Сердце волка (18+)

Дальше дни полетели как-то странно — бешено. Они просыпались вместе. Уён больше не убегал, потому что Сан это запретил, сказал, что купаться будут ходить вместе. Так и было. То есть купаться они на реке тоже успевали. Помимо всего прочего. Рыбалки там всякой. Уён, кстати, оказался большим любителем рыбы, мастерски её жарил на большом железном листе, который, по его просьбе, ему притащили братья. Сан познакомился с ними: с Доёном, Руни и Чонином. Они сначала боялись его страшно. Даже человеком, даже просто мирно сидящим за починкой сетей, которые они с Уёном, разыгравшись, порвали вчера, пытаясь перетянуть каждый на себя. Он ничего им не говорил, смотреть старался приветливо, как и учил его Уён, но ничего не получалось. И только когда они сели как-то вместе кушать и Сан, разливая уху, сваренную Уёном, налил им больше, а себе слил остатки, причём спокойно и уверенно, братья Чон посмотрели на него испуганно, но с огромным уважением. Пока он не начал хлебать, они не посмели прикоснуться к ложке, пока он не протянул руку к караваю, они ни один не взяли ни кусочка хлеба. Сан заметил это, но решил, что это их привычки, какая ему разница. Однако, когда и в следующий раз он разложил мясо, оделяя омегам первыми и давая им больше, чем себе, Доён не выдержал. Он робко поднял на Сана глаза и тихо спросил: — Разве альфе хватит такого кусочка? Это же... остаток? — Надо будет, я ещё сделаю, — пожал плечами Сан. — Вы гости, вам и лучшие куски. — Но мы же... Омеги... — неуверенно сказал Доён и растерянно посмотрел на Уёна. — У Сана другое отношение к омегам, — мягко улыбнулся Уён. — Кушайте. Я очень старался. И с этого времени братья стали смотреть на Сана как на чудо. Прекрасное, невероятное, близкое — но чудо чудное. Они тащили в пещеру все, что могли, а Уён и Сан отдавали им всё, чем одаривал их щедрый и прекрасный лес: мясо, шкуры, ягоды и грибы. И всё, что протягивал им Сан, братья принимали чуть ли не с благоговением, всегда восторженно, всегда с огромной и искренней благодарностью. — Я не понимаю их, твоих младших, — как-то задумчиво сказал Сан Уёну, когда они брели после охоты, усталые, но довольные, обратно к пещере. — Они как-то странно на меня смотрят. То ли боятся, то ли... обожают что ли? — Он смущённо хмыкнул и добавил: — И ещё. Они постоянно трутся рядом со мной, а ведь ты говорил, что на них заглядываются альфы. Не будет ли у них вопросов, откуда на мальчиках запах чужака-альфы? — По поводу запаха не беспокойся: они каждый раз, перед тем как возвращаться, купаются, у нас с Доёном чёткая договорённость по этому поводу. А поведение... Понимаешь... Отец умер, когда Чонину исполнилось три года, — тяжело вздохнув, сказал Уён. — А в их... а в нашей общине без альфы в семье крайне трудно жить. И можно забыть о достатке и почёте. Папе никто никогда не предлагал второго замужества из-за четырёх голодных ртов. Я начал рано охотиться, но ни разу не удостоился приглашения на большую альфью охоту. Потому что омега. А без доли в большой охоте трудно выживать. Так что в общине... Нам нелегко живётся. И мои братья никогда не знали ни альфьей заботы, ни альфьего участия. И при этом, — Уён горько усмехнулся, — папа по традиции воспитал их в преклонении перед альфой — главой семьи, хозяином жизни и судьбы своего омеги... Потому что с иным воспитанием у них не было и шанса найти мужа. А ты, — Уён любовно оглядел Сана, и от этого взгляда волку захотелось взвыть от гордости и счастья, — а ты показал им, что значит настоящий альфа — заботливый, негордый, добрый. Тем страннее для них, что они знают, кто ты. — И Уён прижался к Сану, ласково поглаживая его плечо. Разве мог Сан после этих слов своего омеги не начать ещё ласковей ухаживать за тремя робкими мальчишками, которые иногда так и жались к нему, с придыханием слушались его и готовы были терпеть и его смущённую нелюдимость, и нетерпеливое ворчание, если кто-то что-то делал не так, как он хотел? И Сан — сначала не очень охотно, а потом невольно с лестным удовольствием — начал понемногу больше разговаривать с ними. Они слушали его с открытым ртом и любое его слово воспринимали как безоговорочную истину. Сану это сближение