Сердце волка (18+)

— Думаю, пора бы и поговорить, — нетерпеливо хмурясь, сказал Чан. Он недовольно оглядел жмурящегося от обилия смешанного запаха — нежного, тревожного, радостного и грустного — Сана и хлюпающих носом омег, которые сплелись парой красивых змеек и не желали выпускать друг друга из объятий. Сан согласно рыкнул и воззрился на него. "Начни, шаман, — на удачу подумал он. — Вот ты и начни". — Хорошо, — кивнул Чан, и Сан снова почувствовал внутреннюю, жутью тянущую дрожь: так ведь не должно было быть. Но было. Чан его слышал. Шаман между тем снова сел на половицу и заговорил: — Я позвал тебя, волк, вот зачем... — Он остановился и кинул косой взгляд на удивлённо зарычавшего Сана. — Конечно, позвал. А как, по-твоему, ты здесь оказался? Твой омега в беде, нам нужна твоя помощь — я и позвал. — Он нетерпеливо пошевелил руками в воздухе. — Ну, вот так. Через духа Луны, естественно, что за вопрос? Только она глядела в твоё окно. Как же я ещё мог тебя накликать? И хватит меня спрашивать и перебивать! Иначе выгоню всех к дивовым потрохам! Сан с изумлением посмотрел на юного шамана. После того как вернулся, Чан явно был чем-то встревожен и возбуждён. Он внезапно стал дёргаться и раздражаться непонятно почему, хотя раньше был абсолютно невозмутимым и даже равнодушным. Вот и сейчас он взвился с чего-то, всерьёз сердясь и кидая непонятные взгляды на смущённо потупившихся, но не отпускающих друг друга омежек. Сан уже и не спрашивал ни о чём даже, а Чан всё раздражался. Но потом он взял себя в руки и, глубоко вдохнув и проводив непонятно зачем руками в воздухе, продолжил: — Великий вождь, отец Уёна, унюхал чужую кровь в чреве своего сына. И приказал мне избавить благородного омегу от этого позор... хмм... Сан зарычал так, что Уён снова вздрогнул в объятиях Нини, да и тот тоже: сжал старшего сильнее, но сам вжал голову в плечи. Сан же покрасневшими от злобы глазами сверлил беловолосого юнца, у волка чесались зубы и когти: жутко хотелось перегрызть горло наглеца, чтобы неповадно было говорить такое... Но Чан лишь раздражённо дёрнул плечом, совершенно не испугавшись: — Сидеть! Это что — моё решение? Скажи спасибо, что твоего Уёна не послали к старому Банхону. Эта тварь помирает, так что не в силах сгубить ещё одно дитя. — Чана явственно повело от отвращения. — Отравитель! Сколько душ невинных на Жатву отправил! Зверюга! — Он покосился на всё ещё скалящегося, хотя и не так уверенно, Сана. — Без обид. Так вот! Уёна усыпили, потому что он сопротивлялся, и притащили мне, чтобы я тайно помог вытравить дитя, неугодное вождю. Он уже присмотрел для твоего омеги отличного альфу —своего главного воина. И то, что этому жестокосердному мужлану уже сороковая весна пошла, для вождя лишь повод радоваться. — Чан раздражённо дёрнул плечами на злобно рычавшего Сана, пытающегося скрести лапой половицы от бессильного бешенства. — Да сядь ты! И так тошно, а тут ещё и ты мне всё здесь своей слюной закапал! Как я потом буду объяснять твой запах у себя? Я его не чувствую, но остальные-то интересоваться начнут! Чан снова нахмурился и бросил странный, долгий взгляд на омег. Взгляд, который, еле скользнув по утирающему надоедливые слёзы Уёну, остановился на слушающем шамана с приоткрытым ртом и смешанным чувством боязливого восхищения в глазах Нини, который сейчас кривил сострадательную гримасу в ответ на последние ужасные слова Чана. — Так чем ты пахнешь, омега? — внезапно спросил он у него. Нини растерялся на мгновение — как и остальные сидящие в палатке, — а потом, залившись алым, резко ответил: — А вот не твоё дело, дивов помощник! Не сказал раньше — и сейчас не скажу! Никто приличный такого не спросит! Я тебя ничуть и не боюсь! Голос Нини дрожал, он и сам явно чуть не плакал, но смотрел он на усмехающегося Чана с отчаянным упрямством, пытаясь показать