22.
22 января 2022 г., 17:44
Сан снова услышал зов. Он уже начал засыпать, когда что-то настойчиво толкнулось в его душу тревогой: "Сан! Срочно! Ручей под Синим пригорком!"
Сан понимал, что это зовёт его Чан, поэтому он мгновенно поднялся, выпрыгнул в открытое окно, скинул штаны, в которых лёг спать, обернулся — и побежал, понёсся, полетел на зов.
Его бой с Чхон Шиёном, огромным, обладающим медвежьей, дикой статью альфой с изуродованным страшным шрамом от середины правой щеки наискось до челюсти лицом и абсолютно чёрными глазами, которые, казалось, были наполнены постоянной чёрной злобой, должен был состояться завтра на рассвете.
Впервые Сан увидел его три дня назад, когда пришёл к степнякам требовать своего омегу по обычаям племени. Он до сих пор со злобным рычанием вспоминал тот день. Никогда до этого он не дышал таким густым запахом ненависти, уважения и страха. Отрава, если честно. Он шёл сквозь ряды воинов племени, одетых в те же странные, на тряпьё похожие тёмные одежды с тяжёлыми шкурами на плечах: часто медвежьих или сшитых в единый плащ лисьих. А у огромного, как буйвол, воина за спиной вождя с одного плеча небрежно свисал прекрасно сделанный плащ из серебристо-серого волка. Как позже выяснилось, это и был Чхон Шиён.
Вождь был вполне себе приятным внешне альфой, от которого Уён унаследовал твёрдый подбородок и хитрый прищур красивых глаз.
Разговор был коротким. Сан пришёл в человеческом обличье, естественно, сказал, что требует себе омегу Уёна в мужья для обета перед Луной. Толмач, что стоял, почтительно склонившись к плечу вождя, перевёл, и вождь что-то коротко рыкнул ему.
— Но у него уже есть альфа, кому он обещан, — перевёл тот, с огромным любопытством осматривая Сана.
Любопытство было понятно: Сан резко отличался от толпы альф, которые сейчас окружали его, скаля зубы и грозно вращая на него глазами. Чондэ и Нини одели Сана в лучшие одежды, что принесли им односельчане, которые всё тащили и тащили к дому старшего омеги дары, умоляя отдать их прекрасному Белому страннику за то, что тот вместе с чудесным Уёном спас их деревню. На Сане были светлые штаны, сшитые Чондэ именно к сватовству и познавшие слёзы бедного омеги, который разрывался между желанием вызволить любимого приёмного сына и стремлением сохранить Сана от смерти, на которую, как думал Чондэ, тот обречён, если пойдёт один в стан ужасных степняков. Мощный торс Сана, покрытый уже почти зажившими шрамами, укрывала тёплая, вызывающе белоснежная, расшитая алыми нитками рубаха, ловко перехваченная чёрной перевязью затейливых ремней из телячьей кожи, которые сделал для него Доён, оказавшийся настоящим мастером кожаных изделий. С плеч у волка свешивался богатый плащ из шкуры горного барса, преподнесенный ему от всей деревни, серебристые снурки, затейливо перевивая плечо, были небрежно повязаны на груди. А на ногах альфы были великолепные чёрные сапоги мягкой кожи, которые принёс ему сам староста деревни, лично, поклонившись чуть не до земли за то, что тот спас от смерти его сына-омегу (того, как понял Сан, кого насиловал кочевник, а потом хотел убить). Сапоги сидели легко и плотно и не ощущались, согревая, но не тревожа ноги.
Когда Сан в таком виде прошёл по деревне, направляясь к реке в стан кочевников, он и увидел, и почуял, как многие омеги восхитились им до телесной слабости. Но Сану нужен был только один — тот, кто смотрел на него из-за правого плеча вождя своими невозможными огромными глазами, с тревожным восторгом скользя взглядом по его телу и молчаливо умоляя сделать всё правильно и остаться живым — чтобы смог обнять его, прижать к себе и забрать домой.