грело сердце, а вот Уён иногда вёл себя странно. Не то чтобы он ревновал, но... Но каждый раз после все более частых посещений братьев он обтирался о Сана яростней и активнее, чем обычно. Сан посмеивался: такой жадный до касаний Уён ему безумно нравился. — Ты как будто чем-то недоволен, омега, — насмешливо говорил он, обхваченный крепкими руками, чувствуя нетерпеливый нос у себя в волосах на затылке. — Что-то не так? — Отстань, — фырчал Уён, — всё так. Повернись и замри. И Сан поворачивался, послушно подставляя то шею, то плечо, то ладони, а потом требовал того же от Уёна, и через какое-то время вся пещера наполнялась жаркими стонами громкого и страстного омеги, яростными шлепками тела о тело и неудержимым рычанием альфы, полным откровенного, бесстыжего наслаждения. Он был счастлив — Сан. Забывая о тоске, которая теперь приходила к нему лишь изредка в тёмных и страшных снах, он не чувствовал больше стыда за это. Горе сменилось тягучей отдалённой печалью, которая тёмным предгрозовым небом маячила где-то на горизонте души, не давая забыть, но и не разражаясь раскатами ярости, не поражая молниями боли. Сан смотрел, как утром потягивается Уён, как раскрывает навстречу дню свои чудесные глаза — и ему хотелось жить. Он смотрел, как смеётся омега, вместе с братьями сооружая ему рубаху из большого куска ткани, переданного старшему папой, — и засматривался на его улыбку, отгоняя от себя ревнивое желание тут же искусать эти пухлые губы. Он смотрел, как ловко разделывает Уён тушу кабана, которого принёс с охоты Сан, отделяя большую долю братьям и папе, — и понимал, что, наверно, теперь у него есть... семья? Он не смел, правда, называть их так, он не хотел думать о них так, но иногда не мог удержаться от того, чтобы по-хозяйски не осматривать этих омег, заботливо отмечая, что кожаные плетёнки Руни почти развалились и пора сделать ему новые. Или что у Доёна опять глаза на мокром месте, а значит, он снова почему-то поругался со своим женихом, беспокойным альфой Чонгу, о котором ему по страшному секрету рассказал Уён (а после того, как Сан жарко его драл, омега становился жутко болтливым) — значит, надо отдать ему кусок черничного пирога, ими же и принесённого, побольше, потому что сладкое старший из братишек его омеги обожал и только оно могло снова зажечь хоть небольшой огонёк радости в его чудесных медовых глазах. Но особенно тёплое расположение он испытывал к малышу Чонину. Иногда он даже прикрикивал на этого вечно суетящегося омежку, самого миленького и непоседливого, который больше всех остальных тёрся около него, пытаясь быть хоть чем-то полезным. И когда Сан, нехотя рыкая от показного недовольства, всё же отводил ему часть работы, глаза у него были счастливыми-счастливыми. И скупую похвалу Сана, даже если это был простой одобрительный кивок, Чонин воспринимал как большое счастье. Вообще этот мальчишка больше был похож на альфу, чем на омегу: ловкий, шустрый, тонкий, но крепкий. И отчаянно смелый. Ему было жутко стыдно перед Саном из-за его слёз там, на поляне, когда они встретились впервые. И он как-то, когда напросился с альфой за валежником в лес, сказал ему об этом, а потом добавил хмуро: — Но только любой бы испугался. Ты... Ты когда вышел... Огромный, белый... Зубы, как копья кочевья... Кто бы не заплакал? Доён вообще сознание потерял. А я ... — А ты вёл себя смело, Чонин, — твёрдо сказал Сан, улыбаясь. Он внезапно понял, что омежке сейчас очень важно это услышать. — Я помню. Ты держался храбрее всех. Твой папа и братья могут тобой гордиться. — Я, нет... я, — Чонин просиял белоснежной улыбкой и зарумянился. — У нас Уён самый храбрый. Но оно и понятно: он не совсем наш. У нас другие правила. У нас смелый — альфа. Он главный, слово — закон. И ... — Чонин чуть замялся. — И может сделать с омегой всё, что захочет, — тихо добавил он. — А у нас главным был Уён... Главнее папы, потому что кормил нас... И папа сам так говорит. Говорил... — А откуда Уён? — спросил Сан, поднимая несколько сухих веток и увязывая их. — А я не совсем даже и знаю, — простодушно ответил Чонин. — Его вроде как отец нашёл посреди какой-то резни в одной из соседних деревень, когда наши пошли против