Сердце волка (18+)

Взгляд Сана заметался по рядам зрителей его боя, он не сразу сообразил, куда смотреть, но весёлый взгляд и хищную улыбку лучника нашёл быстро. Как и раньше, тот стоял над Чондэ. Старший омега тревожно и искательно смотрел на Сана, а смертельной опасности за своими плечами, очевидно, не замечал совсем. Это могло значить, что Гону уже убил Нини и пришёл сюда расправиться с уверенностью и спокойствием Сана. Или то, что он поймал и куда-то спрятал омежку, собираясь что-то сделать с ним потом. Сан попытался докричаться до Чана, но слышал лишь какие-то отдалённые всполохи чёрной, тревожной боли, а голос шамана умолк. Ещё хуже растерянному и всерьёз напуганному Сану стало, когда он увидел, что Уёна нет на том месте, где он сидел перед боем. Волк внутри, который до этого пребывал в каком-то мутном мареве, отравленный вчерашней стрелой, в этот момент приподнял тяжёлую голову и угрожающе, хотя и слабо, заворчал: "Омега и щенок... Они должны быть здесь, мы должны их видеть... Мы должны их найти". Сан и сам это знал, но также он знал, что не может покинуть круг, оставить бой: слишком многое было поставлено сейчас на него. То, что Шиён нападает, в этот раз он заметил вовремя и увернулся. Он не то чтобы отдохнул, но в его теле за эти короткие минуты передышки как будто налилось новым светом что-то уверенное и могучее. Надо заканчивать с этим человеком, надо скорее порезать его и бежать искать омегу, спасать Нини, оттаскивать Чондэ от Гону... У него много дел, хватит играть в эту дурацкую бесчестную игру. И альфу, который попёр на него быком, Сан остановил точным ударом под ребра с двух сторон, отскочил, чтобы, падая, его туша не увлекла волка за собой. Но Шиён не упал. Он хрипло рыкнул от боли, однако устоял, пошатываясь. Сан увернулся от резко выкинутого в его сторону кулака, схватил эту руку и дернув на себя и перехватив в предплечье, вывернул ее, а потом, не теряя и секунды, прыгнул, чтобы оказаться лицом к лицу со взвывшим от боли альфой, с двух сторон ударил его по ушам и сразу врезал изо всех сил по челюсти. Да, его рука горела диким пламенем и боль в боку не давала нормально дышать, но он собрал всего себя, вывернул наизнанку все свои тайники и вложил в последний свой удар – под грудину — всего себя. И Шиён грузно осел к его ногам, пытаясь вдохнуть и хрипя от страшной боли. Сан снова кинул взгляд на место Уёна: оно пустовало. Взгляд его мгновенно переместился на Чондэ, и как будто в замедлении он увидел, как кинжал, что был до этого угрожающе приподнят за плечом омеги, медленно опускается на его горло. Чондэ ощутимо вздрогнул и вытянулся, пытаясь уйти от холода железа, но Гону мягко, почти ласково приобнял его за плечи и вдавил лезвие. В уголке, под острием, показалась кровь. Чондэ прикусил губу: ему явно было очень больно. Никто этого не видел. Все были поглощены боем. Кочевники ревели, свистели, бушевали, требуя, видимо, чтобы их воин вставал, а тот лишь мучительно вращал красными глазами и рвал с груди ленты одежды, пытаясь продышаться. Сан до боли сжал губы и прямо посмотрел на Гону. Тот, видимо, ловил его взгляд, потому что на его лице тут же отразилось удовлетворение. Он оскалил зубы в широкой улыбке и небрежно кивнул на Шиёна. А потом двинул лезвие по шее Чондэ, заставив омегу болезненно прикрыть глаза. То, что именно Гону требует за жизнь Чондэ, было слишком очевидным. Сан должен проиграть. Поддаться, сдаться. "Уён... Смерти папы он не выдержит... Где ты, малыш... Хоть посмотреть на тебя напоследок...", — мелькнуло в голове. Но Уена не было. Зато зашевелился тяжёлой грудой у ног Чхон Шиён. Сан лишь чуть отступил. Он увидел, как медленно размахивается альфа, как его кулак движется к волку. Все, что он себе позволил, — чуть развернуться и принять удар не животом, а здоровым боком. Удар был не очень сильным, недостаточным, чтобы сбить Сана с ног. Он брезгливо сморщился и ударил Шиёна по лицу. — Вставай, мразь, — прошипел он. — Вставай. Он быстро прыгнул за противника и зажал его голову в тиски своих рук, склонился к налитому кровью лицу и проговорил: – Если ты, мразь, хоть пальцем тронешь моего омегу, я тебе кишки выпущу. И не в честном бою. Это сейчас я не могу, а волком мне ни меч для этого, ни нож не нужен будет. Поэтому что бы ни случилось, если омега пострадает, ты сдохнешь медленно и мучительно. Все внутренности свои перед смертью внимательно рассмотришь, мразь. Сказал — и отпустил. Шиён как будто только этого и ждал. Он не дал Сану отступить, схватил за плечо и руку, которую успел поймать, и резко рванул, перекидывая через себя. Удар спиной о землю был болезненным, и Сан не успел ещё прийти в себя, как Шиён припечатал его кулаком в грудь и, сдавив одной рукой волку раненое плечо, второй стал бить в лицо, с хрипом, рвано что-то выкрикивая и захлебываясь в крови и слюне. Сан быстро потерял сознание. Придя в себя, он услышал яростное рычание: Шиён что-то кричал дико и восторженно орущей толпе. Он хрипло выкрикивал свою очевидную радость от победы, а потом вытащил из беснующейся толпы толмача и потянул его к еле