Сердце волка (18+)

"Мой альфа"... Сан понимал, что должен воспротивиться, что он должен разозлиться, что это неправильно, что он никогда не признает этого... Этого. Но, увы, его волк испытывал совершенно иные чувства. Он был счастлив. Альфа. Его признали. Его согласились назвать своим. Омега смотрел на него снизу вверх, готов покориться и стать только его. Сан невольно заурчал от удовольствия, потому что сладко-сладко забилось его сердце и тёплой волной прошло что-то по низу живота. Омега улыбнулся и радостно кинулся к своим братьям в объятия. "Вообще меня не понимает, — сердито подумал Сан. — Я не разрешал! ... Что я тут делаю? Скорее восстановиться и уйти, чтобы не видеть всех этих семейных лизаний!" Он прикрыл глаза и чуть двинулся, чтобы удобнее было наблюдать за омегами, которые стали суетиться перед большим чаном, торопливо переговариваясь и кидая на него испуганные и любопытные взгляды. Это было невыносимо. Потому что тревожно и сладко одновременно. И хотелось то ли зарычать во весь голос и выгнать их, то ли чтобы они уже подошли поближе и рассмотрели, потому что восхищение в их взглядах было слишком явным и — как это ни стыдно — очень приятным. Они журчали своими голосами, их запахи, тонкие и нежные, смешивались в дымной пещере и образовывали невыразимо приятный, сложный аромат, в котором, как ни пытался отвлечься, Сан все равно невольно ревниво искал смородинку, и только найдя её, успокаивался. Рядом. Омега рядом. Он тревожно придремал под мирную возню омежек и на грани сна и яви услышал разговор: — ... напали бы. Точно тебе говорю, Уён, я видел их. Они просто испугались, когда нашли растерзанные тела. — Что же, значит, он нас спас... — Этот звучный и глубокий голос заставил сердце волка встрепенуться нежностью. Это говорил его омега. "Уён... — подумал Сан. — Значит, вот, как тебя зовут..." — Да, но папа говорит, что все равно не надо рассказывать о тебе. Все думают, что ты стал людской жертвой Предначертанному, поэтому он нас и защитил от кочевья. И папа боится, что они убьют тебя, если ты вернёшься, потому что только твоя кровь нам обещает его помощь. Ну, ты же знаешь... Сан ещё не успел ничего и подумать, ещё и слова эти не осознал, а его волк уже зарычал — глухо, грозно, скаля зубы. Омеги испуганно умолкли, а в смородинном духе Сан внезапно уловил тёплую сладость — и умолк, удивлённый, не понимая, чему так обрадовался омега. То есть Уён... А потом услышал его тихий но твёрдый голос: — Я не собираюсь возвращаться, Руни. Я буду следовать за ним. До конца. Раз он выбрал меня, так тому и быть. "Я не выбирал тебя! — мысленно вскинулся Сан и почувствовал глухое и испуганное раздражение. — Ты мне не нужен! Я сам по себе! Глупый, глупый омега!" Он заворчал, сердито, недовольно, мучительно зажмурил глаза, пытаясь изгнать из-под век образ стройного сильного тела, распростёртого на земле. "Надо было убить его тогда, — в бессильной злобе подумал Сан. — Раз он так этого хотел. Тоже мне, жертва. Тоже мне счастье — таскающийся за волком омега-человек. Нет, нет, нет! Не хочу! Наберусь сил и уйду. Пусть идёт своей дорогой. Я его с собой не звал. Он сам навязался..." Внутри ворочался, недовольно порыкивая, волк, но Сан яростно глушил в себе порывы этой стороны своей натуры, которая требовала немедленно успокоить омегу: его смородина почему-то начала чуть кислить. "Плевать! — зло думал Сан. — Не моя забота! Дай только встать на лапы, ты больше меня не увидишь!" Омеги между тем продолжали о чём-то переговариваться, а на огне закипало в чане какое-то варево, от которого всё явственнее шёл вкуснейший мясной дух. У Сана слюна пошла, и он чуть не заскулил от ненависти к себе: так стыдно ему было за то, что он безумно хотел есть. Он укрыл лапами глаза и нос, чтобы хотя бы не так пахло, что было, конечно, бесполезно. — Покушай, — тихо произнёс над ним Уён. — Вот... Тут... Мы приготовили. Прошу, покушай. Сан зыркнул на него из-под тяжёлой лапы и чуть оскалил зубы, глухо прорычав. Омега тут же опустил глаза, поставил большой