещера эта — вечна... А они нет. И он — нет. И это ведь прекрасно. Чёрный Обрыв... Да, он не смог. И Юнхо с Сонхва не смогли. Потому что друзья, потому что понимают. Но ведь они не единственные на земле. Так неужели он, такой сильный и злобный, не найдёт тех, кто сможет его убить? И тогда он спокойно отправится в обитель покоя, где сейчас отдыхают его папа и отец, где сейчас катается на ветке Большого Синего дерева его невинный Дону и ест пышные и сладкие его плоды, доступные только чистым душам. Увы, он не сможет попасть туда, так как его лапы в крови и зубы взрезали не одно горло. Но он сможет прилечь возле этого дерева — в мире и покое, если уйдёт в бою, с почётом. Мысль эта была столь сладка, что Сан поймал в своём сердце мирную улыбку: это улыбался его человек, сам Сан, который одобрял эту идею волка. Значит, он так и поступит. Горы Синего ската, которые были видны из родного леса Сана и казались неприступными, оказались вовсе не такими уж и высокими. Не такими уж и страшными. Но Сана вообще мало чем можно было к этому времени напугать. Он почувствовал запах людей — он почуял добычу. Первой деревни он опасался. Долго принюхивался, бродил около, присматриваясь. Люди там были другие. Похожие внешне, они жили в постоянном страхе и имели массу верований, которые все были связаны с лесом. Именно лес вызывал у них священный ужас. В этом лесу водились настоящие волки, медведи и кабаны. Это Сан выяснил быстро. Как и то, что волков убивать легко, потому что они не умели думать как человек-охотник, но принимали его за своего из-за запаха. Это было скучно, да и незачем: они ему не мешали. Медведей он сначала опасался: здесь они были больше и на вид злее, чем в родном Погорье. Но потом он выяснил, что если они ничем не обеспокоены, то это вполне мирные существа. Просто не стоило подходить к самкам, когда рядом с ними были детёныши. Самыми жуткими были кабаны, потому что у них вообще отсутствовало желание жить, видимо, и они, когда понимали, что Сан загнал их в угол и сейчас взрежет, кидались сами, угрожая своими весьма острыми клыками на бешеной скорости. У Сана уже через месяц было две раны от кабаньих клыков. О том, что в их лесах появилась новая сила, люди узнали достаточно быстро — как раз по трупам двух волков, которых Сан убил, потому что они повели себя не так снисходительно как другие, и кинулись на чужака, пытаясь охранять логово с омегами. Ну, и убитые в большем, чем раньше, количестве кабаны тоже кое-что рассказали о нём жителям деревни. Сан ожидал их нападения, ведь он видел у них достойное оружие, с которым они ловко управлялись: он стал свидетелем пары их охот. Но нет. Ничего не происходило. Просто они перестали ходить в лес. Раз они не хотели идти к нему, он пошёл к ним и одной ночью перерезал живность на пяти крайних к лесу дворах. Мог бы пройти и дальше, но ему надоело. Да и от запаха крови его уже вело. И он снова ждал их — в лесу — с копьями и ножами, чтобы убить тварь, оставившую пять семей без скота. И тишина. Но Сану они были нужны — эти люди. Именно они должны были его убить. Так уж он решил. Так что он поохотился напоследок, задрал огромного кабана и устроил себе пир. Вымылся в реке, повалялся на солнечной поляне, которую обнаружил недавно, и пошёл в деревню. Пошёл, мысленно жмурясь от удовольствия и улыбаясь: скоро он увидит Дону. И, может, обнимет папу. Малыши-братишки, конечно, в Валее, где собраны души невинно убитых детей, но жаловаться на это Сан не будет. Они когда-нибудь встретятся снова, это он знал. Он не замедлил свой шаг, когда в виду деревни встретил две повозки, гружённые каким-то скарбом и направляющиеся как раз в сторону виднеющихся домов. Лошади, почуяв его, понесли, но люди, два дюжих альфы, — успели спрыгнуть и с воплями ужаса понеслись от него в сторону деревни. Сану это не понравилось. Но он с надеждой подумал, что это были просто торговцы, а не воины. А уж воины его точно не отпустят. Напрасно подумал. Он шёл по деревне, рождая ужас и чуть не задыхаясь от смешения запахов — сильных, навязчивых, грубых, без