Сердце волка (18+)

Квондже был высоким, сильным и очень красивым альфой, с широкими плечами, непослушно вьющимися иссиня-чёрными волосами и огромными чёрными глазами, которые при виде Уёна наполнились светом такой радости, что Сан невольно именно о них и споткнулся. Он замер на месте, наблюдая, как медленно, словно не веря себе, альфа подходил к застывшему на месте Уёну. — Ты... — хрипло сказал он, протягивая руку и чуть касаясь его плеча. — Ты жив... Ты жив, любимый... — И он резко схватил несопротивляющегося омегу и сжал в своих объятиях, шепча: — Живой... жив! Жив! Ённи! Мой Ённи... О, как взметнулся в груди Сана дикий алый пожар! Как загорелись злобой серебряные глаза. Как вздыбилась на загривке опущенной в гневе головы шерсть! Как блеснули на солнце стальные когти, впившиеся в опавшую хвою, что собрал ветер в глухих кустах, где стоял сейчас Сан. Точнее, где сейчас Сан умирал. Снова. И если бы увидели его сейчас эти двое, что так страстно обнимались на глухой лесной полянке перед пещерой, наверно, бежали бы в ужасе перед ним. Но они не видели. Квондже сжимал омегу крепко и в то же время осторожно, он закрыл глаза и глубоко втянул воздух. — Ты не пахнешь им... — сказал он, и в голосе прозвучало удивление и даже... кажется, разочарование? — Скажи, ты... Чем пахнет Волк Неба. — Не знаю. — Эти слова прозвучали холодно и отстранённо. — Я ничего не почувствовал. — Сан поднял голову и в злобе уставился на омегу. "Ах, значит, ничего не..." — Отпусти меня, Мин Квондже. Я больше не могу вот так с тобой обниматься. Не хочу, чтобы он что-то почувствовал на мне. — Уён... — Кажется, Квондже растерялся. Он выпустил омегу из рук, и Уён тут же сделал несколько шагов в сторону и встал к тревожно замершему Сану боком. А альфа между тем проследил за ним тоскливым взглядом и сказал: — Значит, ты не простил меня? — Как тебя сюда отпустил твой жених, Мин Квондже? — холодно спросил его Уён. Он упёрся неподвижным взглядом в серую стену скалы и губы его искривила горькая насмешка. — Разве ты не должен готовиться к свадьбе? — Не будет свадьбы, Уён! — воодушевлённо воскликнул Квондже и сделал к омеге шаг, на что тот тут же отступил и нахмурился. Альфа умоляюще вскинул руки: — Только послушай меня! Ты же знаешь, почему я вынужден был это сделать! Родители Аина обещали за своим сыном мельницу! А мой отец всегда мечтал полностью взять хлебное дело в наших местах в свои руки! Они заставили меня, ты же должен меня понять? — Уён горько усмехнулся, но промолчал. Ободренный его молчанием, Квондже продолжил: — Но теперь! Никакая мельница не сравнится с честью воспитать волчонка от Сына Ночи! От Белого Странника! Отец сам сказал! Взять в дом омегу, меченого им, понёсшего от него — это огромная честь! Огромная! Нам все завидовать будут! Только подумай! Как только он отпустит тебя, ты станешь моим! Законным моим мужем! Когда Квондже начал это говорить, Сан сначала подумал, что бедолага бредит. А потом, поняв, что тот вполне серьёзен, в смятении перевёл взгляд на Уёна. Мати Луна... Это... Это что вообще? Что он несёт — этот поганец?! Как смеет такое говорить омеге! Как?! И по лицу Уёна было видно, что он испытывает примерно такие же чувства: сначала недоверие, потом изумление, потом... Медленно, но верно его лицо исказилось страшным бешенством. Однако Квондже, кажется, этого не замечал или не понимал, его несло, так что он с отчаянной уверенностью продолжал: — Нет, нет! Не сердись, Ённи! Подумай сам! Все уверены, что ты погиб, но ты принесёшь в деревню не только благословение Волка Неба, оставившего тебя в живых для своего ложа, но и то, что наверняка уже носишь в утробе! Дитя! Дитя Предначертанного! Белого волчонка! Твои братья сказали, что Белый Странник унёс тебя с поляны, я ... — Квондже на секунду сбился, кажется, наконец-то смутившись, но тут же поправился и снова заговорил с прежним пылом: — Я понимаю, что он с тобой делал, что ты терпишь сейчас, но подумай! Это для нашего счастья! Да, ты уже не чистым ляжешь на брачное ложе в моём доме. Но это ведь Белый Странник! Эта измена священна! И я не в обиде, клянусь! Я возьму тебя с ним, с его волчонком! — Ах, неужели? — тихо и очень страшно переспросил Уён. — Так ты благороден, сын старосты? Ты готов взять себе того, кто побывал под волком? Кого трахал зверь? Готов подождать, пока ему не надоест развлекаться со