Сердце волка (18+)

Всё смешалось в голове Сана. Его пугал, до дикой внутренней дрожи пугал такой Чан — белоглазый, с зычным, покрывавшим весь лес голосом, с острыми клыками, приподнимавшими алые, будто жертвенной кровью покрытые губы... Как? Как может быть таким — человек? Да, конечно, Сан слышал и не раз всякие были-небылицы о шаманах кочевников. Но там в основном говорилось о том, как точны они в своих предсказаниях, как хорошо знают травы и снадобья, вылечивая самые сложные раны, останавливаясь и излечивая боли и хвори, давая кочевым омегам возможность рожать сильных детей, несмотря на брань и побои супругов и любовников. Да, говорилось, что используют они в своих обрядах кровь не только простых животных, но и кровь собственных девственных омег в трудное время, а также кровь и кишки волков-оборотней, опаивая их чем-то, чтобы не противились, и взрезая им горло прямо на жертвенном камне... Много чего слышал Сан и всегда считал это жуткой сказкой, скорее небылью. Как и шёпотом передававшиеся сказы о том, что шаманами становятся нелюди и нежить, что владеют они могучими силами чародейства, насылают страшные мороки и мучительные недуги своим врагам ... Но в жизни, защищая свою стаю и свое племя, ни разу не встретил Сан ни одного такого вот жуткого шамана, чтобы мог противостоять крепким, сильным лапам, острым зубам и мощному удару железных когтей. И горели, и гибли шаманы так же, как и все в их племени. Один лишь раз что-то странное ощутил Сан. Лишь один шаман вызвал у него смутное впечатление, что прикоснулся он к чему-то неведомому и странному. То был пленённый ими в последней кровавой битве-мести мальчишка-омега. Он был одним из тех, кого пощадил Сонхва и взял трофеем в стаю. И был этот юнец как не от мира сего, и шёл о нем шёпот сразу, что он и сын шамана, и сам почти настоящий шаман. Сан не запомнил, как его звали, хотя помнил, отлично помнил тот проклятый день, когда волки разобрали с Широкой поляны всех омег-кочевников. Рычали, зло сверкали глазами на жмущихся и прячущихся друг за друга тонконогих мальчишек и нескольких юношей постарше, тоже безумно напуганных, но старавшихся держаться. Верили тогда, говорили друг другу грубо и зло, что берут себе наложников, чтобы тешить ноющие, налитые силой и желанием тела с юными любовниками. Никто, кроме может, Юнхо, который уже тогда не сводил глаз с высокого своего омеги, — никто и не думал о семье, о браке с этими чумазыми, зареванными, перепуганными человеческими омегами, чьи запахи были резковатыми и слишком сильными для тонкого волчьего обоняния. А потом... почти все они стали как чумные от этих омег: влюбились, покорились им и своему желанию быть с ними, стали защищать их от Сана. Один Юнхо чего стоил. И долго-долго не мог простить этот день Сан своей стае. Долго — пока не влюбился сам. До боли, до зубовного скрежета, до стонов и криков – влюбился в омегу-кочевника... Как жестоко шутит порой Алая нить Судьбы. Как бессердечно-прекрасна в своих капризах порой мати Луна. Так вот, в тот день этого юношу — хрупкого, особняком стоявшего среди жмущихся друг к другу омег, с ужасом ждущих своей участи — забрал себе Чонхо. Чонхо, который не собирался никого себе брать, считая, что слишком стар для таких молодых омежек. Да и саму идею не совсем одобрял, говоря, что беззащитные омеги, отданные в полное владение волкам, могут пробудить в них звериные, худшие черты. Сонхва выслушал его хмуро, тяжело вздохнул, признавая такую возможность, но решения своего не поменял. Чонхо, самый спокойный, самый сильный (мог переломить яблоко одной рукой и разбить тыкву) и самый добродушный волк стаи, одинокий, но не потерявший тёплой человечности. Он был разведчиком стаи и промышлял лекарским делом. Разумный, не по годам мудрый и очень-очень непростой. Сан был уверен, что уж он-то точно не поведётся на ненавистных омег. Выхаживая невдалеке волком, исходя ненавистью и злобой, Сан заметил этого отрешенно стоящего омегу, которому как будто и дела не было до того, что происходило вокруг, и тогда волк подумал, что хочет убить именно его. Он был ближе всех, он был беззащитным... И парень, кажется, это почувствовал, потому что поднял на Сана свои глаза — невозможно прекрасные глаза. Синие. По крайней мере, Сану показалось, что они были именно синими. И была в них боль, была в них решимость, было в них... недоумение? Они встретились взглядами лишь на короткое время, но Сан вдруг совершенно чётко понял, что не будет убивать его. Именно этого — не будет. А омега вдруг отвернулся от него и сделал несколько шагов к группе