Сердце волка (18+)

Сначала он даже не понял, что увидел. Он был уверен, что сейчас надо будет попробовать отвлечь кочевников на себя, чтобы дать своему глупому, но такому любимому омеге уйти. А лучше дать ему возможность забрать папу — и убежать. Даже ценой своей жизни. Нет, Сан уже давно не хотел умирать. Вернее... Конечно, он был готов принять все стрелы и удары меча, которые грозили его омеге. Но он точно знал, что сделает все, чтобы остаться с ним. Потому что сейчас ему было, что терять. Так что за те мгновения, что он бежал к забору, набирая скорость, Сан решил, что сделает всё, чтобы спасти омегу, но постарается выжить. Он прыгнул уже не так уверенно, поэтому приземлился не так твёрдо, как до этого во двор. У него слегка разъехались от слабости лапы и помутилось во время прыжка зрение. Но растерялся он даже не из-за этого. Уёна, стоявшего посреди улицы с большой кривой саблей в руках и с немного растерянным выражением лица, обнимал какой-то невысокий простоволосый кочевник. Он сжимал омегу Сана в объятиях и ... рыдал, всё повторяя и повторяя что-то, потряхивая за плечи явно обмершего от неожиданности юношу. Но Уён не вырывался! Более того, через несколько секунд, пока волк собирался с силами, чтобы попробовать понять, что происходит, и кинуться на мужчину, который так вольно и крепко обжимал его омегу, Уён вдруг опустил руку с саблей, а потом вообще отбросил её от себя и обнял кочевника в ответ... У Сана всё смешалось в голове. Мелькнула мысль, что омега одурманен ароматом этого человека — сильным, доносящимся даже до Сана острым запахом каких-то странных, не лишённых приятности специй. А потом Уён что-то спросил у мужчины — спросил на их языке. На том самом языке, слыша который Сан испытывал неутолимое желание убивать. Это жуткое рычание, глухое, резкое, терзающее уши своей непривычностью. Омега — а это, очевидно, был омега, что-то ответил Уёну и снова крепко сжал его в объятиях. Вокруг них собрались полукругом с десяток воинов-кочевников. И у всех на лицах было одинаковое выражение — недоумённой, недоверчивой радости. И что странно, оказалось, что с таким вот выражением эти лица были даже очень похожи на человеческие, а не звериные, жестокие, какими привык видеть их Сан. Ничего не понимая, изумленный и томимый каким-то предчувствие огромной беды, Сан зарычал — тут же все взгляды обратились на него. И лица людей в пыльных, покрытых кровью одеждах снова исказились привычной, зверской, испуганной ненавистью. Кочевники загудели, угрожающе вытягивая перед собой сабли и приседая в позу, удобную для нападения. Что-то остро свистнуло в воздухе, и в правую лапу Сана, под грудью, впилась стрела. И тут же Уён вырвался из рук кочевника, который — и Сан этого не мог не заметить с обидой и горькой ревностью — как только Сан зарычал, попытался задвинуть омегу себе за спину. Юноша мгновенно оказался перед Саном, повернулся к нему спиной и, распахнув руки, закрыл его собой, а потом что-то отчаянно, громко и яростно стал выкрикивать на языке кочевья. И Сан вдруг понял, что они его отлично понимают – кочевники. По мере того, как Уён продолжал свою страстную речь, их лица вытягивались, мрачнели, становились суровыми и злыми. Но ни один из них не попробовал прервать омегу, не кинулся на него, а юный лучник, который теперь сидел на кромке забора – оттуда и достал он Сана стрелой — опустил лук и лишь зло зыркал на волка глазами. Сан, сталкиваясь с его взглядом, скалил зубы и рычал, думая мельком о том, что вот его убил бы с особым удовольствием: от стрел по всему телу расходилась боль, Сан слабел и понимал, что ранен серьёзно. Но ещё лучше, чем это, он понимал: всё, что сейчас происходит, навсегда разрушит то, что за это время у него получилось построить в своей несчастной жизни. Ведь объяснение всему тому, что творилось сейчас перед его глазами, могло быть только одно: Уён знал язык кочевья и они его не трогали потому, что он был одним из них. В воспалённом болью и ненавистью к самой этой мысли сознании Сана мелькнуло и другое: он знал о своём омеге слишком мало. А ведь Уён говорил, что он из другого, вольного племени, что он приёмыш, что нашли его посреди какой-то там деревни, на которую напали кочевники — как раз, видимо, вот эти самые. Что в запахе Сана он слышит степные травы... Уён твердил, что любит степь... Сан ведь посмеялся тогда, думая, что омега сам не знает, о чем говорит. А он знал. И десятилетний мальчик вполне способен сохранить воспоминания о своём детстве – детстве, проведённом на приволье прекрасных и жестоких степей... Степняки! Сан невольно заскрёб лапами от ненависти. Степное кочевье! Самое дикое, самое злобное, самое коварное и жестокое — по тем легендам, что им рассказывали в стае. Больше лесных, местных, волчат учили ненавидеть степняков. Встреча с ними всегда считалась самым ужасным, что может случиться с изгнанным из стаи. Ведь это была неминуемая гибель, жестокая и унизительная. Говорили, что с волков они сдирали шкуру наживую, если ловили их в волчьем обличье. Омег, даже волчьих, они насиловали, а потом убивали. Они не жалели и людей – в отличие от, например, кочевья лесного, которое тоже могло пограбить и пожечь и людскую деревню, но всё же делало это редко, ополчаясь обычно лишь на тех, кто вступал в какие бы то ни было отношения с волчьими стаями, если это не было сильное объединённое племя. А вот степняки, как рассказывали, убивали