Сердце волка (18+)

Кровь. Кровь. Кровь. Огонь, жар и боль внутри. Сан знал лишь примерно, где находился дом омег: ему не раз рассказывали о том, как живётся в деревне семье Уёна. Их домишко, как они говорили, неказистый, небольшой, притулился где-то между двумя большими домами, которые не раз перестраивались их владельцами, как только они становились богаче. Где-то на центральной улице. С крашеным в зелёный забором (Чонин недавно жаловался, что папа в наказание за то, что омега сбежал в лес с братьями, хотя должен был дома варить варенье вместе с ним, заставил выкрасить весь забор - прямо на жаре!). Но добежать до этого дома оказалось не так просто. Кочевье здесь не только и не столько убивало – странного вида, в пыльниках и странных, похожих на тряпки, обёрнутые вокруг тела, одеждах, они больше пришли, чтобы грабить и... насиловать. А красного петуха пускали просто так, без особого желания убить, так как убегающих из домов хозяев не преследовали, не рубили, не запирали их, чтобы сжечь заживо, как это делали те, кто когда-то напал на волчью слободу. Альфы деревни оборонялись, и не всегда неудачно. Почти с самого начала, на окраине, Сан помог троим альфам в их сражении с убийцами в нелепых уродливых одеждах, растерзав несколько кочевников, которые уже заносили свои кривые сабли над головой отчаявшихся селян, прикрывавших собой жмущихся к воющим омегам детей. Видя его, замирали обе стороны. Но односельчане Уёна начинали сопротивляться своим обидчикам отчаяннее: они кричали, яростно приветствуя огромного волка с окровавленной пастью, в глазах которого светилась жажда убийства и отблески алого пожара. Он нападал на захватчиков — и большинство из них в ужасе сразу сдавалось и принимало свою участь до противного покорно. Сначала. Но потом ему стали попадаться и те, кто пытался сопротивляться, кто пытался напасть на мечущегося, воющего и рычащего волка, вокруг которого постоянно были очередные жертвы. Увы, Сан не помнил себя. В глазах у него стояло пепелище его деревни, в криках, стоящих вокруг, он слышал мольбы и крики своих родных, гибнущих под пиками и мечами. Он уже не был собой. И он забыл уже о Чонине, о том, что должен его найти и спасти. Волк рвал, грыз, раздирал плоть, не чувствуя, как на его крепкую густую шерсть опускаются рубящие удары сабель, слишком слабые, чтобы нанести хоть какой-то ущерб. Чтобы навредить ему, надо было знать, куда бить и как бить. И кочевники в его местах это знали, а местные, очевидно, перевёртыша видели впервые, так что он расправлялся достаточно легко с ними — с погаными насильниками, которые напали на мирных людей, чтобы так же легко отнять у них имущество и жизнь. У Сана бешено стучало сердце и столько мощи было в лапах и теле — сильном, сытом, наполненном какой-то звенящей силой — что он чувствовал себя практически неуязвимым. Особенно вдохновляло его то, как начинали действовать деревенские, когда он появлялся. На самом деле у него было полное ощущение, что он вожак, одно присутствие которого рядом давало людям силы сопротивляться отчаянно и успешно. Кроме того, он почти сразу внёс огромный сумбур в ряды кочевников, которые до этого неспешно шли сквозь деревню, забирая то, что хотели, и поджигая дома. А теперь, видя жуткую фигуру огромного зверя в огне и дыме, они бежали в страхе, с воплями, пытаясь укрыться, спасти свои жалкие шкуры, и деревенские альфы, набравшись храбрости, рубили таких отчаявшихся без жалости. Как и Сан. С особым бешенством волк растерзал двоих мерзавцев, насиловавших омег. Одного, зажавшего свою жертву прямо посреди его же двора, бесстыже растянув вопящего от ужаса молодого омежку на земле перед горящим домом, из которого доносились явственные крики. Сан ударом лапы распорол ему спину, боднул в бок и вгрызся в горло, а потом метнулся прямо в огонь. Оказалось, что дверь в дом придавило упавшей перегоревшей балкой, поэтому пожилой альфа не успел оттуда вырваться, а у окон уже было пламя. И вместе с омегой, который вскочил и как был — в разодранных спереди штанах — кинулся помогать волку, они оттянули балку и открыли дверь, выпуская старика, уже лежавшего без сил у порога. А потом, пока Сан, остановившись на минуту, отфыркивался, пытаясь