Сердце волка (18+)

— Что теперь будет? — тихо спросил Чондэ. — Как ему драться? Он ведь будет без оружия. Это верная гибель. Сан угрюмо молчал. Плечо зверски ныло. Чан вместе с Чондэ и постоянно бледнеющими Нини и Доёном обработали и постарались вымыть из раны отраву — снадобье, которое препятствовало обращению Сана в волка, но оно уже проникло в кровь, так что сколько ни пытался — обратиться и ускорить заживление Сан не мог. Чан, однако, сказал, что та мазь, которую он дал волку с первой повязкой, поможет, и уже завтра способность вернётся. Сан не собирался использовать её, особенно в бою, но всё же эти слова немного приободрили его: всё-таки внутренний волк, когда был рядом, ощущался, поддерживал его. А сейчас внутри всё было пусто и туманно, очень тоскливо. Чан, вздохнув виновато, признался Чондэ, что именно он создал зелье против обращения по одной из имеющихся у него древних книг и передал вождю. Прямо в руки. И что прежние отвары, которые не давали Сану обращаться — это то же самое средство, но разведённое в целебном отваре. Он сделал это до знакомства с Уёном и его трогательного рассказа о своём волке, о своей любви к нему и о том, что ребёнок Уёна вовсе не дитя насилия, как сказали Чану, уговаривая его вытравить малыша из утробы сына вождя, хотя шаман был резко против таких страшных деяний. Уён с такой нежностью и тоской рассказывал Чану о своей счастливой жизни в пещере с прекрасным белым волком, был так искренне откровенен, что Чан ему безоговорочно поверил и полностью встал на сторону несчастного омеги, который пытался, рискуя собой и своим ребёнком, спасти своего любимого и свою семью, свою деревню. И Сан, слушая шамана, немного потерялся в своих ощущениях: то ли ему хотелось избить Чана за то, что тот чуть не погубил его и его внутреннего волка, препятствуя его выздоровлению, то ли наоборот — смущённо поблагодарить за то, что таким нежным покрывалом было обёрнуто сердце Сана после рассказа Чана о его разговорах с Уёном. Он искоса глянул на Чондэ и понял, что старший омега испытывает где-то примерно такие же чувства. Только в его взгляде на деловито копающегося в своих травах и снадобьях Чана (всё это он быстро отобрал из запасов самого Чондэ, а что-то достал из своей, видимо, бездонной сумки) — сквозило также неудержимое и отчаянное беспокойство. Особенно, когда рядом с Чаном оказывался Нини. Нет, сам шаман почти не обращал внимания на омежку, вёл себя вполне прилично, у него было, чем заняться, и он лишь пару раз остановил на юном красавчике взгляд своих тёмных глубоких глаз. А вот Нини... Он краснел и бледнел рядом с шаманом. Говорил как-то странно-робко. Смотрел испуганно и в то же время... в то же время... Этот взгляд не напрасно беспокоил Чондэ. Даже Сану сквозь марево ноющей боли и дурноты от остро пахнущих лекарств было видно: Нини крайне неравнодушен к юному шаману. И да, Сан понимал Чондэ. Ему тоже периодически хотелось вытолкать Чана из дома, ухватить Нини и привязать к стулу — чтобы не суетился и не дёргался, так откровенно себя выдавая. А Чан лишь чуть мирно порыкивал на мальчонку, когда тот, например, неловко ему подал нить, которой шаман ушивал рану Сана, залив её каким-то крепко пахнущим раствором, после чего рука Сана на какое-то время перестала хоть что-то чувствовать. Однако на этот недовольный рык Нини только хлопнул пару раз своими богатыми ресничками — и Чан, хмыкнув, успокоился. Чондэ же, уловив это странное настроение довольства от шамана, болезненно прикусил губу и кинул тревожный взгляд на Сана. Они поняли друг друга без слов, но что они могли сделать? То, что омежка уже не принадлежал этому дому и своему