Сердце волка (18+)

Сан не помнил, как ел и пил, он не помнил, сколько спал — и спал ли. И сколько прошло времени — дней, ночей — он тоже не знал. Был только Уён и его "мой альфа, да-а". Был только его омега — и сладкие губы, которые без стыда ласкали везде. Было только безумие последних мгновений, когда всё тело продёргивало сладкой молнией — и оно отдавало всё до последнего в жаждущее горячее нутро. Поэтому то, что он однажды проснулся, а рядом не было омеги, стало для него не просто неприятным сюрпризом — стало крайне раздражающей потерей. Потому что он уже привык разворачиваться, скидывать с себя руки и ноги Уёна, который обожал во сне оплетать его гибким вьюнком, и наваливаться на него, щекоча, целуя и — присасываясь к тому, что там было рядом: шее, соскам, затылку, сладкому местечку около пупка. Это было правильно, так должно было быть. Всегда. А вот пустого места около Сана быть точно не должно было. Поэтому он зарычал зло и вскочил на ноги, оглядывая быстрым взглядом пещеру. Но даже и по запаху он мог уже сказать: Уёна не было ни в пещере, ни рядом. Мальчишка снова куда-то сбежал. "Может, снова купаться пошёл, щенок неугомонный?" — подумал Сан, и память тут же услужливо подкинула ему картинку блестящего в лучах солнца обнажённого тела Уёна, покрытого алмазами капель. Сан жадно облизнул тут же пересохшие губы — и рванул из пещеры. Но потом одумался и вернулся одеться и обуться: всё-таки голышом по лесу бегать было несподручно. Уён сидел на берегу, прямо на песке у больших камней, рядом с тем местом, где раньше они купались — по очереди. Рядом с ним лежал на тряпице небольшой каравай. Кусок от него был отломан и медленно исчезал во рту омеги, щурящегося на закатное солнце, заваливающееся лениво за гряду гор над лесом. Река перед ним переливалась всеми цветами небесного коромысла, облака сияли невыразимо прелестной розовизной и сиренью. Омега явно наслаждался видом, хлебом и свежим, напоенным еловым запахом ветром, который чуть рябил воду реки и небрежно перебирал влажные волосы на голове Уёна. На омеге были только мягкие тканые штаны, а верхняя рубаха валялась неподалёку. Освещённый засыпающим солнцем, Уён был невероятно мил и выглядел каким-то нежно-домашним. — Проснулся, засоня, — низким, грудным, очень мягким голосом спросил он, не поворачиваясь. — Кажется, я совсем разучился охотиться, — недовольно рыкнул Сан и прошёл мимо мягко засмеявшегося омеги к реке. Он нахмурился и резко спросил: — Что ты здесь делаешь? Почему опять ушёл? Бросил меня? — Санни, мне нужно было выкупаться, — чуть укоризненно прозвучал ответ. — А ты, разбуди я тебя, не дал бы уйти, ненасытный мой. — И что? Это плохо? — обиженно спросил Сан. — Ты жалуешься? — Хочешь хлебца? — спросил Уён, усмехаясь и явно не желая продолжать разговор. — Пока мы с тобой кувыркались, мои братцы приходили, и, видимо, не раз. Натащили всякого. С радости-то, что у меня дело сдвинулось с мёртвой точки. — В голосе Уёна прозвучала неожиданная горькая насмешка, и Сан удивлённо повернулся к нему, внимательно вглядываясь в чуть потускневшие глаза. — Что это значит? — растерянно спросил альфа. — Почему с мёртвой? — Они были уверены, что ты меня в конце концов или всё же придушишь, или бросишь. Чего и ожидать от дикого и свободного зверя-то? — Уён смотрел в сторону, а губы у него чуть кривились, как будто он хотел улыбнуться, но не мог. — Они хотели, чтобы ты меня бросил? — негромко спросил Сан напряжённым голосом. — Они хотели, чтобы я был счастлив, — покачал головой Уён. — И папа тоже. Они уверены, что я спас их от твоих зубов и когтей, пожертвовав собой ради семьи. Они безумно — то есть до безумия — мне благодарны и готовы на всё, чтобы помочь мне. Он поднял глаза на замершего в трёх шагах от него Сана, который было хотел подойти, но потом остановился, пронзённый мыслью, что Уён... он ведь мог и не хотеть