Сердце волка (18+)

Он брёл по лесу — мокрый, начинающий мёрзнуть, так как погода портилась, а купание в ручье оказалось не очень к месту — когда почувствовал запах. Нет... Не запах. Вонь. Ту самую — затхлую, мерзкую, горечью оседающую в горле, слишком знакомую вонь. Кочевье. Кочевники. Не может быть... Ведь говорили, что кочевники не заезжают за Синий скат?... Сан помотал головой и потрусил дальше. Но запах с новой волной ветра, тревожно прошумевшего в ветвях сосен, усилился. Костры... плохо продублённые шкуры... гниль отходов... варёная конина... Сана вывернуло мгновенно, как только он различил всё это в ставшем вдруг мёртвым воздухе. Кочевники. Пока далеко. Он идёт в направлении их лагеря. Сан замер, прислушиваясь. Он слишком хорошо знал их повадки. Прежде чем остановиться лагерем, они засылали своих разведчиков: познакомиться с местностью, разведать, что за люди живут и можно ли с ними поторговать или стоит сразу напасть — а кочевники не брезговали и таким. Если люди не охранялись никем или деревенька была небольшой и сильной защиты не имела. И главное — нет ли поблизости перевёртышей. Они слишком недалеко, раз Сан их почуял, чтобы их разведка уже не обследовала этот лес. Как же он их пропустил? В своём лёжбище, переживая разлад между сердцем и душой, он, очевидно, потерял бдительность. Это непростительно... Деревня, в которой он недавно побывал, была как раз из таких, которые кочевье обычно считало своей добычей. Её никто не охранял. А их воинов Сан видел: они и ему-то одному не смогли противостоять, а уж буйным и жестоким кочевникам в их жажде завладеть имуществом и омегами... Омегами... Омегами! Нет! Волк вскинулся так, что у него хрустнули кости. И только сейчас подумал, что даже не обрадовался, почуяв кочевье! А ведь кочевники — повод отомстить! Это же они! Ещё совсем недавно он бы всё отдал за эту встречу. Хотя оно и понятно. О мести он больше не думал, он хотел умереть. Но только не от их поганых рук! Нет! Увидеть над собой эти лица с торжеством в глазах? Стать украшением на копье какого-нибудь вождя? Чтобы его шкура легла на вонючие плечи какого-нибудь мерзавца, который, возможно, станет трахать его омегу, победив его?... Нет! И вот только подумав об этом, он понял, что уже считает того парня — с медовыми глазами и душистой смородиной в запахе — своим омегой. Он рыкнул злобно на самого себя, но решил разобраться с этой ошибкой в себе после того, как расправится с кочевниками. Он было уже потрусил в сторону кочевья, как вдруг новый порыв ветра принёс совсем иной запах с противоположной стороны. Стонущая печалью смородина... Боль... Ненависть и боль в запахе, который сводил с ума Сана эти три дня... Он и сам не понял, как снялся с места и полетел в направлении запаха. И чем ближе и ярче был этот запах, тем сильнее смешивался он с кочевой вонью. Сан замедлил бег, а потом и вовсе остановился, нагнув голову и прислушиваясь, а также яростно внюхиваясь в ветер. Поляна. Та, солнечная. Где ему была приготовлена жертва в виде трёх испуганных щенков. Где его волк признал своего омегу. Сейчас она была осквернена вонью его настоящих врагов. Он прокрался к ней быстро, но ни одна ветка не хрустнула под его огромной лапой, и ни одна птица не взметнулась с ветки, когда он приблизился к поляне и оглядел её. В центре на коленях, низко склонив голову на грудь, сидел связанным его омега, а вокруг стояли трое кочевников. У парня одежда была в крови, как и руки, увязанные верёвками. Его били. И когда связывали, он оказывал сопротивление. Сан прикрыл в бешенстве глаза. Что! Вот что этот убогий делал здесь? Он же отпустил всех — и его, и его братьев! Как он снова оказался здесь?! Ещё и попался этим троим... В это время самый высокий и мощный кочевник зарычал что-то на своём невнятном наречии. Но омега никак не ответил ему. Тогда он подошёл ближе и ухватил юношу за собранные в хвост на затылке волосы, дёрнул его голову вверх... И Сан увидел измазанное кровью, в ссадинах лицо своего омеги, на котором даже волку были видны яркие и чистые глаза, полные ненависти и презрения, а также ссаженные губы, по которым, видимо, не раз прошлись перчатки кочевников с нашипниками для вожжей. Кочевник снова что-то пробурчал, а второй альфа сказал громким, резким голосом: — Агай тебя