папе, было слишком очевидно. Потом вернулся Руни, который привёл травника Гичоля. Тот притащил с собой целую сумку разных трав. С Чаном они посмотрели друг на друга крайне враждебно. Однако, когда травник придирчиво осмотрел обихоженную рану Сана, не мог не признать, что шаман позаботился о волке просто великолепно. — И если бы не завтрашняя драка, всё бы прошло за неделю и никаких последствий, кроме шрама, — подвёл итог Гичоль. — Но вот что ты будешь делать завтра, Белый странник... — Старик с сомнением покачал головой, а потом насупился и с опаской посмотрел на Чана. — Как же получилось, что его ранили? Чан тяжело вздохнул и рассказал. Это было древним и очень честным и прекрасным обычаем: перед боем за омегу получать предсказание, наставление и ободрение от шамана. Это должны были получить обе стороны. И шаман никогда не говорил, даже если видел, кто победит, кто проиграет, даже если одному из бойцов грозила смерть (хотя такого не должно было случаться: каждый боеспособный альфа у кочевья был на счету, так что бой играл лишь роль суда мати Луны, суда справедливости). Обряд же, проводимый с размахом, с настоящим "обращением" шамана к своей истинной сущности, должен был помочь воинам собраться перед битвой, преисполниться мужества и уверенности или — такое случалось реже, но было - понять, что омега не стоит риска, и отказаться от боя за него. Это воспринималось вполне нормально и не влекло никаких последствий ни для одной из сторон. Ведь нити судьбы — штука коварная. И воин был вправе, выслушав шамана, решить, что выбрал случайно не ту, что ему предназначалась. Потому что никто из шаманов — даже благородные сыны Горного Барса, к которым относился Чан и которые были самыми уважаемыми и желанными в каждом племени кочевья по обе стороны Синего Ската — даже они не могут предугадать и совершенно точно истолковать все их хитросплетения. Ведь чаще всего шаман видит лишь какую-то часть будущего, которая является столь малой, что без целой картины может быть истолкована ими неправильно. И сыновьям Горного Барса приходится учиться с детства у старшего наставника именно выдержке: нельзя кидаться такими предсказаниями, такие видения крайне опасны. Луна — создательница сущего — иногда своенравно играет духом истинности шамана. И показывает ему то, с чем он не в силах справиться. — Так случилось со мной, — тихо сказал Чан и кинул долгий взгляд на Нини, притаившегося у ног папы, который ласково гладил омежку по густым чёрным волосам. — Я увидел своего предназначенного... мёртвым. Это вырвало и растоптало мне сердце. Потому что именно из-за меня как будто и был он убит. Именно моё племя топтало и насиловало его землю. И я в ужасе бежал из своего племени, бросил брата и малыша-племянника. Бежал от своей судьбы, надеясь, что, если я убегу достаточно далеко, жестокая судьба не настигнет моего суженого. Примыкал то к одному племени, то к другому... Перешёл через Синий скат, в надежде, что уж здесь-то точно меня не найдёт мой Луной обещанный... — Чан снова долгим взглядом посмотрел на Нини, который сидел алый от смущения, уткнувшись в колени папы. Чондэ же медленно переводил взгляд с него на Чана и обратно, начиная, видимо, понимать, что происходит. — Нини, — прошептал он, бледнея и берясь за грудь. — Мой Нини умрёт? — Нет, — твёрдо ответил Чан и выставил руку в успокаивающем жесте, — нет, аджосси. Это было ложное видение. Я видел его глазами Сана, которому от яда примерещился ваш сын в объятиях Жнеца, когда он сражался с нашими воинами. Мы уже выяснили это, так что не бойтесь! Ваш сын... — ...