всего того, что готовила ему судьба рядом с Саном. Его братья хотели ему счастья и не верили, что омега может быть счастлив рядом с волком. Уён между тем продолжил, пристально глядя на Сана: — Только я уверен, что ты и не собирался никого убивать, не так ли, мой волк? И никакие жертвы были тебе не нужны. Я не знаю, зачем ты приходил к нам в деревню, не знаю, почему кинулся на меня, когда я стал приставать к тебе со своими глупыми предложениями обмена. Я ведь навязался тебе, да? Ты и не хотел вовсе моего присутствия рядом с тобой? — В голосе Уёна постепенно зазвучала горькая печаль. — А теперь ты, наверно, и не знаешь, что со мной таким делать? Сан хмыкнул и, быстро подойдя, опустился рядом с омегой на песок, дёрнул его на себя — несопротивляющегося, податливого, с мокрыми от внезапных слёз глазами — и укрыл в своих объятиях. — Прогулки на закате в одиночестве, а также еда на ночь вредны тебе: ты становишься глупым, мой омега, — прошептал он, путаясь носом во вьющихся волосах Уёна. — Ты мой, понимаешь? Только мой теперь. Там, в пещере, я пометил тебя... — Он жёстко лизнул метку, заставив юношу жалобно простонать. — И это значит, что ты только мой. А я — твой. Я точно знаю, что с тобой делать, чуть позже покажу. Но... Но чего ты сам хочешь? Уён прилёг ему на грудь и доверчиво обвил руками его плечи. — Я хочу дом, — тихо сказал он. — Небольшой, знаешь? Но тёплый. Я бы смог быть хорошим хозяином, поверь. Я умею и убирать хорошо, и готовить. Не так, как мой папа, конечно. Просто я немного отличаюсь от них всех. Мне и нравится немного другое. Я люблю охоту. Лес люблю, волю. — Он тихонько вздохнул, и Сан невольно прижал его крепче: столько невыразимой нежности было в этом вздохе. Уён чуть помолчал и продолжил: — Ещё я степи люблю. Но это так далеко. Ты вот, например, пахнешь степными травами: горьковато, цветочно и свежо одновременно. — Откуда тебе может быть известно о степях? — недоверчиво спросил Сан, ныряя носом в волосы омеги и потираясь о них щекой. — Это так далеко. Очень далеко. Вы заходили с братьями так далеко, непослушные мальчишки? — Он невольно улыбнулся и поцеловал Уёна в макушку. — Я сам издалека, — тихо ответил Уён, и Сан удивлённо отстранился, пытаясь заглянуть в глаза омеге, но тот прикрыл их и прижался к нему теснее. Он говорил тихим мечтательным голосом: — Там ветер. Всегда ветер, знаешь? Там так легко дышится, там столько простора! Там небо на землю льётся — такое оно синее и прозрачное по краям. Я был совсем маленьким, но помню, как бежал по огромному лугу, полному мокрой травы. Она задевала руки и плечи, ноги были все мокрые, меня звал чей-то голос, но я не слушал, я так кричал — от радости, что только отзвуки этого голоса долетали. А так — только ветер! И, кажется, я даже ветер тогда обогнал! Последние слова прозвучали с такой детской гордостью, что ничего не понимающий Сан невольно засмеялся. А Уён вдруг обидчиво толкнул его: — Ты смеёшься надо мной? Ты что, не веришь? — Что ты обогнал ветер? — Сан снова прыснул. — Конечно, верю, мой сладкий, конечно, верю. Ветер обогнал, выше облаков прыгнул, ярче солнышка засиял — это всё о тебе, глупыш. Уён, кажется, рассердился и толкнул сильнее, выдираясь из объятий смеющегося Сана. Он вскочил и запальчиво крикнул: — Ты меня опять изгрязнил! Это ты сам обманщик! Сам волк — а сам и не волк вовсе! А кролик неуёмный! Его глаза метали такие очаровательные молнии, он явно пытался сказать что-то поострее, но был так невозможно встрёпанно-мил, что Сан только снова закатился хохотом, глядя на него. Тогда Уён пнул его ногой в бедро, быстро скинул с себя штаны и пошёл к реке. Вот тут, Сан, конечно, подавился, так как такого от только что детски кричащего омеги не ожидал. Откашлявшись и приоткрыв рот, он следил, как Уён медленно зашёл в золотую дорожку солнца на воде. А потом вредный омега повернулся к нему и, показав