прогнать туман от гаревой вони, омежка кинулся перед ним на колени и зарыдал, кланяясь и что-то невнятное бормоча. Сан спас его отца: пожилой альфа лежал на земле, тяжело дыша и медленно ворочая красными от дыма глазами — но был жив. А второй насильник уже сделал своё чёрное дело, причём он завалил свою жертву недалеко от улицы, под деревом, на всеобщем обозрении. И когда Сан увидел его, альфа уже довольно поднялся и стоял над недвижно лежавшим, растерзанным им полуобнажённым омегой, с ухмылкой завязывая свои штаны. А потом вдруг лицо его исказилось злобой, он выхватил саблю, чтобы прикончить и так еле хрипящего юношу. Сан, набравший разгон к этому времени, сбил его так, что тот прокатился кувырком и врезался в чей-то забор, а потом Сан прыгнул и вцепился ему в лицо, искажённое ужасом — и в два движения головой не оставил от него ничего похожего на человека, которым он и не являлся. После волк подошёл к распростёртому на земле омеге и попытался привести его в чувства, несколько раз лизнув окровавленное лицо. Омега был в таком виде, что оставить его так — значило обречь на очередное насилие. Но тут к нему с плачем и криками подбежали двое омег, как Сан понял, родственники несчастного. Не добегая, они грохнулись перед волком на колени, очевидно, умоляя не трогать беднягу. Сан презрительно оскалился: бред какой-то. Он отошёл на несколько шагов — и они кинулись к несчастному, причитая, подняли его, и волк с облегчением понял, что омега жив. Это всё замедлило его и вернуло осознание того, что он забыл о главном: Чонин! Малыш Чонин! Он ведь тоже омега! Он... В ужасе кинулся Сан по улице, оглядываясь и пытаясь найти домик Уёна. Зелёный забор он увидел издали. Над крышей соседних домов занимался пожар, но здесь пока его не было. И оттуда Сан услышал то, что разорвало его сердце: отчаянный крик омеги. Он рванул в небольшой дворик, в диком порыве перескочил невысокий забор, даже не попытавшись найти калитку. Там, в глубине небольшого двора, кругом стояло несколько кочевников. И не было никакого сомнения в том, чем они занимались: именно оттуда неслись жалобные крики и стоны явно насилуемого ими омеги. Сан приземлился и присел, охватывая быстрым взглядом двор. И кинулся на мерзавцев, которые были так увлечены отвратительным зрелищем, что даже не сразу его заметили. Поэтому первого и второго из тех, кто стоял к нему ближе всех, он порвал без особых проблем, а потом остановился и замер, увидев жуткую картину. Эти твари разложили немолодого, худенького и невысокого омегу прямо на земле. Двое держали его, уже даже не вырывающегося, задыхающегося от боли и ужаса, вжимая лицом в землю, а один бился в него жирным телом, явно разрывая и мучая. Рядом стояли ещё несколько с вываленными хозяйствами, в ожидании, видимо, своей очереди. Первое облегчение от того, что это был не Нини, тут же сменилось у Сана глухой, дикой, первобытной яростью, которая его и утопила. Те твари, которые нападали на слободы волков, никогда не занимались этим: боялись, что под ним омега обратится. Но этот омега (и Сан понял, что это, видимо, был папа его милых мальчишек) был человеком. Хотя сейчас он мало уже походил на человека: окровавленный, избитый, хрипящий под жирным уродом, мордующим его — и, очевидно, не первым, судя по острому запаху вокруг. Мужчина уже потерял почти все силы и не сопротивлялся, лишь пытался выкрикивать какие-то оскорбления и проклятия своим насильникам. И, взглянув на него, Сан зарычал так, что даже в этом заполненном дымом, криками и эхом смерти воздухе жуткий звук волчьего рыка разнёсся ощутимой волной, заставив как будто на миг все остальное отступить. Волк кинулся на жирного альфу, что в изумлении поднял на него затуманенные удовольствием глаза. Он только сейчас остановился и перестал терзать омегу под собой. Сан сбил его, опрокинув по дороге ещё одного, неудачно кинувшегося ему под ноги, прижал к земле и с наслаждением мгновенно перегрыз горло, а потом медленно обернулся к остальным, кто не убежал в ужасе, а решил оказать зверю сопротивление. Они тряслись, но их было пятеро, и толпой они были как-то посмелее, чем те, кого он убивал до этого. Сан был весь в чужой и своей крови, так что вряд ли производил