твой предназначенный, — тихо закончил за него Чондэ. — Да, — ответил Чан и прямо посмотрел в глаза старшего омеги, полные слёз. — Да. И я приду за ним. Но не сейчас. Он тяжело вздохнул и посмотрел на Сана, который, утомлённый и расслабленный из-за смеси отваров, что в него залили, тихо улыбался, чувствуя себя очень странно и легко. Рука не болела. Спина, которая в человеческом обличье у него была чуть повреждена (переоценил он свои силы и слишком рано вышел колоть дрова на двор Чондэ), блаженно молчала. Ему было хорошо. И притихшие люди, что собрались вокруг его постели и сейчас переговаривались, создавали вокруг него приятную и уютную обстановку. Хотя говорили они о серьёзных и даже печальных вещах. — Обряд предсказания считается в этом племени священным. Я какое-то время не мог понять, чего они от меня хотят. Их старый шаман отпустил этот мир раньше, чем я пришёл к ним. Так что я долго пытался разобраться во всех их обычаях и обрядах, не понимая, что я должен им сказать. Ведь почти никогда Луна не показывала мне сам бой. Если мне удаётся войти в её Тихую обитель и получить от неё Нить — ту, что помогает открыть истинное зрение — она лишь рассказывает о самих бойцах. Об их страхах и печалях. А также я вижу, кто из них за что будет драться в том бою. И далеко не всегда это спорный омега, — с тяжёлым вздохом сказал Чан. — Вот, например, завтра Чхон Шиён выйдет, чтобы отомстить за своего брата, которого ты, Сан, загрыз при нападении на деревню. И Уён ему нужен, — тише добавил он, — лишь чтобы отомстить тебе же. И убивать тебя он не хочет — только унизить и растоптать, покалечить. Чтобы ты мог узнать... — Чан опустил голову и сказал совсем тихо: — ...как он поступит с твоим омегой. И ему наплевать даже на то, что Уён — сын вождя — столь велика его злоба и страшно желание мести. Громкий вскрик и горький плач стали ответом на эти страшные слова. Это Чондэ, слабо и жалобно всхлипывая, заплакал, уткнув лицо в свои руки, а рядом с ним на его плече тихо плакал Нини. Доён, который до этого тихо сидел за столом с кожаным плетением в руках, тоже зарыдал, упав головой на скрещённые руки, а Руни склонился над ним и дрожащим губами попытался успокоить брата. — Прошу вас, папа, не плачьте. Я никому не позволю причинить боль вашему сыну, — негромко, но очень отчётливо произнёс Сан. Чондэ поднял на него полные горьких слёз, изумлённые глаза, но потом лишь покачал головой: — Мой милый... Ты ранен! Как?! — А потом громко и отчаянно спросил он у Чана: — Как вышло, что ты не увидел этого? Не увидел того, кого привёл к нашему Сану?! Того, кто бесчестно ранил его?! — Простите, отец, — тихо ответил Чан. — Простите. Это моя вина. Я знал, что вождь давно не трепещет, как следовало бы, перед мати Луной. И то, что у него есть личный убийца, который уже использовался им для чёрных и страшных дел. Но я никак не думал, что они пойдут на такое страшное деяние, как срыв ритуала предсказания! Он в отчаянии — наш вождь. И не очень-то верит в своего лучшего воина. А точнее — видимо, страшно боится вашего волка. И не верит, что даже Шиён может его победить. И правильно делает, — тяжело вздохнув, добавил шаман, — с такими намерениями никто не побеждает в славной схватке за омегу. Никогда предутренняя Звезда Талим, освещающая путь любви в тенях подлунного мира, не озарит своим благословением того, чья душа столь жестока. Вот и трепещет вождь: потерять своего сына вот так, отдав его волку — ненавистному оборотню из жутких легенд о странных и страшных чудовищах, обитающих за Синим скатом... Он в ужасе. Но не только отцовская любовь — увы — правит им. Он бездетен. И сколько бы со своим травником он ни пытался — ни отвары, ни снадобья — ничто не помогало его многочисленным