Сердце волка (18+)

Каждое утро всё последнее время у Сана начиналось одинаково: он вытягивал лапы и замирал, внимательно к себе прислушиваясь. Как он и думал, как только он перестал пить настойки кочевников, ограничившись лишь мазями и травяными припарками для ран, он снова смог обращаться в волка. И в этом облике его выздоровление шло гораздо быстрее, так что через неделю он уже вполне неплохо себя чувствовал. Папа Уёна, которого звали Чондэ, злобно расшвырял деревянные пузырьки с настоями, как только понял, что своими руками давая волку пить их, замедлял его выздоровление. Сан не знал лекарского дела, но он поговорил с травником Гичолем, и тот подтвердил: яд выводится из тела быстро, а дальше надо лечить только его последствия: повреждение внутренностей, слабость, воспаления, если они образуются. И всё это гораздо легче было перенести именно волчьей натуре. И если бы кочевники своими "лекарствами" не остановили бы этот процесс, насильно обратив перевёртыша в человека, то он бы давно забрал у них Уёна — и только бы они их и видели. — Но откуда они знают о моей волчьей натуре? — наморщив лоб, спросил Сан у старика-травника. — Их шаманы очень сильны, —сокрушённо вздохнул Гичоль, разминая в ступке какие-то корешки. —А о шамане этого племени вообще легенды ходят. Говорят, он из "неведомых". — Каких ещё неведомых? — удивился Сан. — А которые без запаха, — почти шёпотом сказал старик и неуютно поёжился. — Страшные, говорят, люди. Никто и ничто удержать их не может. Вольные. Запахов людских не чуют, а мысли... — старик снова поёжился. — А мысли читать умеют. Да с богами любыми говорят. Приходят в племя сами, как хотят, пошаманят — и племени почёт да удача. А потом – поминай как звали. И степняки, говорят, боятся их до жути. Боятся да почитают. Все лучшее им тащат. И племя, у кого шаман из неведомых, — самое счастливое. На все готовы они для таких. И вот у этих степняков-то именно такой. — Откуда вы все знаете, дедушка, — восхищённо спросил сидящий тут же на постели Сана Нини. Мальчонка уже полностью выздоровел, нога зажила, хотя и была поранена серьёзно: распорота до кости ударом сабли, когда Чонин пнул между ног альфу-кочевника, напавшего на него. Избил тот мальчишку, ранил, почти взял, но его спас Уён, который вовремя подоспел на голос верещащего изо всех сил Нини. — А чего я только не знаю, — туманно ответил хитрый Гичоль и обратился опасливо к Сану, которому готовил снадобье: – А ты, Странник, как обернёшься волком, будешь ли слушать нас, людей? Не нападешь ли? — Буду, — сердито ответил Сан. — Мой разум остаётся со мной и когда я волк. Они много говорили за эти дни со стариком Гичолем – просто потому, что больше никто, кроме него и семьи Уёна, не должен был знать, что Сан пришёл в себя и снова может обращаться. Иначе, как боялся Чондэ, кочевники уйдут и уведут с собой Уёна насильно. Все-таки волк их напугал. — Почему они этого до сих пор не сделали? – спросил у него как-то Сан, морщась под его ласковыми руками, обрабатывавшими весьма болезненную рану на спине (тогда обращение у него ещё не получалось) – Почему тянут время? — Степняки – жестокие и злые люди. Но своих омег они ценят и берегут, как зеницу ока, – тихо сказал Чондэ. – Ведь омеги приносят им их детей, а в вопросах родной крови они весьма суровы. Ты же знаешь, — голос старшего стал тусклым, — они убивают тех, кого их воины... — Я знаю, — поспешно кивнул Сан и зашипел от боли. — А своих они ценят. И Уён... Насколько я понял, он сын вождя племени. Сын одного из его омег, любимого омеги. У них ведь разрешено брать несколько мужей. Так вот тогда, когда мой Бохё нашёл Уёна, тот омега как-то в гущу боя затесался. И убили его. А Ённи не хотел уходить от тела папы своего. Кочевье его потеряло. А мой Бохё всегда умел с детьми ладить. Вот и смог мальчонку от тела папы оторвать да за собой увести. Отец его потерял, но забыть не смог. А Уён... Ты ведь знаешь моего Уёна... — Голос Чондэ сорвался, и Сан услышал, как он всхлипывает, но когда обернулся, чтобы утешить мужчину, увидел, что тот упрямо стирает со щёк слёзы. – Он упрямый. Он не хотел уходить с ними. Он сказал, что умрёт рядом с тобой. Лёг прямо