старших альф, которые пришли лишь посмотреть на выбор молодняка. Среди них и стоял Чонхо. Сам, отделяясь от своих, мальчишка-омега вышел вперёд и уставился на этих альф. И на глазах всей стаи вышел к нему Чонхо. Молча, светясь от какой-то странной внутренней силы и ... радости — радости, что его выбрали, что его позвали. Да, да, Сан тогда вдруг очень чётко осознал, что мальчишка позвал Чонхо. И тот не смог ему противиться. Он подошёл к омеге и в знак того, что забирает этого щенка себе, положил ему одну руку на плечо — обещая опору, а другую на голову — беря под свою опеку и на свою ответственность. И юноша покорно склонился под тяжёлой рукой Чонхо. Альфа увёл его за собой, и тот лишь раз обернулся, ища кого-то взглядом. Столкнувшись глазами с Саном, который с ненавистью и страхом следил за этим действом, мальчишка торжествующе улыбнулся. Улыбка осветила его лицо, сделала его невероятно красивым. Она не была злой — она была именно победительной: как будто он только что что-то доказал Сану. Именно это лицо сейчас стояло перед глазами Сана, когда он пытался рассмотреть под тьмой капюшона склонившегося над ним Чана. И лишь через какое-то время он осознал, что шаман зовёт его, выкликая его имя с отчаянием, как будто духа вызывает. А ещё он внезапно ощутил жуткий холод и осознал: он больше не в волчьем обличье, он совершенно голым лежит на заснеженных камнях у ручья и пытается вспомнить как это — дышать. Как будто вынырнув из холодного плена проруби, он тяжело и быстро задышал, пытаясь подняться, и упёрся взглядом в торчащую в плече стрелу, а громкий голос отдал чёткий приказ: — Стой! Не двигайся, Сан! Не шевелись! Стой! И он замер, лишь непослушное тело подрагивало от холода, да душа трепетала от истового ужаса перед тёмной фигурой, склонившейся над ним. Однако он уже понял: Чан не причинит вреда, он хочет помочь. С трепетом заглянул Сан в лицо шамана, наконец-то вынырнувшее из тьмы одеяния, и, к своему невероятному облегчению, увидел, что глаза у Чана стали вполне нормальными, жуткая белая пелена исчезла, как и клыки. "Показалось?" — мелькнуло в голове. — Чан, — хрипло сказал он, — Чан, что это... было? — Эти твари посмели прервать обряд предсказания перед боем, – сквозь зубы процедил Чан, возясь со своим одеянием, вернее, с нательной сумой, которая оказалась под чёрным плащом. — Предсказание? — снова с трудом сглотнув, перепросил Сан. — Да, да, что тут неясно? Чан злился и торопился, ему явно было не до любопытства или удивления Сана. А того вело: плечо наливалось болью, тело охватывала всё более сильная дрожь, а в голове звенело навязчивое: "Бой... Завтра бой... Как я завтра? Уён... Ённи.. малыш... Наш волчонок... Что же делать?" Чан внезапно резко выхватил длинную полосу какой-то ткани из сумки, ловко скрутил её в несколько раз и омочил, развернувшись, в ручье, а потом из деревянного бутыля, который выложил чуть раньше, густо намазал на тряпицу что-то духовитое, резко пахнущее чем-то кислым и неприятным . Сан даже не мог уловить все движения Чана —такими точными они были. Внезапно лицо Чана оказалось близко, и он тихо спросил: — Ты готов? — А? — лишь успел спросить Сан, который, очевидно, снова пропустил что-то сказанное ему шаманом. Брови Чана сошлись на переносице, он злобно что-то пробормотал, а потом ухватил стрелу у тела и за оперенье и осторожно, но сильно потянул. Вой Сана огласил Предгорье болью и гневом. На самом деле вытянул стрелу Чан умело, боль была короткой, и Сан скорее взвыл от неожиданности и удивления. Чан быстро приложил к открывшейся и сразу начавшей истекать чёрной кровью ране тряпицу. И тут же плечо продёрнуло огнём, обожгло повреждённую кожу так, что Сан зажмурился и вцепился себе в губы зубами, чтобы не закричать от боли. — Держи, — повелительно приказал Чан. — Крепко держи, надо остановить кровь. Но руки у Сана тряслись, и он всё никак не мог приладиться удерживать тряпицу ровно. Тогда Чан, быстро оглядев его, скинул с плеч свой плащ, оставаясь лишь в каком-то лёгком, в один слой перетягивающем его тело тряпье, и накинул плащ на волка. — Спасибо, — одними губами показал Сан и даже глаза прикрыл на мгновение, ныряя в тепло плаща всем своим измученным телом. Он плохо помнил дорогу до дома Чондэ. Помнил лишь, что Чан постоянно что-то насвистывал, при этом лицо его было отнюдь не беззаботным: он постоянно как будто поругивался на своём шипящем и свистящем языке — и почти не переставал свистеть. И никто им на пути не встретился, и даже в деревне они прошли по совершенно пустой улице — прямо к порогу дома Чондэ.