котелок, полный аппетитнейшего варева перед Саном и отошёл обратно к братьям. Голоса стали глуше и как-то печальнее. Но Сану было всё равно: он с наслаждением ел из котелка, ощущая, как горячая пища греет его изнутри, наполняя благодатной силой. Вкусно... Он всегда любил оленину, а эта была ещё и приготовлена с крупой, густо, наваристо, жирно. — Ешь, Уён... — услышал он робкий голос одного из братьев. — Кушай. Папа просил тебя беречь себя. И сказал, что мы всё сделаем для тебя и ... — Дальше последовало молчание. Сан уже справился со своей порцией и довольно развалился в своём углу. Глаза он прикрыл и дышал с хрипом, довольно, так что омеги, наверно, подумали, что он спит. — Что мы можем для него сделать? – тихо и какой-то горечью спросил Уён. — Он, видимо, одиночка. И забрёл к нам случайно... — Тогда, может... Ну, ты вылечишь его и ... он тебя отпустит? — Голос другого брата, видимо, моложе, был немного как будто сердитым. — Ты ведь можешь и уехать в большой город на Загорье? Зачем ты ему? Волку? Ты же не думаешь, что вы... что он... Ну... Вы же не можете... — Нини! — возмутился Уён. – Откуда у тебя такие мысли! — А почему нет? — дерзко ответил тот, кого назвали Нини. — Твой Квондже сам не свой ходит. Он мне сказал, что места себе найти не может, что не верит, что тебя больше нет и Волк Неба тебя забрал. Он всё порывается в лес идти, тебя искать, чтобы вернуть! Что-то комом встало у Сана внутри, когти невольно впились в землю, а клыки обнажились. Но он удержал рык, надеясь услышать что-то ещё. Омеги утихли на несколько мгновений, а потом Уён сказал: — Я сказал, что буду с волком. Пока не прогонит. Или не убьёт. За всё надо платить. И за трусость тоже. Это я о Квондже. Не пускайте его в лес. Он найдёт это убежище, если начнёт искать. И умрёт здесь. — Разве же его удержишь? — тихо сказал четвёртый голос — того, кого до этого не было слышно. — Ты многим разбил сердце, Уён, и знаешь это. Но только он не смирился. — Смирился же раньше, – немного громче и раздражённее ответил Уён, но на него шикнули, и он добавил уже сбавив тон: — Он слишком со многим мирился и хотел, чтобы смирился я. А ничего не изменилось. Я не вернусь. Всё. "Вернёшься! — исходя бессильной чёрной злобой, подумал Сан. Он и сам не знал, как выдержал этот разговор: его волк раздирал грудную клетку, страстно желая порвать глупых братьев, которые убеждают его омегу непонятно в чём. Он немедленно готов был нестись в деревню и драть горло какому-то Квондже, который, возможно, нравился его омеге. Он был готов выдрать Уёна прямо здесь и сейчас, чтобы не смел — не смел! — ни о ком думать, кроме как о нём, о своём волке, о своём альфе! И не смел с такой печалью говорить о ком-то там ещё! Но при этом, злобно и отчаянно, он думал и другое: "Вот и отлично! Вот и прекрасно! Значит, у тебя кто-то там есть, один не останешься! Уйду! Уйду, уйду, уйду! Ненавижу! Все вы людишки такие — предатели! Как улыбался! Как смотрел! "Мой волк!..." Ага, как же. "Мой альфа!..." А сам думал там о ком-то! Ненавижу! Так и знал!" Он отвернул голову к стене пещеры и зажмурил глаза. Ему хотелось выть и кидаться на эту стену, но он мужественно в себе это переборол. Надо встать на лапы. И тогда всё это — такое неправильное, такое отвратительное — закончится. Кажется, от горя он задремал по-настоящему, а проснулся от лёгкой тянущей боли в боку. Насторожился, пытаясь понять, что происходит, — и понял. Омега, обнимая его своим нежным запахом, сидел рядом и менял повязку на боку. Пальцы одной его руки наносили какую-то мазь на глубокий порез, а второй – мягко гладили шерсть рядом, видимо, пытаясь успокоить. — Чуть-чуть, потерпи, мой волк... Чуть-чуть... — бормотал он, тщательно втирая в рубец что-то остро пахнущее мятой и сладанкой. Сан мгновенно вспомнил свою обиду, грубо зарычал и попытался отползти, начав перебирать лапами. Но омега поднял на него глаза — и он замер. Уён был красивым. Очень. Но это было не главное: красивых людей Сан видел часто, они все всем видом своим были в общем-то