всех, кто не принадлежал их стану. Правда, те же легенды гласили, что своих они ценят превыше всего и омег никогда не бросают, не убивают, если те больны или не могут вынести каких-то тягот кочевой жизни, как это делало лесное кочевье, славящееся жестоким отношением к своим омегам. Всё это крутилось в голове Сана, и он невольно стал отступать от Уёна, загораживающего его от угрожающе рычащих альф и омеги-кочевника, который с мольбой смотрел на юношу и протягивал к нему руки, что-то пытаясь сказать. Но Уён продолжал что-то резко выкрикивать, размахивая руками, гневно, зло, и омегу не слушал. Но Сану было не до этого. Он с ужасом смотрел в спину своего омеги и пытался понять, как это... Не может быть... Не. Может. Быть... Сан ненавидел кочевников. Сан потерял всё из-за них. Это было бы слишком жестоко – дать ему в истинные... кочевника... "Он твой! – заскулил его волк, выскрёбывая его душу, мучая его острой режущей болью осознания. – Твой омега! Он отдался тебе! Он признал тебя! Разве не только это важно? Он наш, забери его и не отдавай им!" Но этот голос тонул, плавился в жарком ужасе понимания: всё это время Сан был рядом с одним из них. Он посмел затащить Сана в свою постель. Он привязал его к себе своим телом. Но кроме того, он заставил Сана оскорбить память своих родных, погибших от рук таких, как У... как он – потому что всё кочевье одинаково! Жестокие, бесчестные, бесчеловечные! Это они, те, кто сейчас так прислушивается к словам омеги, кто понимает его! — они убивали только что его односельчан! Жгли дома его деревни! Они насиловали! Они... они изнасиловали человека, который подобрал этого омегу-найдёныша, воспитал его! И что теперь? Тот, кого он назвал папой, лежит там во дворе, в луже собственной крови и мерзких следах вот этих вот тварей – а он с ними разговаривает! Беседы ведёт! Почему? Да потому что они одной крови! Мерзость... мерзость... какая мерзость... И Сан отдал этой мерзости всего себя... Он ... У волка зашумело в ушах. Омега... Враг... Перед ним маячила спина человека, который обманом проник в его жизнь! Который овладел его душой и сердцем, не рассказав о себе всю правду! Жестокую, ненавистную правду о том, кем является на самом деле! Обманщик! Сан оскалил зубы, нащупывая глазами место на спине и шее Уёна, куда можно впиться зубами, чтобы покончить с ним одним движением. От той ненависти, которая клокотала в нём, он был готов сделать это прямо сейчас, слабым, униженным самим осознанием того, кем был этот проклятый омега для него. Кочевник! Ненавистный кочевник! Уби... Внезапно Уён развернулся и ринулся на волка, подскочил к нему, упал перед ним на колени и обнял снизу его голову, прижался мягкой щекой прямо к оскаленным зубам. Сан от неожиданности зарычал и прянул назад. Но его размазывало от ран, от тумана в голове, от боли в сердце, так что Уёну удалось вцепиться в него крепко. Альфа лишь попробовал попятиться, чтобы сбросить с себя чёртова омегу, но Уён поднял на него глаза и прошептал: — Я умру вместе с тобой, если придётся, любимый! Я никому не дам тебя обидеть. И он уткнул своё залитое слезами лицо в шею Сану, которую тот... подставил, как только почувствовал нежный, горьковатый запах смородины, отдававший каким-то странным, раньше не замечаемым Саном травяным отзвуком. Подставил. Не мог не подставить. Потому что понял сразу, безоговорочно: Уён не причинит зла. Уён будет его защищать. Уён... Не виноват. Его глаза, полные горя, боли и — доверия, искренние, чистые, —не лгали, нет, просто не могли лгать. Но вот запах... Запах был странным, тревожно-непривычным. "Уже пропах этими чёртовыми степняками, — горько подумал Сан и тихо зарычал, мотая головой и пытаясь освободиться от рук растерянно поднявшего на него взгляд и лишь крепче прижимающегося к нему, стараясь не потревожить стрелы, Уёна. — Омега... Мой омега... Малыш.. Разве он обманывал? Он не знал, что я не смогу быть с ним, я ведь и не спрашивал, откуда он. Я ничего о себе ему не рассказал. Если бы знал, может, он и не стал бы приближаться ко мне... Омега... Ты ни в чем не виноват, Ённи. Но я не смогу больше быть рядом. Я не смогу стерпеть и предать своих. Прощай, омега... Прощай, Уён... Прощай, лю... " Он сильным движением освободился из рук омеги, повернулся спиной к нему и кочевникам, которые, грозно гудя и явно удивлённо переговариваясь, стояли за спиной Уёна и ничего не делали, не пытались остановить омегу, кинуться на волка, убить его, — и пошёл прочь. Прошёл Сан недолго. У ворот одного догорающего дома он наткнулся на труп молодого омеги. Волк шёл почти на ощупь, не разбирая дороги и почти ничего и никого не видя перед собой. А тут, почувствовав тело под лапами, невольно опустил глаза. И на него с юного, красивого, чистого лица над шеей, обезображенной кровавой полосой рубленой раны, внезапно глянули остекленевшие глаза Нини. С ужасом попятился он, пытаясь проморгаться, отчаянно рыча, но видел перед собой только эти карие добрые глаза мальчонки, которого успел полюбить всем сердцем. А потом картинка мелькнула — и на месте мёртвых глаз Чонина встало перед ним белое лицо его младшего братишки, Куна, как увидел его Сан тогда, на пепелище их дома — вот такого же, со свёрнутой набок головой, алой полосой через грудь и вывернутой рукой. Свет померк в глазах Сана, он коротко захрипел и завалился набок, с благодарностью отдавая себя в руки Великого Жнеца.