на тебя, когда ты пал на землю, как мертвый, а они хотели тебя убить. Мой сын не дал. И тогда вождь и поймал его. Он не грозил тебе смертью, потому что Уён на самом деле предпочёл бы умереть. Он пообещал тебе жизнь. И оставить деревню в покое. И всего-то попросил, чтобы Уён пожил в племени. Ведь кровь каждого кочевника драгоценна, а кровь Уёна, омеги из племенной знати, способного принести потомство, бесценна вовсе. — Чондэ тихо всхлипнул и присел на край постели Сана, опуская бессильно руки. — Они не отпустят его, Сан... Я пытаюсь сказать себе, что ты спасёшь его, что всё будет хорошо... Но ... Ты ведь уходил от него, да? Он сказал мне, что ты вырвался из его рук – и ушёл. Ему было очень больно, когда он это говорил. Чондэ пытливо заглянул в глаза волка, и Сан, не выдержав этого тревожного и полного боли взгляда, отвёл глаза. Что он мог сказать ему? Как объяснить? Вот точно так же не мог он объяснить и то, что поздно вечером через две недели после того, как очнулся, Сан вдруг почувствовал, что ему надо бежать. Бежать к реке. Там был Уён, Уёну нужна была его помощь. Срочно. Немедленно, ну?! Сан мгновенно обратился — благо, лежал обнажённый, так как Чондэ недавно менял повязки, а после этого надо было человеком побыть, чтобы тело приняло лекарство. Он выпрыгнул прямо в распахнутое окно (после мазей и припарок ему всегда было жарко, так что окно держали открытым в его комнате, несмотря на осенние холода). Сан понёсся к реке, и его даже хватило на дикой, волчьей скорости на половину пути. А потом дали знать себя его раны. Он почувствовал слабость, боль в лапе и затылке, у него закружилась голова. "Придурок! — крикнул он себе с горечью. – Куда ты несёшься? Разве вот так ты сможешь ему помочь? Да и надо ли тебе это? Ты ведь хотел сбежать, как поправишься? Нет? — Нет! — рявкнул внутри него волк, оскаливая пасть и впиваясь когтями в сердце — Никуда не уйдёшь! Уён мой! И я не отдам его! Он мой омега, мне без него не жить! И тебе! Тебе я тоже не дам жить, если ты посмеешь предать его! Отдать им, тем, кого сам так ненавидишь! Он — кочевник? Бред! Бред! Он жил рядом с тобой — добрый, нежный, заботливый, смешной. Был ли он жесток? Был ли коварен и зол? Убивал ли ради удовольствия? Что плохого он сделал тебе? Он ли виноват в том, что случилось с ними? Он ли виноват в том, что родился одним из тех?!" И волк отчаянно и злобно взвыл, подняв голову, наливающуюся от боли тоскливой мутью, к Луне, свидетельнице его мук, единственной создательнице всего сущего. И Луна снова шепнула ему, что надо бежать, туда, туда, к реке, где ждал его омега. Его омега. Его Ённи.

***

Он еле добрёл до лагеря. Кочевье расположилось вольготно, заняв место по реке — до леса. Как и всегда, пахло от их лагеря отвратно: жареное мясо у них, как и на родине Сана, посыпалось какими-то странными, резко пахнущими травами. Мылись кочевники редко. А кроме того, вонь была ещё и от растянутых на рогатинах для просушки шкур — тут же, рядом с палатками. И конечно, отовсюду несло топлёным жиром: его кочевье использовало и как еду, и как лекарство, и как смазку для колёс своих повозок. Поэтому Сан вынужден был остановиться на мгновение, чтобы его не вывернуло. Он выдохнул до конца — и стал пускать воздух понемногу, останавливаясь и начиная дышать мелко-мелко, еле впуская в себя эту вонь. Он попытался с ходу почуять Уёна, но это было дело гиблое, и волк решил подобраться поближе, надеясь на чутье, которое поможет найти своего омегу в этом хаосе. Почти подобравшись к крайней палатке, Сан с изумлением понял, что беспечное кочевье даже не выставило охрану, не рассчитывая, видимо, на то, что кто-то может напасть на них. Неудивительно: они видели, что жители деревни защитить себя не могут, а единственный их противник, которого они не могли не оценить — огромный белый волк, отравленный ими, лежит в человечьем облике, не в силах обратиться. Так думал Сан, испытывая мстительное удовольствие от того, что готовит неприятный подарочек этим тупым людишкам, способным лишь нападать на беззащитных, грабить, жечь да насиловать слабых. И поэтому для него было огромной неожиданностью внезапно распахнувшееся перед ним заднее