Сердце волка (18+)

— Не уходи-и-и... Пожалуйста, не бросай на-а-ас... Сан, Сан, Са-а-анни-и-и... Очнись, пожалуйста, пожалуйста... Сан, Са-аа-ан... — Нини, ты опять? Малыш, это ведь не поможет... Ну же... Иди, тебе надо настоя выпить и поменять повязку на ноге. И как ты вообще досюда добрёл? — Ён.. Ёни, он ведь не умрёт, а? Ведь он же стонет! Травник Гичоль сказал, что всё делает для него... И все готовы! Но почему наши средства не помогают?! Почему только... Ён-и-и-и-и... — Не плачь, малыш, не плачь... не... плачь... "Малыш... малыш... — из пустоты начинают высвечивать отдельные звуки, слова... образы. И среди них чёрной болью кружат карие глаза – с поволокой от плети Жнеца. Мёртвые. Нини... Нини? – Малыш.. Я слышу тебя, значит, я всё же добрался до него — до Большого Синего дерева... Или это Валея? Нет... нет... Нини всё же переступил через порог детства..." — Доён... Уён просил передать вот это. Добавь в мазь для повязки на горло и затылок. А вот это новые травы для настоя. Надо поить как можно чаще. Сделай на большую бадью. Нини, марш в свою комнату! Твоё лечение не закончено, нечего сюда приходить! — Папа, прошу, я только рядом с ним посижу... — Кому сказал? Марш! Своими слезами ты ему не поможешь. Нини! Живо! "Нини.. Нини... что?... Лечение... Слёзы?... Разве Достойные сладких плодов плачут? Разве Большое Синее дерево не оберегает их от всего?... Нини?" — мысли вспыхивают острыми огнями, доставляя боль. Не от разочарования. Болит всё: голова, лапы, выворачивает желудок, огнём горит грудь — от кашля. Кашля... Кашля?! Сан сделал над собой мучительное усилие — и провёл рукой по груди. Увы... Именно рукой — и именно по груди. Голой человеческой груди. Только вот кожа горит диким огнём от прикосновения. "Человек... Но как?..." – он тихо простонал и попытался открыть глаза. И почувствовал, как над ним склонились. Двое. Запах одного — свежий огурец с кислинкой щавеля — был совершенно незнаком, но очень приятен, как будто омывал чистой водой из лесного ручья, он дарил покой и ... какое-то умиротворение. А вот второй был знаком: свежая малина с летним дождём – прекрасная, сочная смесь. Доён... Милаха Доён. Жив. Слава Мати Луне, посвятительнице счастья, жив! Уён, я спас! Смог в этот раз спасти... брата... Уён... И тьма снова надвинулась — хохотом, издевательски кривой ухмылкой на лице молодого лучника-кочевника, который медленно пускал очередную стрелу, попадая прямо в сердце —распахнутое всем ветрам. И Сан не смог, снова не смог его прикрыть. Кочевники... Степняки... Уён – кочевник... Один из них, проклятого племени убийц и насильников! Сан услышал свой мучительный рык со стороны: он был полон горечи и боли... — Тише, тише, наш Белый Странник, тише... – Этот голос он уже слышал когда-то, но когда? – Ты очнулся? Сан, Са-а-ан... Ты меня слышишь? Милый, если слышишь, то не дёргайся, пожалуйста, не тревожь свои раны! "Милый?" Каким-то ужасно приятным, горьковатым теплом повеяло от этих слов, и внезапно Сану захотелось выть... Вот прямо так — выть. И чтобы этот тёплый и мягкий голос баюкал его, утирая слёзы, которых перед этим странным человеком, пахнущим так свежо и нежно, стесняться было глупо — Сан так чувствовал. "Папа, — шепнуло что-то в душе. — Так было с папой... Может, папы все... такие?" А потом он почувствовал, как тёплые руки стали мягко гладить его голову и... тонкие пальцы пробежались по его щекам, отирая влажные дорожки. Нет, нет, Сан был сильным и отважным волком! Это он утешал иногда плачущих омежек! Кто не верит, пусть спросит у Доёна, сколько раз Сан успокаивал его, обиженного на своего придурочного парня, которому надо было срочно затащить омежку замуж. А Доён не хотел бросать семью, которой и так без кормильца, без У... Уё... без старшего было трудно! И Сан вот так же сидел с ним на берегу и, обтачивая палку под гарпун, объяснял ему, что альфа, который желает семью, — хороший альфа, а не "зверь, которому только одно подавай!" Кто не верит в мужество и силу Сана, пусть спросит, сколько раз он перевязывал ранки на ногах и руках Руни, который вечно лез вперёд братьев и ловил все знаки внимания чащи и нехоженых троп. И потом пытался не зареветь, пока Сан и У... и тот... другой омега подлечивали его мяткой из травы-корянки, очень действенно залечивавшей раны, но сильно щиплющей нежную кожу поначалу. А Сан мягко гладил Руни по щёчке и говорил, что тот очень мужественный, быстро отирая ненужные слёзы. Сан и сам мог кого угодно утешить! Сан был смелым и добрым с ними — с братьями Уёна... Уё... на... Но сейчас