мной и он не вышвырнет меня ненужной подстилкой в твои добросердечные объятия? Правда что ли? — Подумай, о ком ты говоришь! — боязливо пробормотал Квондже, который на словах Уёна даже голову от ужаса в плечи вжал. — Ты же... Он же божество, он... Он и наказать тебя может! — О, да после твоих слов мне никакое наказание не страшно! — с горькой издёвкой ответил Уён. — Ты же меня после него любым возьмёшь. И нигде у тебя не дрогнет, что твоего мужа трахал огромный волк. Не человек ведь, да, Дже? Даже не оборотень! Тебе нужен волчонок! Так я должен потрудиться под настоящим волком! — Уён, любовь моя! — отчаянно снова заговорил Квондже, протягивая руки к снова отпрянувшему от него омеге. — Он благословит нас! Я ведь понимаю, каково тебе сейчас! Но подумай, это ведь для нас! А я... Никогда, клянусь, ни словом, ни жестом я не попрекну тебя! Ты будешь моим и только моим, и я воспитаю вашего с Волком ребёнка как любимейшего из своих сыновей! — А почему ты так уверен, что я позволил ему... это с собой сделать? — тихо спросил Уён, всё ещё не глядя на альфу. — Почему думаешь, что я смог... Способен на это? И Сан почувствовал, как по его коже побежали мурашки от этого тона омеги — горького, злобного, яростного. Как шерсть на загривке вздыбилась от той силы ненависти, с которой они были произнесены. И он возблагодарил Мати Луну, что не на него эта ненависть была направлена, а на того обречённого, что сейчас так самодовольно призывал свою смерть каждым словом своим, каждым гордым взглядом, каждым удивлённым вопросом: — Как ты мог бы ему противиться, омега? Разве у тебя был выбор? О, любимый, не надо лжи! Я всё понимаю! Ённи! Ты же жив! А значит... Ты же как-то заплатил... За жизнь братьев? — Он почти снисходительно усмехнулся и снова сложил в мольбе руки: — Посмотри, как удачно получилось! Мы не смогли бы быть вместе, если бы не Волк Неба! Выбрав тебя для своего ложа, он дал нам возможность! — Поэтому ты и не стал вступаться перед отцом за моих братьев, когда я на коленях умолял тебя? — Уён пристально посмотрел в широко раскрытые глаза альфы, который, кажется, только-только начал понимать, сколь глубокую могилу он себе здесь вырыл. — Поэтому и сказал, что только я сам смогу спасти свою семью? Ты надеялся толкнуть меня под него задницей выкупать у божества жизни своих братьев? Надеялся, что мне повезёт и Предвещенный не порвёт мне глотку, чтобы напиться жертвенной крови, а растянет на ложе и даст мне дитя, которое станет достаточным приданым для твоего отца? — Нет... Нет! Клянусь! — испуганно выкрикнул Квондже, отступая под яростным взглядом, полным ненависти и презрения. — Я имел тогда в виду, что никто не в силах помочь вообще! И что ты можешь только помочь самому себе и своему папе, оставшись с ним и утешая его! И никак не думал, что ты пойдёшь в лес к Предначертанному! Я бы никогда не поступил так с тобой! Я надеялся до конца! Я не верил, что ты погиб! Я чувствовал, что ты жив! Я пришёл за тобой, чтобы сказать, что заберу тебя, чтобы отвести и представить своим женихом! Ённи, прошу! Умоляю тебя! Не смотри на меня так... Пожалуйста! Я... ну, если хочешь, я пойду против воли отца, когда ты освободишься, уйдём с тобой! Когда я думал, что всё же потерял тебя, то понял, что мне не жить без тебя! Такая тоска, Ённи, любимый... Последнее слово разорвало тишину лопнувшей струной. А потом на поляну, на скалы, на головы Сана и Квондже обрушился смех. Горький, злой, жестокий, ранящий больнее зубов койота. Это смеялся Уён. Запрокидывая голову, судорожно сжав себя руками, качаясь, он хохотал до слёз, а альфы смотрели на него — каждый со своего места — почти со священным ужасом. Это было больно. Это было горько. Это следовало прекратить. Но ни один из них и с места не мог двинуться, как будто придавленный болью, которая кровавым горохом сыпала в этом смехе. — Любимый, да? — выдавил сквозь смех Уён. — Когда ты клялся быть со мной, а потом назвал в кругу женихом другого, я не был любимым? – Он задыхался, слезы хлынули у него из глаз, но он говорил: — Когда твой отец прилюдно обвинил моего папу, что он учит меня соблазнять тебя, а ты молчал рядом, я не был любимым? Когда мою семью из-за меня не позвали в твой дом на веснянку и там ты целовал своего Аина, говорят, чуть не при всех, я не был любимым? Пока я молча страдал где-то вдали от тебя, а ты устраивал