Сердце волка (18+)

Стопка одежды и мягкие сапожки на камне бросились ему сразу в глаза. А в нос тонкой змейкой проникла нежнейшая, чуть горчащая хитринкой смородина, не оставляя никакого сомнения в том, откуда появилась эта одежда, явно шитая для альфы, хотя всё равно немного маловатая Сану в плечах, но очень удобная, из отличного материала и с вышивкой: алый цветок волчанки на рукаве. Откуда он знал, что Сан любит эти ягоды? Хотя кто сказал, что это именно он это вышил? — Это папа вышивал, — раздался мягкий и чуть виноватый голос из дальних кустов. Он всё-таки побаивался, видимо, Сана. — Я не умею. С иголкой вообще не дружу. Только вот рану драную могу зашить. Сан прекратил рассматривать вышивку, не поворачиваясь, быстро перетянул пояс на штанах и закрепил его на крючок. Надел сапоги, которые оказались тоже чуть маловаты, но терпимо. После этого альфа глубоко вдохнул и блаженно улыбнулся. — Нож отдай, — потребовал он, всё так же не глядя на омегу. — Он мой, — чуть помедлив, ответил Уён. — Мне его отец когда-то подарил. Сан снова глубоко вдохнул и повернулся. Уён стоял прыжках в пяти от него. Конечно, схватить его быстро не получится, но и убежать далеко он, скорее всего, не сможет. — Мне нужно оружие, — прищуриваясь и оценивающе оглядывая фигуру омеги, сказал Сан и сделал шаг к нему. Уён настороженно склонил голову и посмотрел на альфу исподлобья: — У меня нет лишнего. Только это. Но я с ним охочусь. И он мой. — Ты хочешь, чтобы я его у тебя отнял, омега? — приподнял бровь Сан. — А ты попробуй, — лукаво усмехнулся Уён, и в следующий миг его уже не было на поляне. "Зря... Очень зря, омега, — мелькнуло в голове Сана, — я ведь хотел тебя спокойно прогнать. А вот теперь заберу не только нож". И он рванул за Уёном.

***

Даже будучи волком, он, наверно, никогда не испытывал такого наслаждения от бега. Человеческое тело было гораздо хуже сбалансировано, оно скорее мешало, чем помогало, одежда цеплялась за ветки, ноги больно хлестали кусты, но Сан не бежал — Сан летел, ведомый дразнящим, сладким запахом, запахом своей живой радости. Он перемахивал небольшие канавки, отчаянно рыча, продирался сквозь малинник, который пожелал его сбить пьянящей своей сладостью и на миг мелькнувшим образом смеющегося Дону, он выскочил на какую-то поляну, заросшую лесной мелкой ромашкой, духовитой, яркой, прогретой ласковым солнцем середины лета, и замер. Запах потерялся. Вот здесь он как будто исчез. У Сана мгновенно возникла мысль обратиться и снова его поймать, но... Но тогда надо было или раздеваться и бросать одежду здесь, или обращаться и рвать её к лешему. И если бы не вышивка, он бы, не задумываясь, выбрал бы второе, но... Но вот теперь не мог. Он гневно и коротко взревел, кинулся с поляны, выбрался на место, где, кроме сосен, ничего не было, и принюхался. Увы. То есть в лесу было море запахов, но желанной смородины он не почувствовал. Тогда он снова вернулся на поляну с ромашками, быстро пошёл обратно по запаху и обнаружил, что запах стал слабеть на развилке двух полузаросших той же ромашкой просек. Хищно оглянув место, он увидел что с одной стороны ромашки смяты и как будто прорежены, как будто кто быстро пробовал собирать их охапками. Он отметил это для себя, но пока не знал, что это значит. Одно было ясно: Уён был здесь. Видимо, здесь Сан и свернул не туда. Здесь он снова поймал бедную смородинную струйку и, рыча от нетерпения и пригибаясь, словно зверь, быстро пошёл за ней. Она увела его недалеко, в какой-то неглубокий овражек, за которым он обнаружил поляну с тремя огромными соснами, стоящими вкруг. Здесь запах как будто растворялся, пропадал в обилии ароматов: хвоя, цветы, жавшиеся у подножия великанов, уходящих макушками в небо, и — волчанка. Сан, увидев её, внезапно понял, что совсем ничего не ел с самого утра. Казалось, что день бесконечен: так много событий уже успело произойти. Живот