спрашивает, сколько воинов в твоей деревне, омега! Отвечай! Но юноша продолжал смотреть мимо, он лишь прикрыл глаза, когда альфа, держащий его за волосы, склонился над ним ближе, и по прекрасному даже в таком виде лицу пробежала судорога отвращения. Сан глухо прорычал и напрягся для прыжка. Первый кочевник снова что-то долго проревел в лицо сжавшемуся юноше, а второй перевёл: — Кого ты ждал здесь, омега? Что ты здесь делал? Мы наблюдали за тобой со вчерашнего вечера. Ты всю ночь здесь сидел, и костра не зажёг, и не ел, и не спал. Ты дозорный? Кого вы ждёте? Кто сказал тебе о нас? Сан, уже готовый было прыгнуть, чтобы порвать в клочья тварь, посмевшую прикоснуться к его омеге, замер. Юноша был здесь всю ночь? Зачем? Но парень не собирался отвечать, он только мучительно коротко простонал, когда кочевник ухватил его за горло и заставил привстать на одно колено, потянув вверх. Альфа внезапно что-то громко крикнул, а потом, коротко размахнувшись, ударил его по лицу, отчего он упал набок и замер, видимо, потеряв сознание. Поэтому воплей своих, убиваемых Саном, мучителей он не услышал. Не увидел, как хрустнуло горло под острыми зубами, как хлынула кровь из порванного одним ударом лапы живота, не услышал, как кричал, терзаемый за загривок безжалостной пастью кочевник и как его последний вопль стих в высоком, звёздном, летнем небе. Не увидел он и то, как медленно склонился над ним Сан, тревожно ловя у его губ лёгкое и желанное дыхание. Как тяжело опустился рядом с ним, поняв, что омега жив, и попытался оценить глубокую рану в своём боку, которую нанёс ему третий его враг, пока он расправлялся с остальными. Сан был голоден, так как эти три дня ничего не ел. Он страшно хотел пить, хотя недавно и напился вдоволь из ручья. У него поплыло в глазах, и он впал в забытьё, последним своим движением укрывая омегу своей лапой: почему-то ему подумалось, что юноше холодно лежать вот так на земле...

***

Вынырнул он из своего забытья от тепла. Под закрытыми веками плясали какие-то отблески, а в уши лилась нежная мелодия. Кто-то пел. Рядом, так близко, что в тревоге было забилось его сердце, но тут же почуяло покой: опасности не было. Тот, кто так ласково пел рядом с ним, кто грел его бок своей спиной, подталкивая длинной веткой непрогоревшие щепы поглубже в костёр, был не только не опасен — он был своим. Сан открыл глаза. Пещера. Странно, он ведь точно помнил, что лёг умирать на поляне, пытаясь в последнем движении согреть своего омегу. Омега... Вот, чем пах тот, кто сейчас выводил нежную и грустную мелодию, которая так трогала сердце Сана, задевая что-то внутри него: что-то неправильное, давно забытое, потерянное, как он надеялся, — навсегда. Он пах нежным смородинным листом, как будто после дождя, со светлыми каплями, блестящими многоцветьем от небесного коромысла... Парень рядом перестал петь и снова наклонился к костру, двигая поленья, и снова лёгкий сноп искр поднялся вверх. Омега цокнул досадливо и пробормотал: — Плохой валежник... Сырой. Он откинулся на бок Сана, и тот, скосив глаза, увидел, как юноша прикрыл глаза, опуская голову на грудь. Кажется, он собирался спать вот так — почти лёжа на нём. "То есть там кочевники его деревню грабят, а он здесь дрыхнуть собрался", — тяжко вздохнул Сан и тихо зарычал, предупреждая человека, что очнулся. Тот встрепенулся, перекатился, встал на четвереньки прямо рядом с огромной мордой волка. И заглянул в мрачные глаза. Его лицо было в синяках и ссадинах, большая, но уже промытая и смазанная, видимо, царапина тянулась через лоб и двоилась на щёке, на красиво очерченном подбородке темнели два синяка — от крепких пальцев проклятого кочевника. Шея, беззащитно обнажённая в вороте серой нижней рубахи, кроме которой на омеге были только плотные штаны — ни жилета, ни накидки — тоже пострадала: была жестоко расцарапана. Губы в нескольких местах были ссажены и темнели остатками запёкшейся крови. Но при всём при этом... Он был рад, его омега. Нет... Кажется, он был просто счастлив видеть глаза волка открытыми. "Наверно, думал, что я сдох, — досадливо подумал Сан. — А тут смотри-ка. Только вот как ему сказать, что он в опасности, как и его братья?" Он пристально посмотрел в пытливо глядящие ему, казалось, прямо в душу глаза юноши и попытался установить