10.
19 декабря 2021 г., 23:10
Сан глубоко вдохнул и нырнул в прохладную воду. Он так давно не принимал человеческий облик, так давно его человеческое тело не было в воде, что ощущения показались острыми и томительно прекрасными.
Хотя река была неширокой, хотя каждый день было жарко, но дело было всё же в предгорье, так что вода была холодной. Не обжигающей, когда всё внутри ухает от резкого погружения, а приятной, бодрящей.
Сан понял, почему Уён, когда нырял здесь совсем недавно, покрикивал: ему и самому хотелось кричать от ощущений. Это было невероятное наслаждение — вот так запросто купаться. Кожа горела, и казалось, от неё прямо в сердце шло много-много нитей дрожащей, диковатой радости. Сану захотелось покричать, побить руками по воде, поднимая тучу серебряных брызг, попрыгать, чувствуя, как река выталкивает тело из своих свежих объятий сама, давая ему невероятную лёгкость. В общем, Сан почувствовал себя счастливым волчонком, беззаботным, дурашливым, бесстрашным — и это принесло ему настоящее блаженство.
Так что он снова поблагодарил себя за мудрое решение не кидаться за убегающим Уёном в глубь леса. Вот прямо голым, вот прямо чтобы догнать и не терять времени, а наброситься сразу. Именно этого хотел его волк, который, воя и раздирая клетку в груди, с горящими глазами завопил, как только задница Уёна мелькнула в кустах, удаляясь: "Охота! Охота! Добыча! Сладкая, вкусная добыча! Вперёд! Поймать! Завалить! Присвоить!"
Нет, и самому Сану это всё было очень понятно и хотелось до зуда в костях (и не только), но всё же. Надо было всё-таки своё несчастное, почти уже забытое по ощущениям человеческое тело привести хоть немного в порядок. Да и одеться бы не мешало. Так что он, сдерживая дикие порывы своей волчьей натуры, пошёл в пещеру, нашёл какую-то немудрящую одёжку Уёна — широкие мягкие штаны из холщевины, которые тот использовал, когда готовил или кружил по пещере, что-то напевая и наводя какой-то странный, волку непонятный, но очень, видимо, важный для омеги уют. Правда, на нём была в это время ещё и рубаха, конечно, но Сан её почему-то не нашёл. Да и ни к чему, ему и штаны-то были малы, так что он вынужден был осторожно их разодрать по паре аккуратных швов. Только так и смог напялить кое-как, прикрыв всё то, что вызвало у неуёмного омеги такое восхищение.
Воспоминание о том взгляде, который кидал этот юный нескромник на всё то, что с таким трудом впихнул Сан в бессердечно искалеченные штаны, грело сердце волку и заставляло многообещающе улыбаться и жадно облизываться.
"Ты никуда от меня теперь не денешься, омега, — думал он, засовывая за широкий пояс штанов охотничий нож, найденный им у изголовья "постели" омеги. На несколько мгновений он, кстати, задержался над ней, жадно вдыхая сладкую смородину полной грудью, но потом почувствовал, что сейчас штаны всё-таки разорвутся и там, где вообще бы не надо. Он резко вскочил и зло потряс головой, муть чуть развеялась, а мысли никуда не делись: — Моим будешь, омега! Только моим! Беги — не беги. Поймаю, выпорю, выдеру, привяжу к себе — и будешь только со мной. И никаких мерзких бывших женихов! И никаких купаний голышом! Разве что... Хммм... нельзя, нельзя думать. Фу, плохой волк!"
С такими мыслями и дошёл до реки — прямо до того места, где купался Уён.
Вообще его тревожили эти мысли. Они не были правильными не только для человека, потерявшего столь многое в жизни и обязанного скорбеть и печалиться. Даже не это. Сан вообще-то был всегда спокойным и рассудительным волком, а уж человеком и подавно. Смелым, решительным, умеющим быстро и правильно оценивать обстановку, но никогда излишне горячим или вспыльчивым, теряющим голову — это вообще было не о нём. Да, конечно, его несчастье лишило его рассудочности и умения терпеть и ждать, он много всего натворил и уже какое-то время потихоньку пытался осознать все, что с ним произошло. Правда, это было слишком больно, так что Сан быстро сдавался.
Хотя... Всё же, честно говоря, Сан и сам чувствовал и не мог не заметить, что эта самая боль — страшная, пробивающая зияющие дыры в его душе — хотя и не исчезла, но с тех пор, как он встретил Уёна и попал в круговорот его жизни, отдалилась и лишь постоянным, мерно тлеющим огнём тянула где-то вдали. Когда он вспоминал о своих потерях, это снова обливало его тоской, но... Такой привычной, такой размеренной, что он уже и не хотел куда-то кидаться и кого-то убивать.
Так что можно бы было ожидать, что он снова станет спокойным и разумным волком, раз уж так... Но когда он видел Уёна, когда омега был рядом, он пробуждал в Сане то, чего, как тому раньше казалось, у него и не было внутри никогда: ревность, раздражение от того, что он снова сел далеко, злость на то, что он так много общается с братьями, когда они приходят, а не сидит рядом, не греет волку бок.