ничего. Но Уён... У него были очень мягкие черты лица и солнечный взгляд, однако в то же время было в его глазах что-то глубоко печальное. Он, казалось, был готов воспринять от мира любую подлость, просто тихо улыбнувшись и не испытывая ненависти. Беззащитный и в то же время покорный — вот каким был его взгляд на волка, когда тот зарычал. Сан тут же вспомнил полный ненависти и презрения взгляд Уёна, которым тот смотрел на кочевников, истязавших его. Этот мальчик был смелым охотником, а не слабым и нежным омежкой, но сейчас перед Саном он был, кажется, готов ко всему, в том числе и к тому, что волк кинется на него и убьёт. Он примет это как должное. Он покорится. Сану стало невыносимо стыдно за себя. Его рычание резко оборвалось, он глубоко вздохнул и невольно проскулил от того, что и сам не понимал, что такое с ним происходит. И какое ему дело до чувств омеги-человека? Он не собирается его признавать. Он не собирается иметь с ним дела. Почему же ему вдруг так захотелось, чтобы Уён ему улыбнулся радостно, искренне? И чтобы погладил, принимая? Сан измучился, его разрывало от противоречивых чувств, поэтому он просто улёгся головой на лапы и закрыл глаза. — Мне твоя лапа нужна, — тихо сказал Уён. — Перевязать. Прошу... Сан молча отстранился, отворачивая голову и освобождая лапу с повязкой. Хочет — пусть делает. Это всё равно ничего не изменит. — Значит, ты меня действительно понимаешь, да, мой волк? — так же тихо спросил Уён. Но в этот раз в голосе у него была радость и лёгкое торжество. А Сан мысленно цокнул и закатил глаза. Можно подумать, раньше ты этого не знал.

***

Через три дня Сан почувствовал, что может спокойно встать. И даже пройтись. И даже выйти из пещеры. Бок не столько болел, сколько тянул при ходьбе, а лапа вообще не беспокоила. Уёна не было на его ложе в дальнем углу пещеры, когда Сан проснулся, и он сначала раздражённо подумал, что и хорошо, и ладно, и не очень-то и хотелось! Однако потом, когда он, недовольно прислушиваясь и принюхиваясь, не учуял его и около пещеры, то невольно забеспокоился. Уверяя себя, что хочет всего лишь прогуляться и размять, наконец, лапы, альфа, чуть пошатываясь, вышел из пещеры. Летнее солнце радостно кинулось ему в глаза и закружило вокруг золотыми бликами. Волк зажмурился и довольно потянулся. Тут же чутко поведя носом, он с тревогой уловил в воздухе тонкий заячий след, малину, странный запах берёзовой коры, непонятно откуда взявшийся в сосновом лесу, запах нагретой солнцем еловой коры и ветра с вершин Синего ската — много всего. Но запах смородины был таким слабым и далёким, что невольно у Сана защемило сердце: Уён куда-то ушёл довольно давно. Волк, внюхиваясь и недовольно ворча, медленно порысил по его следу. Лес манил его, ему хотелось поноситься по едва заметным тропкам, покататься по густой свежей траве, почесать бочину о такие манящие грубые стволы сосен, но он сдерживался и напряжённо вынюхивал след запропастившегося своего омеги. "Зачем я иду? Куда вот я иду? Сам придёт, не маленький!" — ворчал он на себя — и трусил дальше, поводя мордой и внимательно осматривая местность. Это, без сомнения, был всё тот же лес, но какая-то глушь, куда он не забредал. Их пещера была в скале где-то у начала гор Синего ската, и то, что здесь редко, а может, и никогда, никто не жил и даже не ходил, было очевидно. Внезапно Сан почувствовал воду. Речка. Небольшая, чистая и свежая. "Искупаться!" — мелькнуло в голове, и он, старательно отбрасывая мысли об Уёне, свернул к ней. То, что он через несколько шагов почувствовал тонкий и терпкий запах смородины, его даже уже и не удивило. Речка сверкала на солнце и манила, как и тревожно-прекрасный запах. Сан подкрался к кустам, растущим крайними к берегу, выглянул из них и замер. Уён стоял спиной к берегу, он зашёл в речку до середины ягодиц и задумчиво и неторопливо обмывал руки, лениво зачерпывая в ладонь воду и медленно проливая её себе на плечи, а затем с силой проводя по ним вслед за серебряными, кидающими сотни отблесков ручейками воды. Сан