связь. Напрасно, естественно. Тот только робко улыбнулся и тихо сказал: — Ты очнулся... О, мой волк, как ты меня напугал... "Я не твой, — зло подумал Сан и оскалил пасть, злобно зарычав. — И не надейся". Но омега в ответ почему-то так светло и нежно улыбнулся, что Сан даже рычать перестал. И поднял мысленную бровь: "Вот настолько меня не понимаешь?" — Я так рад, что ты жив, мой спаситель! — проговорил между тем омега и заискивающе наклонил голову: — Кушать хочешь? — Сан угрюмо молчал, продолжая сверлить его взглядом и пытаясь сообразить, как сказать ему об опасности и кочевниках. На совершенно неуместный вопрос о еде он, конечно, и не думал отвечать ни рыком, ни движением. И омега, немного подождав, вдруг доверительно сказал: — Я знаю, что ты не божество, мой волк. Я это понял... Божество же не может получить рану. Но мне всё равно. И папе, и братьям моим всё равно... Мы никому об этой тайне не скажем, мой волк... Ведь ты отпустил их, ты взял меня вместо них, понял, о чём я попросил... Ты не обычный волк, да? Ты такой огромный... — Он окинул тело волка взглядом, и Сан внезапно почувствовал, как что-то странно тёплое заливает его сердце — столько откровенного восхищения было в этом взгляде. Он снова злобно зарычал: это тепло было неправильным. Всё было неправильным в том, что он так спокойно и мирно лежит, позволяя омеге вот так его рассматривать. Так что Сан решил, что пора действовать. Он сосредоточился на себе и понял, что рана, которая была с другой от омеги стороны, накрыта какой-то душистой повязкой, от которой исходил благодатный запах череды и подорожки, которыми и в его краях обеззараживали и залечивали раны. Он попробовал силу в лапах и понял, что может, конечно, встать, но, видимо, всё же потерял пока слишком много крови, так что далеко не уйдёт, а уж бежать и вообще не сможет. Он закрыл глаза и глухо заворчал от тоски. И тут почувствовал очень приятный и вкусный запах... Он открыл глаза и увидел в руках омеги какой-то чугунный котелок, от которого шёл лёгкий и безумно соблазнительный парок. — Кушать? — снова виновато шепнул омега. — Кушать хочешь? Тебе надо, мой волк... Очень надо! Ты потерял много крови, а когда мы с братьями тебя на волокуше тащили, ты ещё и о куст лапу ранил... Я только здесь заметил. Сан опустил глаза на лапу: она была обвязана какой-то тряпицей, пропитанной отваром, запах которого он почти не смог почуять, так, чем-то лёгким и бражным несло. "Лечить огромного зверя человеческими отварами — это, конечно, ты молодец придумал", — зло подумал Сан. Он хотел, честно хотел гордо отвернуться от котелка. Но проклятый омега сунул его прямо волку под нос. Сан сморщил морду и рыканул на него так, что тот отпрыгнул в сторону. Хорошо хоть, что уже к этому времени похлёбку поставил на землю. Из зайца. С травами. И что, это правильно? Волк бы спокойно сожрал этого зайца неосвежёванным. Какая похлёбка?! Сан обиженно заворчал и стал лакать. Было на самом деле очень вкусно. Очень. И он съел всё мгновенно почти. — Хочешь ещё? — заискивающе спросил омега. — У меня есть. Папа много принёс... Он сказал, что ты можешь захотеть и зайца съесть, так у меня есть. Будешь? Я вчера поохотился, так что... Хочешь? "Хочу, — зло подумал Сан. — Только вот как тебе об этом сказать. Не кивать же..." — Просто закрой глаза, если хочешь, — тихо сказал омега. — Я знаю, что ты меня понимаешь... Ты ведь... оборотень? Однако Сану было не до странных вопросов и непонятных слов: он почуял чужой запах около пещеры, где они находились. Волк грозно зарычал на омегу, который, испуганно дёрнувшись, сел на задницу и с ужасом смотрел на медленно поднимающегося и разворачивающегося ко входу волка. Сан встал, закрывая собой хлопающего ресницами раздражающе-болтливого юношу и оскалился. Но, увидев вошедших, только недовольно прянул носом в воздухе, заурчал и снова нарочно лёг к ним хвостом. Это были трое мальчишек — братья его омеги. В руках у них был валежник и сумки с, судя по запаху, провиантом. Что же. Это было ожидаемо. Омега ведь сказал, что похлёбку (мм.... как же хотелось ещё...) передал папа. И что братья знают, что Сан не божество. А вот чего он совершенно не ожидал, так это тихого вопроса у себя над мордой: — Я могу принять своих братьев в нашей пещере, мой альфа? Ты ... не против?