призвуков. Здесь, очевидно, не купались в чанах с травой-бровкой, которая помогала людям делать их резкий от природы запах мягче и более переносимым иными существами. И если здешних омег ещё можно было как-то терпеть, то от альф разило жуткой смесью пота и естественного запаха, а также дикой вонью страха. И Сану было бы глубоко на это наплевать, но ни один альфа не кинулся на него, защищая свой дом или своих омег. А ведь Сан, отчаявшись встретить воинскую защиту, пройдя деревню насквозь —безнаказанно и в сопровождении только воплей и стонов ужаса, — стал внаглую заходить во дворы, доводя видом своей оскаленной пасти с текущей с зубов слюной людей до бессознательного состояния. Сан и сам в какой-то момент почувствовал ужас от непонимания того, что происходит. Его настолько испугались, что даже не будут пытаться защититься? Он настолько страшен, что они готовы сдохнуть тут все от ужаса, но не в силах поднять на него ни пику, ни нож? Он же видел: не только зайцев или белок они убивают да шкуры с них дерут себе на шубы. Нет! И на медведей ходят их охотники. И на кабанов! Почему же?.. В отчаянии он завыл так, что все, кто был рядом, повалились на землю и взвыли вместе с ним – от безысходности и явно простившись с жизнью. Он помчался обратно через деревню, яростно скуля и в ненависти ломая и круша всё на своём пути — заборы, лёгкие постройки для хозяйства, сбил несколько не успевших метнуться с его пути собак, попытавшихся хотя бы как-то ему повредить, в отличие от своих трусливых хозяев. Он уже почти выбежал из проклятой деревни, как увидел, что несётся прямо на небольшой возок. Лошадь, увидев его, почуяв его ярость, встала на дыбы и рванулась, таща за собой повозку, но возница – невысокий крепкий юноша в широкополой шляпе, закрывавшей его лицо, — успел несколькими движениями резануть упряжь, хлипкую и старую. За это он поплатился, упав и прежестоко ударившись о землю всем телом, но и возок только перевернулся, а не был протащен по улице на бешеной, смертельной для всего живого внутри скорости. Возница лежал, не двигаясь, и Сан краем сознания отметил, что ему жаль парня: единственный смельчак на всю эту ненавистную деревню трусов так бездарно погиб, спасая какой-то там возок... Сан как раз и остановился-то только потому, что был поражён его смелостью и умением: так на ходу остановить несущую лошадь — это нужно было иметь и ловкость, и умение. Да. Жаль. И зачем? Всего-то... А потом он понял, ради чего так рискнул своей жизнью отважный возница: из возка, полумёртвые от страха, выползли трое мальчишек. Ну, то есть как мальчишек — лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Они поднялись на дрожащих ногах и вытянулись, прижимаясь друг к другу и не сводя глаз с огромного белого волка с алыми от злобы глазами... Сан втянул воздух жадными ноздрями — приятно. Омеги... Они пахли какими-то цветами, весенними, чистыми свежими. Они молоды, конечно, но... Может, у них есть женихи? Может, если припугнуть, то альфы наконец-то проявят себя как альфы и уже разберутся с незваным гостем, покушающимся на юных и нежных омежек? Он оскалился, зарычал и медленно пошёл на мальчишек. Они были красивыми — эти мальчишки. Глаза, круглые от ужаса, были похожи у всех троих: яркие, большие, с выгнутыми яркими ресницами. И даже сейчас, затянутые пеленой страха, они сияли под солнцем. Омеги... Сан внезапно почувствовал хищное и жадное желание. Оно не имело ничего общего с человеческой нежностью или страстью — так, просто завалить и поиметь, не задумываясь особо, кто под тобой будет. Он тряхнул головой и оскалился ещё злее. Мерзость. Откуда у него могут быть такие желания в отношении этих существ, которые даже крикнуть от ужаса не могли. Молча смотрели, как он приближается к ним, а когда он потянулся мордой к шее одного из них, все трое просто зажмурились, готовые, видимо, смиренно принять свою смерть от его зубов. Где-то одиноко кто-то закричал, но... через несколько секунд умолк. Вокруг было много людей, Сан чувствовал их взгляды, полные ужаса. И ни одного удара. Ни одного протеста. Ни