Сердце волка (18+)

Боль пронзила Сана. В этом крике — диком, полном страдания — он услышал не только Уёна. Его волчонок, ещё совсем крохотный — он плакал вместе со своим папочкой, который, очевидно, увидел мёртвого Чондэ. Этот вопль чёрным туманом укрыл сознание Сана. Прежде чем рвануть туда, куда звал его этот крик, он поднял лапу и резанул когтями по красному от натуги, с настороженными злобными глазами лицу под собой. Он не мог назвать это существо человеком. Это и живым существом-то было назвать волку трудно. И его красивое лицо было чем-то пугающим, неестественным. Оно не должно быть таким. Гону взвыл от боли и в ярости схватился за лапу, давившую на его грудь. — Я убью, — выхрипел он из себя, — убью тебя! Проклятый, мерзкий, отвратительный! И ты, и этот ублюдочный омега твой! Позорище, отдавшееся зверю! Достойный омега, лёгший под оборотня! И это — сын вождя?! — Гону вдруг захрипел, захлёбываясь в чем-то похожем на смех. — И это он моё место занял! Он! Если бы не он! Если бы не он! Ненавижу! — Он завыл почти по-волчьи, вырываясь из-под тяжко на него нажимающего Сана и не обращая внимания ни на истекающее кровью лицо, ни на то, что из-за его движений раны на его груди углубляются. — Убью! Всех вас! Убью! И омега тот... проклятый шаман! Это он предатель! Шаман неприкосновенен! Иначе — не шаман! А он предал нас всех! Он целовал его! Убогого, тощего, проклятого! Это меня! Меня он должен был полюбить! Такого же — неправильного! Ненавижу! Всех вас, всех, всю деревню! Уничтожу! Сожгу! Выжгу! И его глаза! — Он замер на секунду и страшно ощерился порванными губами, глядя прямо в глаза волку, который застыл и в странном оцепенении слушал его. — Его глаза! Твоего омеги! Этого сучьего потроха! Я выколю их! Выколю — и отнесу нашему папаше! Насильник! Трус! Ненавижу! — Он мучительно заворочал головой, явно теряя силы и повторяя, как в бреду: — Ненавижу... ненавижу... ненавижу всех... всех вас... нена... вижу... — И затих, потеряв сознание. И только в мутной тишине, которая заполнила голову Сана после этого, волк вдруг понял, что не так: он понимал речь Гону. Кочевник говорил на языке... на ему понятном языке! Но обдумать это жуткое открытие он не успел: сзади снова послышался страшный крик. Только это был не Уён. Сан развернулся резко и в несколько скачков оказался перед площадкой. Кочевники столпились около того места, где Сан в последний раз видел умирающего Чондэ. Они стояли плотной стеной и глухо гудели. Судя по запахам, они были в растерянности; кислота страха, горечь злобы — и яркая, болезненно звучная, горящая отчаянием смородина. И вой боли. И жалостливое "Папа! Папа! Вставай! Папа! Пойдём! Пойдём отсюда!" А потом вдруг резко и отчаянно злобно: — Не смей меня трогать! Не смей! – И что-то ещё на шипящем наречии, явно жёсткое, злое, судя по ненависти в голосе. А потом горькое и тоскливое:— Обманщик! Обманщик! Сан стоял, боясь пошевелиться, боясь, что его сейчас разорвёт от боли. Что он мог? Как мог подойти он к омеге, чьим папой пожертвовал ради... ради него же? Как скажет ему это? Как объяснит. Но потом... — Сан... Мой Сан... Помоги, помоги же мне! Са-а-аан!! Голос сорвался на визг, и волк, не помня себя, врезался в толпу, отбрасывая замешкавшихся ударами лап и злобно оскаливаясь прямо в растерянные и перепуганные морды... лица. Уён сидел посреди площадки и качал в руках окровавленное тело Чондэ. Стеклянные, полные муки глаза старшего омеги неподвижно смотрели прямо в чистое и безмятежное небо. А Уён терял себя. Волосы на его голове были всклокочены, руки были по локоть в крови, он стонал и качался из стороны в сторону, выкрикивая, выстанывая, выплёвывая имя своего альфы: — Сан! Сан! Где ты?! Ты обещал защитить! Сан! Са-а-ан! Его взгляд, туманный, алый от боли, остановился на замершем невдалеке волке, который опустил к земле голову, глядя на Уёна в тщетной попытке понять, что делать. — Са-а-аан, — жалобно простонал омега и протянул к нему окровавленные пальцы. — Он не встаёт, Сан! Они что-то сделали ему! Он не может встать! Помоги ему подняться, Сан! Помоги ему, Сан! Ты обещал! Ты клялся мне! Сан! Са-а-аан... И только тут Сан понял, что перед Уёном лежит не только Чондэ. В ногах у тела старшего омеги лежал Нини. Сан рванулся вперёд, в ужасе склонился над мальчиком — и с дико бьющимся сердцем присел на задние лапы, обессилев: жив. Нини был жив. Но без сознания. Его бледные руки лежали поверх рук Чондэ. Это его крик услышал Сан во второй раз. — Сан.. — услышал волк хриплый голос в голове. — Сан... уводи их. Срочно. Заберите тело их папы — и уводи их. Здесь сейчас будет кровь и смерть. Кочевье ненавидит чужаков. Но нарушение правил и традиций оно ненавидит ещё сильнее. Вождю конец. Не надо, чтобы Уён