И Сан ради него держался. Гордо прошёл он сквозь строй злобно урчащих альф, как лебедь меж воронов. Смело, но почтительно отвечал он вождю, что готов драться и доказать отцу, что достоин его сына. Толмач перевёл, и вождь разразился какой-то рычащей и свистящей речью, вызвавшей у воинов вокруг просто бурю восторга, смеха и жестоких криков. Уён от них ужасно побледнел, и Сан, смотревший только на него, невольно сжал кулаки, останавливая себя, чтоб не броситься к нему в желании поддержать: эти звериные вопли пугали его беременного омегу, и волк внутри требовал схватить и спрятать его за спину, а потом порвать, затыкая, эти рычащие глотки. Сан не сделал ни того, ни другого. С гордо поднятой головой смотрел он прямо на рычащего вождя, и ни один мускул не дрогнул на его холодном лице.
Наконец, вождь высказался, и толмач, чуть подумав, коротко перевёл:
— Смотри, оборотень, знаешь ли ты, что драться надо будет вот в таком виде, как ты явился сейчас пред нами? Никаких волчьих когтей, никаких зубов и непробиваемой шкуры. Всё должно быть по воинской чести. И полотно это белое сверху надо будет снять, обнажить грудь солнцу и дать доступ к сердцу — ради чистоты намерений и чести племени! Готов ли ты, волк, сражаться на таких условиях с лучшим из наших воинов, благороднейшим и сильнейшим Чхон Шиёном – честно не применяя свои звериные силы и полагаясь лишь на силу человека в себе?
— Готов, — коротко ответил Сан.
Толмач с сомнением посмотрел на него и чуть тише добавил:
— А ты, волк, хоть видел его? Посмотри за левое плечо вождя — это он, Шиён. Ты точно хочешь драться с ним и проиграть с позором на глазах... ммм... омеги Чон Уёна?
— Я хочу победить его на этих условиях, — снова коротко кивнул Сан.
Толмач посмотрел на него с явной презрительной усмешкой.
— Жертва, — кинул он и склонился к плечу вождя, что-то говоря.
Глаза того загорелись хищным огнём, и он усмехнулся — страшно, нехорошо, а потом несколько раз что-то отрывисто хрипнул на своём языке.
— Бой будет через три дня, на Синем холме, за рекой. Приходи туда на рассвете. И возьми с собой брата или папу. Или любого омегу из своих.
Это было неожиданно, поэтому Сан нахмурился и резко спросил:
— Это ещё зачем?
Он посмотрел на Уёна, но по растерянному и испуганному взгляду того понял, что и он не понимает, что происходит. Сан быстро поискал глазами Чана, который рассказывал ему об обряде сватовства и обычаях вызова на бой, но шамана нигде не было видно.
— Он станет нашим даром богам, если ты посмеешь нарушить данное тобой слово и попробуешь применить волчьи силы, — между тем, даже не спрашивая вождя, ответил толмач как о чём-то само собой разумеющемся.
— У меня нет в этой деревне ни отца, ни папы, ни брата, — упрямо мотнул головой Сан. — И никого не знаю я так близко, чтобы попросить стать вашим заложником.
— А ты попроси одного из сладеньких омежек семьи, которая похитила нашего благородного Уёна! — с искренней злобой и торжеством ответил толмач.
Потом он что-то сказал на своём языке вождю, и тот расхохотался и стал говорить что-то рыкливое, злобное, отчего вся толпа степняков как на дыбы поднялась, ощетинилась взметнувшимися к небу копьями и мечами.
Сан снова поймал взгляд Уёна: он был полон слёз, губы омеги дрожали, и он умоляюще вдруг несколько раз покачал головой. Он запрещал. Он требовал, чтобы Сан отказался от него, но не трогал никого из его семьи. Сан нахмурился. Он не собирался нарушать правила.
— Если правила не будут нарушены, — прорычал он, перекрывая силой волчьего рыка толпу, тут же изумлённо притихшую, – если в бою с вашим альфой я останусь человеком, омега будет отпущён целым и невредимым?
Вождь, которому толмач торопливо перевёл вопрос Сана, кивнул и злобно усмехнулся.
— Если я проиграю и умру, клянётся ли могучий вождь отпустить омегу-заложника живым и невредимым в деревню и никаким образом не навредить ни ему, ни деревне? — снова рыкнул Сан.
И снова получил утвердительный кивок и насмешку в хитрых глазах.
— Ты будешь на Синем холме отстаивать своё право на этого омегу?
— На рассвете через три дня я там буду.