впечатление неуязвимого бога. И они не бежали в ужасе, а настороженно готовились нападать на волка, забыв об омеге. Тот же, будучи явно не в силах отползти, так и лежал, хрипя в луже собственной крови под животом. А потом тихо простонал: - Сан... Спаси... Мальчиков... — И явно потерял сознание. Душевная боль оглушила Сана. Может, вот так же звал волка его папа перед смертью, пытаясь спасти своих младших. Может, вот так же лежал в кровавой луже изрубленный Дону, умирая и в тоске пытаясь дозваться своего альфу. И здесь он не успел — отдал этого омегу на растерзание, увлёкся кровью и сладким ужасом своих врагов, упоением битвы – а должен, обязан был прийти раньше! Сан поднял голову и завыл — яростно, громко, страшно, призывая в свидетели Мати Луну: он виновен! Он снова виновен! И он будет убивать сейчас. А потом и сам умрёт, если надо будет! Но ни одного из этих мерзких насильников он не отпустит. И никто — никто! — не посмеет его осудить. Белой молнией, яростным окровавленным вихрем кинулся он на них, раздирая зубами всё, что попадало ему на пути, выгрызая кости, впиваясь в спины и затылки, кружась и уворачиваясь от сабельных ударов, некоторые из которых были весьма даже удачны. Как, например, тот, который протянул кровавую полосу ему поперёк морды. Дворик был маленьким, и нападать всем вместе альфам было неудобно, но и Сану было тесно, однако он не пытался прорваться к выходу: за ним, за его спиной, отодвинутое грубым движением лап, лежало тело полумёртвого от пережитого омеги, которого он и защищал – больше, чем просто убивал врагов. И он уже возил лапами в кровавой луже, так как почти все его враги были так или иначе покалечены, и уже отступили они к самым воротам почти, понимая, что взять яростно рычащего и кидающегося на них волка будут не в силах... Но вдруг он почувствовал острую боль в шее — и перед мгновенно скошенными глазами задрожало перо стрелы. Он поднял глаза: на ветке растущей над забором огромной старой яблони стоял невысокий крепкий парень с луком в руках — и ладил вторую стрелу, намереваясь снова стрелять в волка, который никак не мог до него дотянуться. Он не спешил. Его молодое лицо расплылось в дерзкой улыбке, когда он поймал мутный взгляд волка: этот не боялся Сана, этот собирался его убить. Сан почувствовал, что слабеет. И какая-то мучительная тоска взяла его: он вспомнил кочевника, занёсшего саблю над полумёртвым изнасилованным им омегой: они добивали своих жертв. Кто-то когда-то говорил, что есть такой обычай у далёких и жестоких степных кочевников, о которых мало что знали у перевёртышей, так как степи были далеко от племени Сана, так что лишь какие-то страшные легенды доходили до волчат, – так вот говорили, что, чтобы не оставлять своих возможных детей на растерзание жертвам их насилия, они убивали изнасилованных ими омег из чужих племён. Дикий, невозможно жестокий, зверский обычай – сейчас это грозило папе его Уёна и мальчиков. А ещё Нини... Где ты, малыш? Успел ли спрятаться? Убежать? Или лежишь где-нибудь растерзанный и порубленный жестоким ударом кривой сабли? Именно мысль о том, что ему надо, все равно надо найти малыша Нини помогла ему увернуться от кинувшегося на него очередного кочевника и вцепиться ему в бок, прямо под рёбрами. Вонючая кровь залила морду Сану — и он, фыркая, отступил, плывущим уже взором наблюдая, как корчится его враг. В это время ещё одна стрела впилась ему в загривок, пронзая мучительной болью все тело. А потом он услышал громкие крики с улицы, за забором — яростные, полные ненависти. И он с ужасом узнал этот голос. "Нет... Нет! Нет! —заметалось в голове, он покачнулся, но устоял: ему было нельзя. — Уён... Глупый омега! Откуда!" Его оставшиеся враги тоже услышали голос — и, как ни странно, развернулись и побежали со двора,а лучник скрылся в густых ветвях, видимо, покинув свое место. — Сан... — простонал сзади омега. —Сан... Там Уён... Помоги ему, умоляю... Его голос, сорвавшись в хрип, затих, но Сан не мог, просто не мог сейчас смотреть, что с ним случилось: всё его существо, его яростный волк, его сердце, колотящееся на последнем издыхании – всё тащило его туда, за ворота. И он, шатаясь, пошёл на голос — на голос своего любимого омеги.