полотнище одной из крайних палаток и негромкое, но резкое, странно произнесённое: — Мы ждали тебя, Белый волк. Проходи же. Человек, который это сказал, был молодым парнем, не очень высоким, но ладным и явно очень сильным, судя по крепким мускулам на руках. У него было очень красивое лицо, вполне приветливая улыбка и... невероятные белые кудри. А ещё... Сан не смог почувствовать его запах. Хотя, конечно, в той смеси ароматов, что была вокруг, это было неудивительно. Волк пригнул голову к земле и злобно зарычал. Но парень совершенно его не испугался. Он лишь чуть отступил, освобождая проход пошире, и чуть склонил голову набок, усмехаясь. — Тебе нечего бояться, Белый волк. Здесь, в палатке шамана, ты в полной безопасности. Я лишь хочу понять, что ты есть такое. "Шаман... — Сердце Сана упало. Кроме того, что рассказал ему травник Гичоль, он и сам помнил ещё с детства: о кочевых шаманах складывались всегда самые страшные и жестокие легенды: именно они вдохновлялись кровавыми жертвами — человеческими, из пленников, или волчьими — на ритуальном костре. И Сан зарычал громче и яростнее: — Шкуру продам свою доро... Уён!" Прежде чем он увидел своего омегу, растерянно глядевшего на него и дрожащей рукой собирающего на груди странную одежду, как будто обмотанную вокруг его тела, Сан почувствовал просто невероятный, такой любимый, такой нужный и сладкий — запах смородинового варенья. — Сан... — прошептал Уён и, запоздало вскрикнув, кинулся на шею волку, стремительно вошедшему в палатку, почти оттолкнув шамана, недовольно цокнувшего. Сана перемкнуло. Что-то натянулось внутри — и резко оборвалось, оставляя после себя лишь трепещущий прощальный звон. "Мой! — твёрдо и окончательно отозвалось в душе. — Люблю. Не могу без тебя. Только мой". И он заскулил — нежно, сладко, ластясь в руках крепко прижавшего его голову к себе Уёна. Сан нажал — и повалил омегу, который нисколько не сопротивлялся, склонился к нему, зажав между лапами, и припал носом к его шее — жадно вынюхивая, пытаясь всё понять, всё почувствовать по этому запаху. Запах... Этот запах... странный, странный! странный... Такой приятный, такой... сладостный... "Так счастье пахнет, — пронеслось блаженно в голове. — Моё счастье! Уён... любимый.. Ты ведь знаешь, да? Ты пахнешь мной теперь — совсем немного, но я с тобой теперь этим запахом связан: ведь так пахнет наш с тобой волчонок... Ённи... Ённи, сладкий мой... " И Сан поднял голову, собираясь счастливо и гордо взвыть, но вдруг сзади раздался резкий гортанный голос: — Только попробуй! Глупый волк! Тише! Ты всех нас погубишь! Сан тут же ловко оттолкнул встрепенувшегося Уёна, оставляя его за своей спиной и повернулся к тому, кто назвал себя шаманом, быстро охватывая ловкую фигуру и прикидывая, сможет ли он завалить его с одного прыжка. — Нет, Санни, милый, нет, — обнял его Уён, всё ещё стоящий на коленях и прижавшийся снизу к шее и морде Сана. — Это Чан. Это наш друг. Сан... Это мой единственный здесь друг. Прошу, умоляю, милый... Не скалься так страшно. — И Уён вдруг завсхлипывал и заплакал. — Он спас, — захлёбываясь в слезах, продолжил он, — спас меня и нашего... Сан, я... — Он знает, — негромко и хмуро оборвал его шаман. — И что я говорил насчёт слёз? Они могут навредить тебе! Уён торопливо закивал, испуганно прижимаясь к всё ещё скалящемуся волку и оглаживая его густую шерсть на загривке. Шаман тряхнул своими белыми волосами и что-то невнятно, но явно недовольно бормотнул. Сан окинул его мрачным взглядом, присматриваясь внимательнее. Несмотря на осенний холод, шаман был в очень лёгкой одежде, скудной, можно сказать. Он был молод, чего Сан сразу не заметил. Его стройные крепкие ноги обхватывали штаны до середины голени, утыканные какими-то перьями и покрытые какими-то странными вышитыми письменами. И на плечи было накинуто что-то вроде короткого плаща, едва прикрывающего торс. Вид был очень странный и ужасно... нелепый. Но даже не это было важно. Чан не пах. Он был тем самым "неведомым", о котором рассказывал Гичоль. И это было жутковато — не чувствовать запаха человека на таком расстоянии от него. И было непонятно, насколько сильно боится или злится Чан