***
И вот теперь, накануне боя, Чан, пропавший на эти три дня и ничем никак себя не проявлявший, вдруг позвал его. Значит, случилось что-то и впрямь серьёзное. И Сан летел птицей, не замечая кустов, через которые перепрыгивал, рытвин, которые промахивал между лап. Он был уверен, что спешит на помощь Уёну, который две ночи плакал в его снах, умоляя волка спасти его, и размазывал по лицу кровь, покрывающую его тонкие дрожащие пальцы. А Сан не мог подойти, он рвался, делал сотни шагов — но не приближался ни на шаг, толкаясь и толкаясь грудью в какую-то упругую, звенящую тетивой лука преграду. Сан кричал имя омеги, протягивал к нему руки, но не слышал своего голоса, упираясь жаждущим слухом в немую тишь. И лишь тонкий, такой безумно жалобный и нежный плач-зов своего омеги, мучил, язвил его. И он просыпался, задыхаясь от боли. Поэтому в эту, третью, ночь, он и не стремился заснуть, понимая, что сон снова измучает его. Так что он был даже втайне рад зову юного шамана. Он подбежал к небольшой, укрытой первым снегом площадке у незамерзающего ручья и замер в кустах, прислушиваясь и принюхиваясь. Какой-то тревожный запах чего-то странного, острого он расчуял, хотя тот и был едва заметным, но потом к ручью выступила фигура в тёмном плаще и тихо произнесла: — Сан... Сан... И Сан вышел, узнав голос Чана. Шаман медленно скинул с головы капюшон и поднял лицо, поставив его под лунный свет. И Сан невольно попятился, зарычав. На него смотрели совершенно белые глаза, без зрачков, как будто залитые мутной молочной пеленой под чёрным изгибом длинных ресниц. Сан оскалился и стал отходить, потому что Чан сделал два шага вперёд, его руки медленно поднялись, как будто он хотел положить их на голову волку. А волк внутри Сана в ужасе завыл, давая команду: бежать! немедленно бежать, спасаясь! Но беда была в том, что бежать у Сана теперь не получалось: он не мог больше взгляда оторвать от страшных мёртвых глаз Чана. Он мог только, жалко скуля, тянуть своё ставшее вмиг тяжёлым и слабым тело назад — почти усилием воли, потому что лапы ему отказывали. — Смерти нет тебе, волк! — Чан почти не открывал рта, его губы почти не шевелились, но голос прозвучал громко, сильно, звонко, отдаваясь отчаянным эхом о каменистый склон холма. — Но только тебе. Смерть по-прежнему рядом с тобой. И все в опасности — от тебя. — Голос Чана нарастал в силе, он стал певучим, завораживал, окутывал туманом разум, подчинял, заставлял вслушиваться, всматриваться, внюхиваться в каждое выпеваемое шаманом слово. — Сильный! Сильный! Но слабый в сердце росток... Выбирай! О, какой выбор! Волк! Вижу! Вижу... Духом победишь. Гневом проиграешь. Жертву отдал свою — боги приняли её. Но нельзя, чтобы... Берегись! Берегись! — вдруг крикнул шаман, его лицо мгновенно исказилось гневом, стало страшным в ярости своей: густые чёрные брови сошлись на переносье, зубы оскалились, обнажаясь, — и блеснули под Луной острым лезвием на их месте недлинные клыки! Белая муть в глазах пошла волнами, и среди этой мути появились чёрные крапины. Это было так страшно, что Сан, дёрнувшийся было от резкого вскрика, хрипло рыкнул, замирая, — и тут же острая боль прошила его переднюю лапу, у грудины, и словно в повторяющемся страшном сне он увидел, как задрожало у него перед глазами красное оперение стрелы, и снова встал в памяти образ молодого лучника, его яркая, белозубая и такая откровенно издевательская улыбка — как тогда, во дворе дома Чондэ, когда он едва не убил волка. Воспоминание мелькнуло мгновенной вспышкой, а в следующее мгновение он уже в ужасе прижал уши к голове и приник к земле, пытаясь уйти, спрятаться в ней от дикого, казалось, всё вокруг сотрясающего рёва! Это ревел Чан, который стоял перед ним, развернувшись к нему спиной, с распахнутыми руками, заслоняя его от неведомой угрозы, и яростно выл диким раненым зверем: — Отступники! Отступники! Как посмели! Проклинаю! Я проклинаю вас! Посмевшие нарушить обряд Луны! Порвавшие нить! Чёрной смерти вам! Чёрной позорной смерти тебе, Чон Гону, отступник! Отступник!