А ещё хотелось этого — вот того, о чём он думал каждую ночь, дождавшись, когда омега уснёт, когда тихо займётся в пещере его мерное дыхание. И тогда Сан начинал мечтать о том, как можно было бы подползти к омеге, накрыть его собой и с наслаждением слушать биение его сердца у себя под грудью. И можно было бы его лизать — везде, с ног до головы – и чтобы он не сопротивлялся. Ну, может, чуть-чуть... Чтобы можно было его победить, покорить, смирить и — увидеть, наконец-то, как он прикрывает глаза под волком и откидывает веками выработанным у омег движением голову, обнажая шею. Снова увидеть. Как тогда, на поляне... Только тогда он просил убить. А Сану хочется другой просьбы — столь желанной и сладкой для любого альфы. Просьбы сделать своим, пометить, согласия отдаться на милость... О, Сан бы много за это отдал... И тогда можно будет вгрызться в эту шею, метя, всосаться и получить горячей его крови, так сладко пахнущей обожаемой смородиной — его клятву, его дань волку, которого он признаёт своим альфой.
Однако, то, что завоевать этого омегу будет делом, наверно, нелёгким, он понимал днём, когда смотрел на него, на его ловкие, цепкие движения, на его силу и смелость, когда он ходил в шаге от огромного волка, от его скалящейся от раздражения морды — и даже не вздрагивал, лишь постоянно что-то мурчал себе под нос.
Сан бы хотел, чтобы он так нежно мурчал у него под боком, доверчиво и беспечно раскрывшись для него. И с каждым днём желания эти были всё ярче. И именно это его и беспокоило: раньше за собой такой вот нескромности, такой откровенной жажды омежьего тела он не замечал. Этот Уён определено сводил его с ума, действовал странно, рождая каждым жестом своим, каждым взглядом в душе волка беспокойство, желание присвоить и никуда не отпускать. Сан злился на себя, горько упрекал, страдал, но поделать ничего не мог. Его волк хотел своего омегу. Он хотел своего омегу. Все сильнее.
И даже сейчас, наплескавшись, побуйствовав в детском задоре, когда он уверенно и широко рассекал руками воды блестящей под солнцем речушки, он не мог не думать об омеге. Увы, подозрение у него зародилось ещё накануне, а сейчас, освежив и тело, и мысли, он понял это с печальной и тревожной ясностью.
"Всё-таки гон, — думал он, ныряя глубоко и замирая у дна, стараясь держать тело, так и стремящееся к поверхности, ближе к подводным камням. — Как же не вовремя... Поэтому так и хочется его. Не только поэтому, конечно, но так — поэтому. Однако ведь нельзя... Если гон — нельзя. Порву. Могу и покалечить омежку. Кажется, он, несмотря на всю свою странную смелость, вообще невинный-невинный. Его жених... — Сан, забывшись, зарычал и, глотнув воды, вынужден был резко подняться на поверхность, отплёвываясь и недовольно фыркая. — Этот мерзавец считает, что именно я забрал невинность его омеги. Значит..." Волк в его груди в сладком блаженстве дико заскулил и завыл, предвкушая сладкого невинного омегу в лапах на гон.
"Нет, нет, — снова нырнув, подумал Сан. — Нельзя. И почему так не вовремя этот гон... Где бы успокоя найти... Только, кажется, здесь он не растёт. Это в низинах, на глухих солнечных полянах..."
И только тут до него дошло, что он впервые будет переживать одинокий гон без целебных настоев, которые готовил ему папа, чтобы сбить ярость и желание этого жуткого времени. Сану стало вдруг страшно, так как у него и с ними-то гон проходил очень неспокойно, а так... "Надо прогнать этого глупого омегу, чтобы он остался жив", — с тоской подумал Сан.
От той радости, с которой он начинал своё купание, ничего не осталось. Мысль о гоне пугала ужасно. Он понимал, что, чтобы всё-таки хоть как-то снизить вероятность того, что он просто пойдёт искать себе любого омегу и нападёт на первого же встреченного, ему нужно проводить гон человеком. Однако без омеги это будет очень больно. И сложно, особенно ближайшее время, время предгона, когда просто нужен хоть кто-то, чтобы мять его, вылизывать и терзать своей нежностью. Настои папы эту часть гона сводили практически на нет, а вот теперь...
Сан снова вынырнул, почти у противоположного берега. В несколько гребков он добрался до него, вышел и лёг на большой камень, обжигающе горячий и невероятно приятный после чудесной стыни реки.
"Гон... Гон..." — стучало у него в висках. Он недовольно поморщился и прикрыл глаза. И тут же перед ними замаячил горячий взгляд глаз цвета потемневшего мёда. "Ну, красиво же", — услышал он низкий и страстный голос бесстыжего омеги. Сан распахнул глаза и потряс головой. Нет, нет, нет. Пока рано, у него ещё есть какое-то время. Надо просто объяснить всё Уёну, он же не совсем ненормальный, всё поймёт и уйдёт. Ещё и оценит, как волк заботится о нём.
Оценит и, может, наградит как-то... Песню там споёт. Поёт он волшебно. Голос чистый, мягкий, глубокий. Наверно, когда он будет стонать, это будет невообразимо прекра... Стоп, стоп! Фу, волк! Тем более, что больше, наверно, Сану нравилось смотреть, как двигается его омега. Когда он напевал себе под нос, то его движения становились ритмичными, плавными, как будто он танцевал. И хотелось поймать его в этом танце, сжать и подвигаться на нём — так же ритмично, так же плавно и лучше — глубоко в ... Нет, нет! Сан стукнул кулаком по камню, вскочил и почти с разбегу нырнул в реку.