одной мольбы о пощаде. Они... не собирались защищать омег? Может, они не поняли? Может, надо показать серьёзность своих намерений? И он ударом лапы повалил ближайшего к нему омегу на землю. Остальные двое тихо взвыли и сами тут же опустились на колени. А Сан навис над юношей, который зажмурил глаза, его рот раскрылся в молчаливом крике, но он не произнёс ни звука. Сан не верил своим глазам. Мальчик не собирался даже пытаться защищаться... Волк грозно зарычал и провёл жарким языком по его лицу. И омега откинул голову, подставляя свою шею. Сан от изумления даже отступил. Он поднял голову на остальных омег. Они, склонив головы, покорно сидели на коленях. Их белые губы что-то шептали, но это была не просьба пощадить. Он в бешенстве двумя ударами повалил обоих, встал одному лапой на грудь и надавил, прорывая ткань. Под лапой выступила кровь. Омега придушенно захрипел, но и всё, даже не дёрнулся, даже оттолкнуть не попытался. Не получилось бы, конечно, но хоть попытался бы! Это же его жизнь! Безнадёжно. Тогда Сан куснул третьего за плечо — не прикусывая, конечно, основательно, но ощутимо, до крови раня своими зубами. Омега тихо взвыл, у него из глаз потекли слёзы, но он не открыл глаз и даже за плечо не схватился. Сана охватило отчаяние, он обернулся, чтобы посмотреть на деревню, которая так покорно отдавала ему своих милых омежек. Он не ошибся: альфы, сильные и мощные, — они стояли в отдалении и молча смотрели на него, но не было в их взглядах желания напасть и тем более убить наглого захватчика. Они явно сочувствовали омегам, но не собирались за них заступаться. Сан кротко рыкнул, заставив трёх омежек вздрогнуть и завыть громче — и понёсся в лес. Это было невыносимо. Впрочем оставалась ещё надежда. Он всё-таки ранил одного омегу и покусился на ещё двоих. Волки его слободы, да даже и альфы его племени людей никогда не простили бы такого чужаку. Возможно, эти тупые деревенские альфы просто не ожидали нападения, так что Сан решил дать им время. Они напуганы — это да, но должны же они собраться с силами и дать ему отпор! Иначе как они выжили вообще в этом Загорье? Он ждал их до вечера, всю ночь и весь следующий день. А потом ещё три дня, умоляя их готовиться к этой охоте побыстрее, так как сил уже не было и он был в отчаянии, ведь постепенно в его тревожную душу стал закрадываться страх: может, он сделал недостаточно? Надо было убить больше коров? Догнать и порезать лошадей? Может, надо было, гиена вас побери, убить чёртова омегу — одного хотя бы?! Что же, если вы не хотите по-хорошему... И тут он почуял их. Вечерний туман уже окутал овраги, и сумерки заполонили лес своими шорохами. Может, не лучшая идея — охотиться на волка во тьме, но что же. И на том спасибо. Он встал со своего лежбища, отряхнулся от листьев и пошёл на запах — кислый, противный, человеческий. Запах привёл его к поляне, как раз той, на которой он недавно нежился в лучах солнца, надеясь, что это в последний раз. То, что он увидел, заставило его бессильно опустить морду к земле, а потом вскинуть голову и завыть в диком, бешеном отчаянии. Те самые трое омег, полумёртвые от ужаса, тихо плачущие, связанные — они были принесены ему, он это понял. Как жертва. Поганые трусы, они привязали каждого мальчишку к отдельному дереву, скрутили их так, что они могли только иногда поводить тонкими шеями, чтобы не задохнуться от смертельного страха. Несчастные омежки и не сопротивлялись уже. Они его ждали. И увидев, двое потеряли сознание, безвольными тряпочными куколками повиснув на своих верёвках. Глаза третьего были совершенно безумными, он рыдал, выл, не останавливаясь. Наверно, даже если бы Сан и впрямь собирался с ним что-то делать, он бы не смог — от презрения и брезгливого ужаса: это был уже не человек, это было подобие, тень разума. Волк потянул носом в последней безумной надежде, что эти трое — приманка для него. Может, у них так жестоко охотятся на перевёртышей? Нет. Кислый смрад уже почти исчез в прохладном вечернем воздухе. Никого, кроме Сана и четырёх омег, не было на этой поляне... Четырёх?