омегам забеременеть. И Уён так и остался его единственным сыном. Как ему не дорожить им? Ведь он — ценнее всех драгоценностей мира. И не только потому, что, отдав его достойному из племени, вождь укрепит свою власть. Нет, даже не это. Дитя, принесённое Уёном в этот мир, станет продолжением вождя, его надеждой на возрождение снова — его следом в этом мире. Следом, который не даст потеряться его душе после Жатвы и вернуться сюда вновь. Так что главное, что им движет, — страх. Он боится, что дитя волка проклято. Что его Уёну нужен ребёнок от человека. Только он поможет возродиться вождю. Чан обвёл тяжёлым взглядом своих притихших слушателей, каждый из которых чувствовал в этот момент тоску и безнадёжность, ведь увы, то, что говорил шаман, значило только одно: Сану не дадут победить. И увы, неважно, насколько хорош в бою будет волк. Чан вздохнул и продолжил: — Вот поэтому и спустил вождь на тебя Чон Гону. — Губы Чана странно дрогнули и на лице мелькнуло тоскливое выражение. — А Чон Гону — омега без чести, без совести, без сердца, без души. Чёрный злодей. Милый лицом и светлый улыбкой — он не знает жалости и нежности. Он хоть и омега, но это лишь делает его более безжалостным и злым, потому что никто никогда не смотрел на него с теплом. Все слишком его боялись, и это его вполне устраивает. Ни перед чем он не остановится, чтобы угодить вождю. Увы, из-за прерванного обряда я почти не помню ничего из того, что увидел, да и ты вряд ли запомнил мои слова, так как закрепления я не успел сделать, но в одном я уверен: завтра именно Чон Гону станет твоим главным соперником. — Но почему? — крикнул Руни, сжимая кулаки. — Это разве честно? Они нападут вдвоём? — Нет, нет, — медленно покачал головой Чан. — Перед всем племенем так подставлять себя вождь не будет. Но я видел чёрные нити — твоя судьба переплетена... — Он как-то замешкался и нерешительно продолжил: — ...с его судьбой и некоторыми ещё. Надо быть осторожным. Вы решили, кто пойдёт с Саном завтра в наш стан? — обратился он к омегам. — Я, — твёрдо сказал Чондэ. — Папа! — выкрикнули Чонин и Руни. — Это не обсуждается! — Оказывается голос Чондэ мог быть твёрже камня. — Я так решил. — Судьба, — тихо и печально вздохнул Чан. А потом, поколебавшись, добавил: — Прошу вас, отец: завтра будьте осторожны. И будьте всегда на виду, чтобы я мог видеть вас. Омега кивнул, а потом тихо спросил: — Почему ты называешь меня отцом, Чан? — Вы же отец Нини, — ничуть не колеблясь, ответил Чан, глядя ему прямо в глаза. — В этом случае... — Нет, нет, — перебил его Чондэ, немного краснея и сжимая руку смущённо потупившегося Чонина. — Почему отец, а не папа? — А разве всё это время вы не были для моего Обещанного отцом? Не вы ли защищали его? Поддерживали? Давали кров, пищу и помощь? Отец — это не просто название альфы. Это описание души, духа. Мы, сыны Горного Барса, всегда считали так. — Чан умолк, и Чондэ покачал головой, но промолчал. И тогда тот вопрос, который мучал по-прежнему всех, задал Доён: — А как же завтра будет наш Сан? — Из-за того, что был нарушен один из необходимых ритуалов, я имею право предпринять что-то в отношении того, чьё право на него было нарушено, — твёрдо сказал Чан. — Я дам отвар и мазь, покажу, как сделать тугую повязку. — Он перевёл взгляд на Сана. — Будет неприятно, но не больно. Вот только сил поубавится. — Я выдержу, — кивнул Сан. Его душа была наполнена странным умиротворением и покоем. Он был уверен сейчас, что выдержит всё достойно. У него была любовь Уёна, доверие Нини, доброта Чондэ. Это было его силой. Он был готов к бою. Так он считал. Кто же мог знать в тот момент, что он так сильно ошибается?