кочевья, захватившего её. Папа знает, но нам не очень много рассказывалось. Уёну тогда что-то около десяти было, кажется. Я-то совсем маленький был, не помню. А вот Доён как-то говорил, что он и по-нашему-то не говорил. Выучился быстро, но сначала всё лопотал что-то другое. — М... Ясно, — рассеянно ответил Сан. Этот рассказ почему-то омрачил его сердце. Что-то тревожное и неприятное толкнулось и на мгновение как будто затянуло злобой его сознание. Скорее всего, потому что снова прозвучало это проклятое слово — кочевье. Слово, которое Сан уже умудрился почти забыть, а оно ведь никуда не делось. Как и само ненавистное кочевье. Жило, где-то убивало мирных людей и преследовало своими подлыми вылазками волчьи поселения. В мрачных мыслях об этом Сан умолк, и Чонин, расстроенный из-за того, что, очевидно, его слова неприятны были волку, стыдливо умолк и не напоминал о себе вплоть до возвращения в пещеру. Но больше они к этому разговору не возвращались, и Сан заглушил тревогу и недовольство в сердце звонким смехом четырёх омег, которые суетились около его пещеры. Да... Его пещеры. Сан и сам не заметил, как вполне искренне стал считать эту пещеру своим домом. Однако время шло, уходило тепло — и на смену ему шли дожди, промозглые ветры и ранние снега. Пещера пока по-прежнему спасала их от холода, однако Уён всё чаще тосковал по теплу. Он оказался весьма мерзлявым, так что большую часть времени всё чаще проводил в руках своего альфы. При этом он сильно удивлялся тому, что мёрзнет, и уверял усмехающегося Сана (которого, откровенно говоря, совершенно всё устраивало), что никогда раньше не испытывал ничего подобного. — Я как будто только у тебя в руках спокоен, — как-то раздражённо-жалобно говорил Уён, прижимаясь к сильной груди своего альфы. — Ты меня совершенно повязал своим теплом. Мне тепло теперь только рядом с тобой. А у Сана сердце замирало от таких откровенных и поражающих искренностью слов омеги. Он совсем не заигрывал с ним: отдавался открыто, целовал жарко, обнимал крепко-крепко. Сану очень хотелось баловать его и радовать за всё то, что он дарил его израненному сердцу, но у него было не так много возможностей. Однако он заметил, что Уён очень страдает, что не может часто купаться. И Сан решил устроить небольшую купальню в углублении в скалах, которое отыскал в одном из своих походов по окрестностям. И чтобы греть для неё воду, он попросил у братьев пару больших вёдер. Именно их и принесли в тот глухой осенний поздний вечер Доён с Руни. Уён, когда увидел их на пороге пещеры, всплеснул руками и раскричался всерьёз. Он кричал, что негоже приличным омегам бродить в лесу в сумраке осенней ночи. И как только! И кому только в голову! И зачем?! — А что, мы бы эти вёдра среди дня к вам попёрли? — нетерпеливо спросил Руни, сердито пожимая плечами. — А зачем они нам вообще? — возмутился Уён. — Я попросил, я, не трогай парней, — вступился Сан. — Только я не подумал, как они их принесут... Это моя вина. — Он даже чуть выступил вперёд, прикрывая Доёна, который — даром что старший — ёжился под суровым взглядом Уёна гораздо сильнее, чем средний, самый спокойный и уверенный в себе Руни. — Не кипятись, Уён. Я сейчас их быстро провожу. — Да одна дорога займёт у них сколько времени! Бедный папа! Что он о вас подумает! — А папу пригласили сегодня на омежьи вечёрки! — с гордостью сказал Руни. Уён округлил глаза: видимо, это случалось нечасто. — Ну... Ну и вы взяли и оставили беднягу Чонина одного? — спросил он по-прежнему недовольно. — Он сам отказался отпускать Доёна одного к вам, — хладнокровно ответил Руни. — Да всё, хватит их грызть, — нетерпеливо сказал Сан, который испытывал сильное чувство вины за свою прихоть, обернувшуюся такими неприятностями для младших. Они, конечно, учудили так учудили, но ведь, если бы он не просил, ничего бы и не было. Уён зашипел злобно, но Сан быстро обнял его и чмокнул, изумлённого и растерянного от такой прилюдной наглости, в нос. — Не ворчи, Ённи, я сейчас обращусь и мигом отвезу их к деревне. — Как это? — недоверчиво спросил Уён. — Как это — отвезёшь. — Как-как... На спине, как же ещё? Вы же не против? — спросил Сан у одинаково открывших рты в диком изумлении