он плакал. И — да — это потому, что его разрывало от болезненного противоречия, потому что душа его в клочья порвана сомнениями и битвой боли и любви. Омега, мой омега! Где ты?! Не могу, не могу без тебя! — "Заткнись, предатель... Заткнись, зверь. Вспомни, что он — один их тех, кто уничтожил твою семью! Кто убил Нини! Нини... малыш Нини..." – Я люблю его. Я умру без него! — "Ты сдохнешь от того, что предатели долго не живут, их сжирает совесть! Вспомни отца и папу! Малышей! Как ты заглянешь в чистые глаза Дону?! Что скажет тебе Нини?! " Нини... Нини... — Пап, он очнулся? Правда?! — Нини, ну-ка, живо.. — Подожди, Ёни. Да, малыш, он начинает приходить в себя. И он... Нини, он тебя зовёт и, кажется, плачет. И Сан почувствовал, как его обняли тонкие нежные руки. Он неверяще повёл носом — и почуял тонкий, едва раскрывшийся нежный запах: мать-и-мачеха... Нини. Нини! Сан зарычал от страха: в его голове всё закружилось, перевернулось – и он разлепил глаза, с трудом и болью, но смог. Всё плыло перед его лицом, но это точно была улыбка Нини: счастливая, широкая, делавшая его личико — красивое, точёное, похожее на мордочку очень умного лиса – ещё светлее и краше. Сан поймал эту улыбку, схватил потерянным взглядом. Он напрягся, пытаясь вспомнить то, страшное, мёртвое лицо, мучившее его все это время там, в тумане и тошноте забытья — и не смог. Но ведь он видел его, Нини? Разве... Он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться – и умоляя этот прекрасный сон не кончаться. А потом снова открыл глаза. Нини. Это его глаза – живые, блестящие слезами счастья. — Нини, — прошептал он. — Ты жив... Я смог... Вас не убили, вы живы... братишка... Кун?.. — Жив! Жив, о, Сан! Ты жив! Голос Нини всё громче и явственнее доносился до него. А на проступившем, наконец, сквозь туман лице мальчишки Сан внезапно очень чётко увидел следы побоев: желтовато-синие пятна синяков, подсохшие царапины, подпухшие, хотя уже и начавшие заживать губы... — Ты... Тебя кто-то побил... — прошелестел Сан, пытаясь говорить громче, но чувствуя, в горле какой-то крайне болезненный ком. — Не разговаривай с ним, нельзя ему! У него рана! — услышал он над собой сердитый, но очень... приятный голос. — Прости, прости, пап, — зашептал Нини, и Сан почувствовал, как падают ему на лицо прохладные капли, а руку сжимает маленькая, но твёрдая ладонь. — Сан, Сан! Ты ведь не бросишь нас, да? Ты должен быть с нами! Сан! — В голосе Нини вдруг прорезается отчаяние. — Ты должен вернуться к нам! Сан! Ты должен вернуть нам Уёна! Сан! Прошу! — Нини! Вон из комнаты! Живо! — Пап! — Вон! Доён! Убери его отсюда! Уён... Уёна? Вернуть? Уёна вернуть? Мысли заметались, и Сан, мечась взглядом по потолку — белёному, чистому, хотя и не высокому, – попытался рывком встать. И всё снова померкло от тяжёлым обухом ударившей его боли – боли, пронзившей его голову и тело. Он как сквозь вату услышал горестный вскрик и торопливое: — Нет! Нет! Тебе нельзя вставать, Сан! Лежи! Странник, прошу! Умоляю! Лежи! Ты же не хочешь, чтобы его жертва была напрасной?! — Жертва... Какая жертва, — прошептал Сан, пытаясь пробиться сквозь боль к человеку, который торопливо возился с повязками, которыми было обложено его тело. — Уён? Где Уён? Где мой омега? — Милый... Тебя отравили, Странник. Стрелы, которые ранили тебя, были с ядом. А противоядие есть только у... — Голос булькнул и просел от страха и еле сдерживаемой, отчаянной ненависти. — У них. У проклятых степняков. И они... он... тот... Омега явно продолжал с трудом, ему было больно говорить об этом, Сан остро, по-волчьи чутко это ощутил. Но тем не менее старший взял себя в руки и продолжил: — И отец... настоящий отец Уёна поставил условие. Пока ты лечишься, мой... Уён должен жить в племени, с ними. Полностью. Они у Речной пади обосновались пока. Уён не должен видеть нас, говорить с нами. Не может приходить сюда. А они за это дадут всё, чтобы вылечить тебя. Не сразу, так как яда было много: три стрелы. Будь ты в человеческом виде, умер бы от первой же. Но волком... видимо, это тебя и спасало пока. Только вот ты обратился несколько дней назад. Как только стал немного приходить в себя и стонать. И всё снова стало плохо. И теперь Уёну... Они требуют, чтобы теперь Уён ушёл с ними, — только тогда дадут тебя вылечить. Сан... Прошу. Уён... Он уже согласился, милый. Он, кажется, любит тебя. И не даст тебя убить. Лежи, умоляю, тебе никак нельзя вставать! Иначе всё, чем ради тебя пожертвовал мой сын, будет напрасным! Сан... Санни... Милый... Не плачь... Ну же... Сан...