равнодушие. Только вот на Чана это не произвело никакого впечатления. Он покачал головой и вдруг как-то воровато облизнулся, а потом отвёл взгляд от дрожащих губ омежки, на которые уставился, смущая Нини ещё больше, тяжело вздохнул и снова нахмурился. — От судьбы не уйдёшь, глупенький, — пробормотал он, о чём-то явно напряжённо думая, потом грустно улыбнулся и ещё тише добавил: — Я вот попытался, а гляди-ка: вот он – ты... — Чан, — перебил его возмущённо Уён, — я же говорил, что так в лоб спрашивать... — Да помню я, помню, — досадливо перебил его Чан, — мне только проверить надо было. И так я знаю, что мать-и-мачеха. — Он долго посмотрел на замершего от изумления Нини, самодовольно усмехнулся, а потом вдруг совершенно по-детски высунул кончик языка, поддразнивая тут же недовольно запыхтевшего омежку, и добавил, прищурившись: – Давно знаю. Так что вот погоди, упрямец мой маленький, разберусь я с тобой ещё ... Но позже, позже. — Лицо Чана снова приобрело тревожную серьёзность, и он, не обращая внимания на возмущённо фыркающего Нини, крепче прижавшегося к укоризненно качающему головой Уёну, продолжил: — Я пытался сказать вождю, что Уёну никак нельзя вытравливать ребёнка, потому что там не человеческий детёныш, а волчонок, оборотень. Что боги возненавидят племя за то, что погубили дитя Белого волка, Воина Ночи. Но вождь как с ума сошёл: он безумно хочет видеть своего сына за племенной знатью. А этот тупой Шиён никогда не согласится на чужую кровь в своей семье. Тем более – волчью. А гнев Луны вождь обещал загладить жертвами. Ублажить её, убив в её честь ... — Чан кинул хмурый взгляд на Нини, и Уён прикрыл ушки омеги, но тот резко вывернулся из его рук. — Кого? — испуганно спросил мальчик. — Кого они хотят убить? — Вас всех. Всю семью Уёна — ту, которая, как считает вождь, похитила его сына, драгоценного омегу. Похитила и отдала в лапы волку. Нини в ужасе осел на пол, чуть не потеряв сознание. Уён подхватил его и крепче прижал к себе. — Я говорил, я рассказал им всё, — торопливо, захлёбываясь в своих чувствах, заговорил он. — Я сказал, чтобы они не смели. Что я не дам! Что не позволю! Что умру вместе с ними всеми... Но мой... — Он остановился и тряхнул головой, на губах его появилась горькая презрительная улыбка. — Какой он отец? Вождь сказал, что меня не отпустят. Что свяжут, если буду противиться. Что это решено: я буду отдан этому злобному зверю, который своего первого омегу мучает ночами так, что его крики пол-лагеря слышит! И дитя... Мой маленький... Он сказал, что он обречён и это не обсуждается... Сан снова не выдержал. С гневным рыком он дёрнулся к Уёну. Всё внутри у него выдиралось и умоляло его разорвать палатку, кинуться крушить и ломать всё, что попадётся, — и добраться, дотянуться пастью до горла того, кто так мучил его омегу, кто требовал от его омеги уничтожить волчонка, которого Сан... Сан уже так любил его! Волк боднул Нини головой, отпихивая от Уёна, и накрыл тут же покорно лёгшего под него омегу собой. Подвывая, подрыкивая, он начал с хрипом лизать Уёну лицо и шею, еле удерживаясь от того, чтобы не впиться волчьими своими клыками в эту шею, чтобы поставить и волчью метку. Но этого нельзя было делать, никак нельзя: тонкая и нежная шея Уёна всё же была совсем не волчьей холкой перевёртыша-омеги, куда кусал волк, метя свою избранную пару. Однако его клыки всё же несколько раз проехались по манящей коже, и алые капельки крови, которые выступили на ней, как ни странно, успокоили волка — слизанные с хриплым рычанием. Омега был его, его! Чистый, пахнущий и внутри и снаружи своим альфой, он был рядом, он был под ним, оберегаемый, обретший, наконец, защиту своего альфы. Уён постанывал робко и жалобно — но не отталкивал. Напротив, вцепившись пальцами в шерсть Сана, он начал сладко шептать его имя... И глядя на его прикрытые в неге