сейчас, столь же пристально рассматривая волка в ответ. — Я не злюсь и совершенно не боюсь тебя, — внезапно покачал головой парень, как будто мог читать мысли Сана. Тот вздрогнул и зарычал угрожающе. Потому что... ну, да, испугался. А Чан шикнул на него, торопливо выглянул из палатки, прислушался, прикрыв глаза и воздев руку и требуя, чтобы Сан и Уён замерли. А потом, плотно запахнув полотнище, повернулся к ним, решительно подошёл и очень грациозно опустился на пол прямо рядом с лапами огромного волка, почти под его мордой, и сказал: — Ладно, никто не увидел. Морок сработал. Всё-таки брага — это зло. Но сколько это ни говори твоему отцу — бесполезно. — Он досадливо поморщился и кивнул Уёну. — Он вообще не хочет ничего слышать, что ему не по нраву, — пробормотал Уён, с наслаждением отираясь о шерсть своего волка, которого от этого слегка повело, и он снова толкнул омегу на пол, налегая на него и зажимая под собой, но тем не менее не давя его своим весом: тонкая гибкая фигура Уёна умещалась под ним очень уютно. — Ой, ну давайте не здесь, — поморщился Чан. Сан зарычал, и он закатил глаза в раздражении. — Нам надо слишком многое решить, чтобы ты сейчас мог здесь насладиться своим омегой! А кстати, — вдруг прервал сам себя Чан, с любопытством окидывая взглядом жутко покрасневшего и шипящего от возмущения Уёна, пытающегося выбраться из-под недовольно порыкивающего Сана. — А вы можете трахаться, когда ты волк? Пробовали? Это больно? Челюсть Сана — даром что волчья — упала на крашеную половицу палатки, и он грозно и злобно оскалился на бесцеремонного и наглого юнца. — Чан! — воскликнул Уён, которого вопрос тоже привёл в бешенство. — Мы о чём говорили?! Думай, что говоришь! — Мне просто интересно, — пожал плечами шаман. — И поверьте: это интересно всем, кто знает о вашей связи. Только вот все спросить боятся. — Вот и тебе бы бояться! — с отчаянием крикнул Уён. И дернулся из-под Сана, который никак не желал вставать с него. — Да пусти ты! Мне тяжело! Он врал, и Сан точно это знал, так что обиженно заворчал, но слёзы, которые уже блестели на глазах омеги, остановили его, он встал на лапы и склонил голову перед Уёном, который поднялся чуть тяжеловато и стал нервно отряхиваться. Сан виновато моргнул и сунулся головой под руку своего омеги. Тот оттолкнул его. Потом ещё раз. Но на третий раз оттолкнуть не смог. Обнял и, прильнув к белой толстой шерсти на шее, снова заплакал. Сан совершенно растерялся, ничего не понимая. — Омеги, когда беременны, очень плаксивы, — прозвучал сзади спокойный и даже равнодушный голос Чана. "Малыш, — теплом разлилось по сердцу Сана. — Мой малыш... У него беременные печали начались уже... Мой сладкий... Да только дай нам вдвоём остаться! Я же тебя вылижу и обихожу так, что ты забудешь о слезах! Я занежу тебя... я тебя так..." — Ой, а можно без подробностей, — морщась, сказал Чан. — Ты когда так громко думаешь, я ведь слышу! Сан невольно попятился и уселся прямо на задницу: слышит? человек? Его... слышит... человек?! Но додумать эту мысль он не успел. Снаружи послышались резкие крики, голоса, шум, а Чан внезапно напрягся и, вскочив на ноги, рванулся из палатки. Уён испуганно прижался к Сану, который тут же переступил — и тело его омеги оказалось между его лап, а его голова — под горлом Сана. Уён крепко вцепился в лапу своего волка и замер, как и Сан, тревожно прислушиваясь к тому, что творилось в стане кочевья. — Они кого-то поймали, — тихо сказал Уён. — И ведут к вождю.. Омегу... Может, лазутчик из другого племени? — И они снова замерли, тревожно вслушиваясь. Прошло не так уж много времени. Голоса, прошумев несколькими бурливыми волнами, стихли, тревога сменилась обычными звуками ночного лагеря. А потом полотнище входа резко распахнулось, и в него вошёл Чан, таща за собой какого-то тощего... Нини! Сан от неожиданности взрыкнул и подался вперёд, но его опередил Уён, который, слабо вскрикнув, выскользнул из-под него и кинулся к замершему от неожиданности мальчонке. И через пару секунд в палатке было уже двое отчаянно рыдающих в объятиях друг у друга омег. И один хмурящийся шаман. И один дико изумлённый всем происходящим и мало что понимающий Сан.