мгновенно впился взглядом в изящную спину, тонкую талию и вызвавшую у него острые ощущения в паху ложбинку внизу спины. Он был прекрасен — его омега. На его пышных чуть волнистых волосах сияли капли воды. Его плечи, сильные, достаточно широкие, руки с небольшими, но крепкими, явственно проступающими мускулами, его лицо боком — когда он чуть повернул голову и задрал подбородок, подставляя себя солнцу — всё было невероятно красиво и ... безумно соблазнительно. Сан почувствовал, что задыхается от нежного и трепетного желания погладить омегу, приласкать так, чтобы эти сияющие глаза прикрылись от томного наслаждения, а руки обняли его и ... Додумать он не успел, потому что Уён вскрикнул что-то бодрое и нырнул в воду, блеснув на солнце своими потрясающими половинками. Сан просто стоял, высунув язык, и пытался продышаться от мелькнувшего перед ним счастья. Уён не выныривал долго, а когда показался, то оказался почти на середине неширокой речушки. Сан понял, что всё это время, пока омега был под водой, он чутко прислушивался и тревожно водил носом, а теперь смог с облегчением выдохнуть. "Леший омега, — в бессильной растерянности подумал он. — Что же ты со мной делаешь?" Сан уже и забыл, что хотел сам искупаться. Он наблюдал, как плещется, весело что-то вскрикивая и громко отфыркиваясь, Уён, жадно ловил взглядом его наготу — и не мог оторваться, хотя и понимал, что то, что он делает, не очень правильно... А потом Уён поплыл к берегу, и Сан понял, что сейчас омега пойдёт прямо на него — в том самом прекрасном виде, в котором купался, так как одежду свою этот юный бесстыдник бросил достаточно далеко от берега. И да, да, надо было бежать, надо было дать ему одеться без сопровождения нескромных жаждущих глаз, надо было... надо. Но Сан просто не смог сдвинуться с места. Из реки на него выходило божество. Юноша сверкал на солнце. Его мокрые волосы, которые он горделиво отбросил уверенным движением со лба, его тонкий стан и длинные крепкие ноги, его... его всё было просто завораживающе прекрасно. "Мой! — тихо скулил, умирая от сладострастного умиления волк. — Он мой! Это всё только моё! Только для меня!..." Сан несколько раз открыл и закрыл глаза, пытаясь унять в себе всё нарастающее желание выскочить, наброситься и жадно присвоить всю эту невероятную свежесть и прелесть юности, ревниво спрятать её под собой, укрыть и пометить... "Бежать... Надо бежать.." — беспомощно выл какой-то странный и всё глуше звучащий голос. Голос, который Сан улавливал краем сознания. Голос, который его почему-то сейчас раздражал. Он потряс головой, не выпуская из вида спокойно одевающегося юношу, который стоял к нему боком, и Сан смог оценить то, что вообще-то природа была щедра к Уёну везде, вопреки всем омежьим нуждам. И это было последней каплей, что возбудила Сана до крайности. "Ну, погоди, дай только до пещеры добраться, — подумал Сан, щерясь и впиваясь когтями в землю, чтобы остановить себя. — Я покажу тебе, как голышом по берегу прогуливаться да в одиночку в реке купаться.... голым.... мм... голым..." Между тем Уён, легкомысленно насвистывая и потряхивая мокрой головой, поднимался по берегу к лесу. И Сан, чувствуя себя охотником, выслеживающим добычу, стал красться за беспечным омежкой. При нём не было никакого оружия, по крайней мере, Сан его не заметил. И как можно было быть таким спокойным в лесу, когда ты не вооружён и без зубов и когтей, он не понимал. Они дошли до пещеры именно таким порядком: впереди беспечно свистящий о чём-то милом Уен, а позади огромный белый волк, скалящий зубы на любое шевеление около омеги. Да, он был внимательным и настороженным, Сан. Поэтому тёмную фигуру сидящего около пещеры человека он заметил лишь мгновением позже, чем учуял его запах: та самая берёзовая кора, только сильнее и горше. Волк уже было напрягся для прыжка, который бы остановил Уёна, идущего прямо в лапы к незнакомцу, напрягшемуся и начавшему приподниматься, когда омега изумлённо и тоскливо вскрикнул, наконец, увидев чужого: — Квондже?! Ты?! Как...