Сана настойчиво потребовал задержаться у спелых чёрных ягод, густо унизывающих ветви. Он жадно набросился на них, собирал их двумя горстями и запихивал в рот, стараясь съесть как можно больше, чтобы быстрее обмануть голод. Ягоды его, конечно, лишь немного притупили, но через какое-то время Сан почувствовал, что вполне может спокойно продолжить поиски своего омеги. Он выбрался из зарослей, куда завёл его голод, поднял голову и прислушался. Лесная тишь — особая. Она всегда полна звуков. Сан втянул воздух и понял: надвигается гроза. Это встревожило его. Гроза в предгорном лесу — вещь опасная, так как ливни здесь бывали сильными и холодными, найти укрытие, правда, было несложно, но земля быстро мокла, и провести ночь на ней грозило его омеге неприятностями. Сан снова пригнулся к земле, прикрыл глаза и постарался отбросить всё ненужное. Тишина. Он снова понёсся назад, туда, где запах был сильнее, и замер около трёх сосен, стараясь понять, что не так. А что-то явно было не так. Внюхавшись сильнее, он понял: к сладкой смородине примешался совершенно чужой ей запах еловой смолы. Альфа медленно пошёл на этот смешанный запах, и даже когда смородина стаяла в аромате почти на нет, он шёл вслед за смоляным духом. Между тем солнце совершенно исчезло, в лесу стало темно и неуютно. Но Сан любил такую погоду, грозы он никогда не боялся, а дождь всегда обожал, причём как наблюдать его из окна в своём углу в доме отца, так и бегать под ним в лесу или, сидя под каким-нибудь густым деревом, а лучше — на нижних его ветвях, ощущать его всей кожей, всем своим телом. Он оглянулся в поисках чего-то подходящего для укрытия, и в это время где-то недалеко остро и громко хрустнула ветка... под чьей-то неосторожной ногой. Сан хищно улыбнулся и в этот миг почувствовал, как на его поднятое лицо упала первая капля грядущего ливня. Он рванулся на звук. Да, там была смородина, она цвела пышно, жарко и как-то странно — тревожно и внезапно слишком сильно. Сан удивился и встревожился: с Уёном было не всё в порядке. Возможно, он поранился, поэтому и оступился, хрустнув веткой? Сан остановился и крикнул: — Уён! Омега! Если... если ты ранен, прошу, не убегай! Я помогу! Я не трону тебя! Никто ему не ответил, кроме усиливающегося дождя, шуршащего в ветках деревьев и тревожащего кусты. Поднимался ветер, из-за неровных, тревожных порывов которого становилось как будто даже темнее и страшнее. Буря приближалась, и у Сана были какие-то недолгие минуты, чтобы найти своего омегу и защитить его от бури. Но упрямый мальчишка не отзывался. Между тем смородина звала его. Сан чувствовал, как от него что-то захватывает острым в груди и в паху. Запах умолял о помощи, а Сану хотелось совершенно непотребного. Он обозлился на своего волка и рявкнул на него, чтобы заткнулся, а потом сосредоточился и пошёл чуть правее основной струи запаха, которая снова начала отдавать елью, смолой, даже ромашкой, кажется... Ливень грохнулся на землю, деревья, кусты и Сана совершенно беспощадной стеной, и альфа чуть не завыл от тоски: он напрочь смывал запах из мгновенно похолодевшего воздуха. Волк заметался между деревьями и горько пожалел, что не перекинулся сразу: уже бы имел своего омегу в пещере и ни о чём не думал. "Где ты, — стиснув зубы, думал Сан. — Откликнись, глупый омега, я ведь чую: ты близко, но где... где... где..." Он понял, что у земли больше ничего не чует, замер посреди какой-то небольшой лощины между двумя холмами, куда привёл его плачущий и умоляющий о чём-то запах, тающий окончательно здесь в ветре и ливне, и поднял глаза, чтобы обратиться в отчаянии к плачущим небесам. Его глаза скользнули по невысокому горному кряжу вдали, по ряду тёмных, еле видных в сгущающейся тьме деревьев, а потом — по кустарнику, облепившему эти деревья. И в этот момент полыхнула молния — там, в беснующихся небесах — и его напряжённый взгляд выхватил