ворочающему глазами Сану. Не глядя на него, Шиён снова стал выкрикивать, видимо, требуя чтобы толмач переводил его слова его поверженному сопернику. И тот стал переводить. — Я не боюсь тебя и твоих угроз, волк! Это я стою на ногах, а ты валяешься подо мной в пыли и жрёшь грязь, проклятый оборотень. Никто здесь тебя не боится. А все, что тебе дорого, все, что ты так защищал, я уничтожу, так же растопчу, растерзаю, как сделал это с тобой! И меня не остановить ни тебе, ни кому-то ещё! За мной сила! И за брата своего я отомщу тем же! Ты лишишься всего! На моей стороне сила! На моей стороне Луна, покровительница сильных, и Алая звезда, предвестница Жатвы, что помогает лишь жестоким! А ты сдохнешь, оборотень! Но сначала те, кем ты так дорожишь, сдохнут у тебя на глазах! Тебе не остановить меня! Последние его слова Сан почти не слушал. Он смог приподняться, опираясь на когда-то здоровую руку, и его тут же повело, но он успел, смог каким-то чудом зацепиться за взгляд. Это был взгляд Чондэ. О, этот взгляд! Он сиял гневным заревом дикого пожара на бледном, как полотно, лице! Он мог бы мёртвых поднять из могил! Это был взгляд папы, посылающего любимого сына на смерть, но уверенного в том, что прав! Это был взгляд отца, приказывающего встать и, прорвавшись сквозь красную пелену, отдать свободу, честь, жизнь — все ради победы! Это был взгляд, полный праведного гнева: Чондэ требовал от Сана победы. Он понял, увы, понял, что Сан поддался, что он пытается спасти его, и это явно привело его в ярость. Он понимал, чем грозит поражение Сана его любимому сыну Уену и его нерожденному внуку, которому он втайне, обливаясь слезами, уже сшил три пеленочки. Сан застал его за этим, и он дрожащим голосом взял с альфы обещание, что тот сделает все, чтобы дитя увидело свет и было в нем не одиноко. И сейчас этот взгляд приказывал вспомнить эту клятву. Как и жестокие слова Шиёна, на страх или благородство которого глупый и наивный Сан понадеялся в отчаянии своём. Он не мог не встать. Он видел, как темнеет лицом лучник, как подрагивает его нож у горла самого доброго и любящего человека, которого Сан только знал. Как гаснет его широкая улыбка и сжимаются пальцы на рукоятке. Но он не мог не встать, потому что знал, что жизнь, купленная такой ценой, Чондэ не нужна. И больше никакие правила честного боя его не останавливали: он наконец-то понял, что здесь, на этой поляне, среди этих орущих стоголосое приветствие самой Жатве как единственному божеству людей, волчьи правила чести бесполезны. Он должен рвать и уничтожать. Как рвали и уничтожали его. Как собирался рвать и уничтожать его омегу этот мерзкий дивий сын, который улыбался сейчас окровавленным ртом и жадно искал среди толпы Уёна, хрипло выкрикивая его имя и призывая омегу посмотреть, на кого он хотел променять человека-воина. — Где ты, прекрасный омега! — ревел Шиён, и толмач, сладко улыбаясь, переводил эти слова. Толмач тоже искал глазами юношу и не оборачивался на медленно встающего Сана, будучи уверенным, что с ним кончено. — Посмотри! Я сразил твоего волка! Я покорил его, и заставлю лизать пыль с моих сапог у тебя на глазах! Чан был прав. С такими желаниями, с таким настроением никто никогда не выигрывает бой. И когда Шиён повернулся, чтобы исполнить свою угрозу, Сан налетел на него яростным волком, с силой, которую полностью пробудившийся, наконец, в нем зверь, дал своему хозяину. Сан бил так, будто за каждым ударом была жизнь, будто от каждого беспомощного всхрипа его врага силы у волка только увеличивалось. Он не чувствовал раненую руку, но второй наносил столь страшные удары, что этого было достаточно, чтобы повалить альфу на землю и через несколько минут остановиться, поняв, что тот без сознания. Было поздно. Он не успел. Развернулся так стремительно, как только мог, ринулся на Гону, в полете обращаясь в дикую волчью метель, но не успел. И то, что Чондэ мёртв, он понял сразу, хотя омега ещё дрожал, схватившись за перерезанное горло, как будто пытался остановить бьющую толчками кровь и вернуть в тело жизнь. Сан уже ничего не мог для него сделать. Он взвыл так, что все, кто с криком и ужасом разбегались в разные стороны от него, содрогнулись и присели, зажав руками головы: от этого дикого семиголосого воя всем показалось, что само небо падает на землю, скрежещет и ломает ей хребет своей тяжестью. Гону он нагнал в два счета, ударил его лапой так, что тот кубарем прокатился по неглубокому снегу, попытался вскочить, но Сан не дал, прижимая его к земле, медленно вдавливаясь в только что нанесенную рану по новой железными своими когтями. Он просто хотел заглянуть в глаза этому омеге. Такому красивому и такому безжалостному убийце. Хотел понять: как? Как можно быть таким? А надо было грызть сразу, не раздумывая. И тогда он не услышал бы хрип, от которого его бедное измученное сердце зашлось в новом витке страха и боли: — Убьёшь меня, и никогда не узнаешь, где я спрятал маленького омежку, который так мил нашему шаману. И именно в этот момент позади Сана раздался протяжный, полный боли и ужаса вопль. Это кричал Уён.