свое счастье, я был тебе никем! Мы были для вас отверженными, потому что бедны и не было рядом сильного альфы, чтобы защитить нас? — Он в ненависти топнул ногой, наступая на пораженно попятившегося Квондже. — А стоило Волку пометить нас своим вниманием, стоило ему выбрать нас своими жертвами, а потом отпустить, как вы все кинулись угождать? И у Руни, и у Доёна женихи объявились! В любви клянутся! Руки целуют! А я ещё удивлялся почему! А вы все надеетесь, что он там, на той страшной поляне, где мы чуть не сдохли просто от ужаса, когда вы предали нас, чтобы спасти свои шкуры, — там он просто всех нас поимел? Скопом? По очереди оприходовал? И вот уже тебе я не омега, который мешает твоему счастью, а — любимый?! Волчат хотите? От проклятого зверюги, которому поклоняетесь так, что готовы целую семью уничтожить, чтобы ему угодить?! Квондже, который был до этого краснее заката над Белоречьем, мгновенно побледнел после этих слов Уёна, задрожал так, что даже Сану, который в кустах только что не выл от счастья и боли, слушая слова своего мальчика, такого гордого, такого несчастного, такого прекрасного в этом своём праведном гневе, — даже ему стало как-то страшновато за трясущегося от ужаса альфу. — Ты! Ты дурману наелся?! — дико прошептал тот. — Ты как можешь, омега?! Как смеешь?! Он же... Он рядом! Он все видит! Он накажет тебя! Он... Он не пощадит! Ты... Ты... Отступник! Отступник! Последние слова он провыл, схватившись за голову, и кинулся от Уёна в сторону леса. И когда он пробегал мимо Сана, замершего в кустах, тот уловил кислый и неприятный запах дикого, смертного ужаса и испытал странное мстительное удовольствие. "Так его, омега! — довольно ухмыльнулся волк. — Мерзкая тварь!" Уён проводил глазами своего несостоявшегося жениха и без сил присел на корточки, а потом неловко уселся прямо на землю и спрятал в ладонях своё лицо. Сан смотрел на дрожащие плечи плачущего омеги и чувствовал, как начинает сжиматься от печали и жалости его сердце. Омеге было плохо. Смородина терзала горькой терпкостью нос и душу волка, он несколько раз вдохнул её и двинулся к Уёну. Тот поднял на него залитое слезами лицо, вздрогнул и попытался торопливо вытереть влагу, но волк недовольно заурчал, и руки омеги замерли. Сан подошёл очень близко к застывшему с приоткрытым ртом юноше и потянулся носом к его щеке, на которой блестела мокрая дорожка от только что скатившейся слезы. Пахло очень нежно и тревожно. Сан не удержался и, следуя необоримому желанию, осторожно лизнул шелковистую щёку. Потом ещё раз, и ещё, пользуясь тем, что парень не сопротивляется, сидит, замерев, и только дышать стал порывисто. Сан лизнул ещё пару раз щеки, а потом взял и махнул горячим языком по губам — уж слишком они были соблазнительно приоткрыты, слишком сладкое дыхание вырывалось из них. Уён тут же зажмурился и отпрянул, а потом нетерпеливым жестом вытер губы и посмотрел на затаившего дыхание Сана жалобно и испуганно. — Не надо, — сказал он. — Не надо так делать. Это... Ты же хочешь быть для меня только волком... Так что... Сан удивлённо уркнул и, негромко зарычав, прянул на омегу, который смотрел на него как-то не так, без обычной смиренной готовности подчиниться. Уён попытался отползти, но не успел, и Сан повалил его на спину и поставил лапы по бокам у его плеч и бёдер. Он склонил голову и снова настойчиво попробовал лизнуть в губы — просто чтобы омега смирился, принял это желание волка. Но тот отвернул голову и накрыл лицо ладонями, спрятав желанное от Сана. Волк оскалился и снова зарычал. Но Уён и не подумал отпускать руки. — Можешь убить. Ты ведь всё слышал, да? Можешь делать все, что хочешь! — Омега судорожно всхлипнул, но лишь сильнее прижал ладони к лицу. — Но не это... Не могу... Дже мерзавец, а я не дам себя... волку! — Голос Уёна дрожал, но был решительным, и в нем явно звучал вызов. Сан насмешливо фыркнул и отступил. Не хочет волка? Чудесно. Он сделал вьюгу превращения яркой и ослепительно-белой, медленной и плавной. Она лениво охватила огромное тело под изумленным взглядом широко раскрытых прекрасных глаз омеги, окутала это тело блестящим покрывалом, а потом начала таять утренним придорожным туманом, оставляя на месте могучего белого волка высокого и сильного юношу, широкоплечего, с гривой тёмных волос и насмешливой улыбкой на губах. Естественно, полностью обнаженного.