братьев. — Ау, отомрите. — Мы.. Мы не зна... а как это — на спине? — очнулся первым Руни. Сан закатил глаза и покачал головой. — Стойте здесь, пока не услышите мой зов, — торжественно-насмешливо сказал он. Выйдя из пещеры, он быстро разделся: всё-таки одеждой, сшитой драгоценными руками Уёна, он очень дорожил. Напрягся и прикрыл глаза. Тело охватила привычная благодатная дрожь обращения — свежая и прохладная, бодрящая и рождающая необъяснимую радость. Кости приятно хрустнули, как это бывает, когда потягиваешься, расправляя занемевшие члены, мускулы вытянулись — и Сан понял, что обращение завершено. Он несколько раз встряхнулся и коротко провыл. Из пещеры показалось настороженное лицо Уёна, а вслед за ним — испуганно-изумлённые лица Руни и Доёна. Братья не сразу осмелились подойти к нему, а уж сесть сверху — так и вообще, если бы Уён не рявкнул на них (хотя и ему самому тоже было очевидно страшновато) не решились бы, наверно. Но как только устроились на огромной спине, вцепились пальцами в густой тёплый мех, так прижались крепко, тревожно-радостно переговариваясь о том, как удобно, как прекрасно, как приятно на волке. "Ещё бы", — самодовольно подумал Сан. Он и сам испытывал какой-то внутренний подъём: видимо, он всё же соскучился по своему волку. Именно это радостное состояние и толкнуло его на шалость: он, уже с братьями на спине, подошёл к Уёну и мокро лизнул его горячим языком прямо по растерянному лицу. Лизнул — и коротко взрыкнул: ну, и что ты мне сделаешь? Уён даже и не подумал утереться или попробовать увернуться. Он только прищурился, схватил Сана за шею и, приблизив лицо, шепнул прямо в большое, трепещущее твёрдое ухо: — Ты ведь обратишься снова, Санни... Вот тогда и поговорим. — И вцепился зубами прямо в нижнюю, чувствительную часть уха. Сан коротко взвыл и обиженно зарычал. А вредный омега, чуть дёрнув челюстью, отпустил пушистого страдальца и мстительно усмехнулся: — Вот так-то. "Вот всем достаются омеги как омеги, — думал Сан, стремительно рыся по лесу и стараясь выбирать хорошую дорогу, чтобы не трясти драгоценный груз на спине — прижавшихся к нему, легких, как пёрышко, счастливо вскрикивающих и ухающих от страха мальчишек. — А мне достался этот... Это... Это счастье. Моё счастье... " Дым, злобу и ужас сотен испуганных людей он почуял издали. Замедлил шаг, настороженно повёл носом и угрожающе зарычал. Дальше не бежал — шёл быстро, но осторожно. И зарево пожара с мелькающими в нём фигурами увидели они почти одновременно — с опушки леса. Мальчики вскрикнули в ужасе и кинулись с него — в сторону деревни. Однако далеко он им уйти не дал, обогнал и встал поперёк дороги, яростно оскалив зубы. Они остановились. Лица у обоих были залиты слезами, рты раскрыты в рыданиях. Сан угрожающе зарычал и мотнул головой в сторону леса. — Пусти! — крикнул Руни, делая шаг вперёд и замахиваясь на него тонкой рукой. — Пусти! Пусти, там Чонин! Там папа! Сан без разбега прыгнул на него и сбил с ног, прижал лапой к земле и снова угрожающе зарычал, капая пеной слюны прямо ему на плечо. — Что? А что нам делать? — дрожащим голосом спросил Доён, упав рядом с ним на колени и умоляюще хватая его за лапу, стоящую на груди у Руни, хрипящего и злобно ворочающего глазами. — Сан коротко рыкнул и снова мотнул головой на лес. — Ты хочешь, чтобы мы ушли в лес? Сан несколько раз одобрительно рыкнул и коротко лизнул в знак согласия Доёну руку. — Нет, нет! Мы должны их спасти! — прохрипел Руни. "Вы погибнете вместе с ними, — раздражённо подумал в тоске Сан. — Это кочевники... Это их мерзкий запах... Они не пощадят вас, глупые!" Он посмотрел на Доёна и прикусил плечо Руни, оцарапав его до крови и угрожающе рыча. — Да, да, я понял, — мелко закивал старший омега. — Я удержу его. Сан отступил, и Доён тут же схватил мгновенно поднявшегося Руни, что-то нашёптывая и в чём-то убеждая упрямо рыдающего и зовущего папу и младшего брата мальчика. Сан проследил, как Доён довёл всё ещё немного сопротивляющегося Руни до леса и повернулся к горящей деревне. "Чонин! — ярко сверкнула мысль. — Сначала — Чонин! Потом — рвать кочевье! Рвать! Рвать!" И он стрелой понёсся навстречу огню, крикам и запаху человеческой боли.