в мгновенно озаренном ею кустарнике бледную руку, яростно сжимающую ветви. Альфа, счастливо урча, рванулся вперёд, прямо в кусты, так как оббежать их было невозможно: они росли практически кругом, и через секунду, когда на землю обрушил свой гнев раскат яростного грома, он уже накрыл своим телом Уёна, насквозь мокрого, измазанного землёй, около которой он искал себе прибежища от жутко, видимо, пугавшей его грозы. Омега тихо выл, прикрывал свою голову одной рукой, а второй цеплялся за кусты. Но как только он почувствовал тепло Сана рядом, тут же с жалобным криком вцепился в него, и его забило крупной дрожью в горячих объятиях альфы. Сан быстро притянул его к себе и, обхватив затылок рыдающего от ужаса омеги, вжал его прямо носом в свою шею. — Ну же... Ну же... Мой глупыш... Это же я, я... Чувствуешь? Вдохни... Вдохни поглубже. Ну же, омега... мой омега, — шептал он прямо в холодное ухо Уёна, который, почувствовав запах своего — именно своего — альфы замер, перестал даже плакать и лишь несколько раз со всхлипом жадно вдохнул. — Степь... Степь... О, моя степь... — залепетал он внезапно, как будто в забытье стискивая плечи Сана, блаженно вдыхающего смородину, которая становилась всё слаще, всё нежнее, всё горячее. А омега между тем дышал всё чаще, он обнюхивал шею Сана, провёл носом по кадыку, выговаривая с каким-то мучительным упоением: — Мой... Мой альфа... Ты так пахнешь... Альфа... Ты пахнешь моей степью... там так пахли травы вокруг наших кибиток... Альфа... мой альфа... В это время снова сверкнула молния, озаряя два плотно прижавшихся друг к другу тела. Уён вздрогнул, жалобно вскрикнул и нырнул в объятия Сана, пряча голову на его груди, а Сан обнял его сильнее и прикрыл его ушки ладонями, поднял его лицо и впился в мокрые, дрожащие губы. Он терзал их страстно, чувствуя с нарастающим восторгом, что омега через несколько секунд начал отвечать ему с тем же желанием, с которым он сам кусал и засасывал его губы. И когда мощный раскат грома ударил в них, прокатываясь страшным гулом по лесу, омега в его руках лишь чуть вздрогнул, из-за чего Сан сильнее прикусил его губу, но Уён только застонал от этого и сжал пальцами его плечи сильнее. Сан с трудом оторвался от омеги и, глядя в его мутные то ли от страха, то ли от страсти глаза, прорычал: — Ты мой, омега, слышишь? — Да, да, — не отводя от него взгляда пролепетал Уён. — Твой... Только твой... Сан быстро огляделся: ничего подходящего хотя бы отдалённо для укрытия не было, кроме корней огромного дерева, которое окружали кусты. Альфа встал, поднимая за собой омегу, и почти потащил его к небольшому углублению у корней. Только сейчас он заметил, что одежда Уёна покрыта липкой еловой смолой, а на руках небольшие, мокрые, обтрепанные веночки из ромашек, которые уже смотрелись очень жалко, но именно они и сбивали запах омеги. Кроме того, судя по аромату, такой же был и на шее омеги. То есть умный мальчик прикрыл все места, от которых шёл запах, этими ароматными цветами. "Ах ты ж поганец маленький, — в сладком упоении, почти восторге подумал Сан. — Ну, я же тебя..." Он зажал омегу в объятиях и быстро устроился в корнях ели, прикрывая его собой от хлещущего ливня. Они оба были насквозь мокрыми, но всё равно вот так, прижавшись, им было немного теплее. И Уён замер в его объятиях, блаженно и томно дыша его ароматом, пристроившись к шее и даже постанывая от наслаждения. А Сан, чувствуя в руках послушное, гибкое, сильное тело, начал звереть. "Гон, — думал он, — предгон начинается. Почему так быстро? Думал, есть время. Мой омега... Говорили, что рядом со своим омегой можно впасть раньше. Даже не вовремя. Ах, как же приятно... Мати Луна... Какой же ты упругий, какие у тебя плечи, мой омега... Боже, какая гибкая спинка, я вылизать её хочу. А зад... Как же я буду вбиваться... Как же покрою тебя... ммм... крепкий, такой крепкий... Шея... сладкая