глаза, Сан понял, что никогда больше не сможет расстаться с этим омегой. Нет, нет, он заберёт его, он никому его не отдаст! — Для этого я тебя и позвал, — услышал он, как сквозь марево тумана, раздражённый голос Чана. — Отойди, омежка, с твоим братишкой всё хорошо, он не против, видишь? Кровь? Она их скрепляет. Как и любая кровь, она сделает их союз прочным. Когда я возьму тебя замуж, мы тоже скрепим наш обет кровью. И на брачном ложе, прежде чем взять тебя, я тоже выпью твоей крови, ставя тебе метку. Ох ты ж... Больно же! Глупый омега! Можно подумать, мне это ну.. Ага, ну-ну... Только попробуй ещё раз... Ну-ну... Посмотрим. Сан слушал голос шамана — но не понимал и половины его слов. Так же, как, видимо, Уён, который отчаянно, истово начал тереться лицом о его шерсть, сжимать его лапу, а потом... приподнял бёдра, стараясь притереться к его брюху своим... пахом. Сан оторвался от сладострастного вылизывания его шеи, проморгался и изумлённо замер, пытаясь понять, что делает омега. Но его постанывания и движения под Саном не оставляли сомнений: Уён хотел... просил, чтобы Сан его... прямо здесь и сейчас... — Я скучал... Сан... мой Санни... Я твой... — уловил волк едва слышный шёпот своего омеги. Кажется, Уён и сам не понимал, что делает, потому что явно был не в себе. А вот Сан, как только понял, что происходит, тут же стыдливо попытался скрыть даже от самого себя свои мысли. По понятным причинам. Он кинул острый взгляд на Чана, но тот, кажется, был занят каким-то непонятным спором с Нини, который драчливым петушком наскакивал на шамана, загнав того к заднику палатки и чуть ли не с кулаками кидаясь на парня, который был в полтора раза мощнее его самого. На лице у Чана была разлита благодушная усмешка, он отвечал ворчащему омежке что-то коротко и негромко, парень явно дразнил расходившегося Нини, розового от возбуждения и так и норовящего дотянуться и ткнуть или стукнуть старшего. И сразу было понятно: им очень весело вместе. И, кажется, Чану нет никакого дела до опасной возни в центре палатки. Ключевое слово — кажется. "Волк, — вдруг очень чётко отозвались, врезалось в его сознание, как это бывало, когда он говорил со своими, — уйми своего омегу! У него жажда, ты же видишь! А ты только делаешь её сильней! Я больше не могу отвлекать этого несмышлёныша от того, что вы там делаете. Он меня сейчас бить будет! Так что быстро успокой своего омегу!" "Как? — почти простонал в ответ Сан, у которого уже не было сил удивляться хоть чему-то. — Как, если он... он такой... Я... Я его прямо сейчас..." Сан начал теряться, так как почувствовал, что волк внутри яростно теснит в нём человека, желая немедленно удовлетворить своего омегу, который просто оглушал его запахом, лишая последних сил для сопротивления. — Слушай, Нини, — прозвучал откуда-то издали напряжённый и почти испуганный голос Чана, — хочешь, покажу огромную алую звезду? Рядом с Луной на лунной поляне среди росы? Хочешь? Ну, вот видишь, а ты драться сразу... Пойдём.. Нет, нет, всё в порядке с твоим братом, сейчас наш волк его успокоит и всё будет хорошо. Пойдём, пойдём... "У тебя очень мало времени! — Голос в голове прорывает туман сталью. — Сюда никто не посмеет войти, но вы должны делать все тихо! Ему нельзя отказывать, иначе он спать не будет. А он и так мучился столько без тебя... Но будь осторожнее, удерживай его, он не в се.." "Да вали ты уже скорей!" — взмолился Сан, начиная обращение, потому что чувствовал, что сейчас Уён трахнет его прямо волком. "Неблагодарный сын горного барана!" — напутственно прозвучало в ответ. К счастью для Чана, Сан этих слов не понял: он видел только Уёна, его сияющие восхищением глаза, его горячие алые губы, которые он жадно облизывал, его пальцы, почти разрывавшие тряпье, в которое его здесь одели. Его нежное тело, сводящее с ума в Сане и волка, и человека...