язык, рыбкой нырнул, и его попка снова сверкнула в закатных лучах, заставив Сана гулко рыкнуть от возбуждения. Он догнал его почти на середине реки, к которой Уён заспешил, повизгивая от смеха, когда понял, что Сан гонится за ним. Догнал легко, потому что отлично плавал. Правда, Сан почему-то был уверен, что Уён поддаётся. Догнал и погнал к противоположному берегу. Как только ноги коснулись дна, он схватил пытающегося с визгом и хохотом отбиваться омегу и прижал к себе. — Кто своему альфе язык показывал? — прошептал он, заставляя Уёна, стонущего от смеха и отталкивающего его, прижаться к своей груди спиной. Как только до Уёна дошло, что именно так жёстко упирается ему в поясницу, он подавился смехом и недоверчиво кинул косой взгляд на склонившегося над его шеей альфу: — Сан... ну, дивовы потрошки... Ну, не сейчас же? — А кто это у нас тут ругается? — глухо рыкнул Сан и прикусил мочку вздрогнувшего и тут же вытянувшегося Уёна. Альфа прижимал его поперёк груди и живота, и пальцы Уёна вцепились в руку и ногу Сана в попытке оттолкнуть и... или... или? Сан быстро и мокро облизал ухо омеги и снова шепнул прямо в него: — Кто-то дважды уже заслужил наказания, да, омежка? — Накажи, — выдохнул Уён, и сам прижался задницей к колом стоящему естеству Сана. Тот рыкнул и опустил руку на столь же красноречиво намекающее на страсть достоинство омеги, который тихо и нежно застонал и откинул голову на плечо волка. — Ах ты маленький развратный омега, — продолжил терзать ухо Уёна своим шёпотом Сан, лаская его осторожно, но настойчиво, — я возьму тебя прямо здесь, прямо сейчас, и только попробуй сказать, что ты не хочешь этого. — Я хочу... хочу, альфа, — выстонал Уён, изгибаясь в руках Сана, — возьми меня... О, да! Сан осторожно попробовал войти пальцами, и это легко удалось. Всё-таки несколько дней безудержной страсти в пещере не прошли даром. И тогда он с рычанием приподнял Уёна за бёдра — в воде это было даже слишком легко — и буквально насадил на себя, медленно опуская томно дрожащее тело под глубокий и сладкий стон омеги. А когда дошёл до упора, не смог удержать свой собственный, громкий и бесстыдный стон от того, каким наслаждением пронзило его. Он двигал омегу на своём достоинстве, насаживая его то резко и страстно, то медленно и плавно, Уён помогал ему, упираясь руками в его бёдра. Он заливался криками — короткими, отдающимися эхом по реке, или глубокими, похожими на рычание. И в каждом таком крике был он — Сан. Его омега звал его, испытывая, очевидно, невероятное наслаждение, и от осознания этого Сан излился гораздо раньше, чем хотел: просто сорвался, поставив Уёна на ноги и чуть нагнув его, и начал яростно и быстро двигаться в нём. И в этот раз он кончил глубоко в омегу, не успев, не сумев выйти. Просто лёгкость тела в руках, приятная влага, расслабившая его, а главное — стоны Уёна, эхом кружившие вокруг Сана — всё это просто вскружило ему голову, и он... не уследил за собой, хотя и не собирался ничего делать всерьёз. Очнулся тогда, когда почувствовал, как начал набухать узел. Он поспешно вышел из Уёна, заставив того болезненно вскрикнуть, прижал его и зашептал: — Прости! Прости, прости, мой омежка, прости... — Зачем? — обиженно спросил Уён. — Почему ты... вышел? — Ённи... — Сан растерялся. — Ты... ты же можешь... — А ты не хочешь? — тихо спросил Уён, замерев в его руках. — Ённи, я... сначала дом же, ты же хотел? — отчаянно пытаясь выкрутиться и не понимая, что сам чувствует по поводу этого, пробормотал Сан. — А-а-а, — задумчиво протянул омега, а потом вдруг вытянулся, потягиваясь прямо в руках тут же ревниво сжавшего его Сана. — Ну, ладно. Просто было так хорошо... — Я услышал, — улыбнулся ему в затылок Сан. — И вся река. И пол-леса тоже. Уён фыркнул и стал вырываться, обиженно что-то бормоча, а Сан засмеялся, сжал его напоследок покрепче, чмокнул в щёчку — и отпустил.