шея... сладко... мхм... как же сладко..." — Альфа... альфа... — Стон омеги донёсся до него как будто издали, хотя Уён стонал прямо над его ухом. Он очнулся и понял, что яростно сжимает половинки Уёна и уже пометил алыми следами его шею, в которую теперь вцепился зубами и за малым не кусает всерьёз. — Альфа... Нет, подожди... Нет... — стонал омега, пытаясь, робко и как-то неуверенно, выдраться из объятий. Сан чуть отстранился и прислушался. Дождь шумел мерно, гроза вернётся, но не скоро. Надо было уходить, возвращаться в пещеру. Он посмотрел на омегу. Взгляд Уёна был уже не таким туманным, он растерянно поблёскивал на него своими тёмными глазищами, как будто спрашивая, что делать дальше. Сан прикрыл глаза и сделал над собой усилие. Он должен. Начинать знакомство с насилия — последнее дело. — Уён, — тихо сказал он, не отпуская омегу до конца. — У меня начинается гон. Ты знаешь, что это такое? — Знаю, — так же тихо ответил Уён. — Ты... Ты должен уйти куда-то, иначе я за себя не отвечаю, понимаешь? Ты... — Сан мучительно сглотнул. — Ты такой... Ещё немного, и я не смогу тебя отпустить. Поэтому нам надо... Иди в пещеру, а я здесь что-нибудь... — Нет, в пещеру пойдёшь ты, — твёрдо ответил омега. — Ты будешь уязвим. А я что-нибудь себе найду. Я знаю здешние места, так что не бойся, это не единственная пещера в Высоких горах. Смородина, как туманом, заволоклась печалью. Сан помотал головой и решительно поднялся, увлекая за собой Уёна, который был как будто в полусне. Пещеру Сан нашёл достаточно быстро: оказывается не так уж далеко они и ушли, больше кружили, видимо, по окрестностям. — Мне надо кое-какие вещи взять, — тихо сказал Уён, убегая взглядом от Сана, который пытался заглянуть ему в лицо. Альфа кивнул, и они пошли в пещеру. Уён не позволил приобнять себя на входе, как хотел Сан на прощанье, он вырвался и прошёл к своему ложу, присел и начал что-то искать под широким стёганым вышитым одеялом, которым оно было накрыто. Сан втянул воздух. Горечь. От сладости, которая прорывалась под елью даже сквозь ливень, ничего в этом запахе не осталось. Омеге было больно. И горько. — Уён, — мучительно выдохнул Сан. — Пойми, я не гоню тебя, это же гон! Ты... ты так чист, так невинен, что... — Я всё понимаю, — ответил омега, не поворачиваясь и, очевидно, не очень-то слушая. — Ты меня не знаешь, я тебя почти не знаю. Я не пара тебе на гон, ты... — Я не это сказал! — рявкнул Сан, вскакивая со своего ложа, на которое было присел. — Я за тебя боюсь! Это же гон, глупый омега! — А ты на меня не кричи! — тут же дерзко взвился Уён, на глазах которого слишком явно блестели злые слёзы. — Я тебе никто! Ты сам только что от меня отказался! И не смей меня... Конечно, договорить дурачку Сан не дал. Он кинулся на омегу, которого искренне хотел сейчас просто завалить и выпороть, пройдясь жёсткой ладонью по его упругой нежной заднице. Такой притягательной, такой пленительно близкой, такой... Уён, оказавшись мгновенно замятым под крепкое, сильное и тяжёлое тело, прижатый животом к ложу, всхрипнул несколько раз и попытался вырваться. — Тшш, малыш, — прошептал ему в ухо Сан, чувствуя, как его накрывает, как ведёт его от этой сладкой упругости в руках, от гулкого заполошного биения сердца омеги под ним, от волшебного запаха, проникающего, кажется, в кровь и растворяющего в себе. — Не пущу... Поздно. Мой омега, я сделаю тебя своим. Слышишь? — Да, — внезапно очень нежно и жалобно простонал Уён. — Альфа... Мой альфа... Сан между тем с наслаждением щупал бедра и бока юноши. Он склонился близко-близко к омеге и жарко облизал его ухо, отчего того пробила крупная дрожь. — Меня зовут Сан, омега, — прошептал альфа. — Стонать ты будешь именно это имя — Сан. Постони для меня хорошенько, омежка. — И он, обхватив горло омеги, впился зубами ему в загривок, обозначая принадлежность Уёна ему, Сану, его альфе, — отныне и навсегда.