в один день увидел смерть и папы, и своего отца. — Ты? — коротко кинул Сан, поднимаясь и скаля зубы на тех, кто подошёл слишком близко. От него шарахнулись, но круг не разомкнулся. — Смогу — приду позже. Главное сейчас — забрать их, рычи громко и злобно — и тебя пустят. Ты победитель. У тебя есть сила. — Домой? — коротко спросил Сан, подходя к Нини и мягко касаясь его щёк горячим языком в попытке привести в себя. — Домой. Сан... — Голос Чана стал глуше и темнее. — Позаботься о Нини, если я не смогу вернуться, если... Не оставляй его. Забери с собой. — Куда? — удивлённо спросил, насторожившись, Сан. Но ответила ему пустота. Сан мотнул головой. С Чаном всё будет хорошо. Не может быть. Не может быть! Он всё может, он... всё может. Нельзя об этом думать. Нини под его языком наконец-то вздохнул чуть более явно. И застонал, пытаясь открыть тяжёлые веки. Сан поднял взгляд на Уёна. Тот смотрел на брата сквозь слёзы и продолжал чуть покачивать в крепко сжатых руках тело папы. Сан зарычал и ухватил зубами край плаща, что был на Уёне. Тот прикрыл глаза, из которых тут же хлынули слёзы, а потом поднял руку и не с первого раза — но отстегнул пуговицу. Вокруг кочевники, которые всё продолжали жадно следить за всем, удивлённо заговорили, когда Сан стащил с него плащ и, как мог, укрылся под ним. Обращение далось ему с трудом. Его человеческое тело было покалечено. Рука тут же налилась мутной и мучительной болью, на теле болезненно обозначились синяки и ссадины, лицо тут же онемело и затекло. Но Сан сжал зубы, понимая, что всё это сейчас неважно. Плащ Уёна был длинным, по колено, и широким. Сан поднялся, вызвав тоскливый и злобный ропот среди кочевья, но ни одного сильного желания кинуться убивать он не почуял. Хотя нос у него заплыл, так что полагаться на человеческий свой нюх он не мог. Уён смотрел на него исподлобья и прижимал к себе голову папы. Нини уже сидел, пока спиной к ним, и пытался проморгаться. Ему было дурно, его, кажется, тошнило, был он бледным и чуть покачивался от слабости. — Надо идти, Енни, — тихо сказал Сан. И сделал шаг к своему омеге. На лице Уёна появилась сумасшедшая робкая улыбка, и он хитро покачал головой. — Но мы не можем, Сан, нет! Папа спит... Давай мы подождём, ладно? — Я понесу его на руках, — негромко ответил Сан. — Я возьму его на руки — и он не проснётся. Мы не потревожим его, ладно? — Он чутко спит, — упрямо сказал Уён, и на его глазах блеснули слёзы. – Лучше давай его разбудим, давай? Разбуди его, Сан, а? Разбуди, пусть встаёт! Солнце на небе, высоко, он рассердится, когда узнает, что проспал рассвет! Он так любит рассвет, Сан! — Слёзы покатились у него из глаз, и в этот момент на Сана поднял взгляд Нини. — Сан?.. — тихо спросил он. — А что... Он хотел повернуться, но Сан быстро схватил его за плечи и вжал в свою грудь, не отпуская, хотя Нини вяло стал тут же сопротивляться. — Нам надо идти, Уён, — мучительно сглатывая горечь во рту, сказал Сан. — Нам надо уходить. — Я не оставлю здесь папу, — сквозь свои почти молчаливые рыдания произнёс омега. — Не оставлю, нет! — Я понесу его, — снова сказал Сан, сжимая зубы от боли: Нини вдруг стал толкаться сильнее, настойчивей. — Укрой его... Укрой его чем-нибудь. Уён затрясся в рыданиях, но послушно стал оглядываться в поисках того, чем можно бы было... Какой-то кочевник подошёл откуда-то сбоку и протянул ему свой плащ. Уён что-то тихо ему шепнул. — Закрой ему глаза, Уён, — сдерживая из последних сил рвущегося уже всерьёз Нини на своей груди, проскрипел Сан. — Быстрее. Уён, рыдая, провёл рукой по мёртвому лицу — и глаза Чондэ, такие добрые и дарившие всегда и всем столько тепла, закрылись навсегда. Сан отпустил Нини, и тот, развернувшись, закричал и заплакал. Этот полный горя и боли, почти детский плач как будто привёл Уёна в чувства. Он не дал Нини упасть на грудь папы, встал перед телом старшего омеги и принял удар отчаяния Нини на себя. Пока он крепко сжимал младшего в руках, пытаясь найти какие-то слова, Сан обошёл их, тяжело согнулся и попробовал поднять тело омеги. Тот был лёгкий, но Сан не чувствовал своё плечо, которое уже даже и не болело. Он захрипел и коротко взвыл от отчаяния, но попробовал ещё раз. Голова омеги снова тяжело легла на больное место — и Сан, скрипнув зубами, чуть не потерял сознание. Надо превращаться в волка и везти... Вперёд выступил какой-то невысокий плотный кочевник и что-то хрипло спросил у Сана. Тот мучительно прикрыл глаза, показывая, что не понимает. — Он хочет помочь, — тихо сказал Уён. — Помочь тебе. Ты разрешаешь? — А ты? — так же тихо отозвался Сан. — Я хочу отсюда уйти. Сан медленно кивнул кочевнику. И тут же подошёл ещё один. Они быстро принесли откуда-то взятую волокушу, осторожно уложили на неё тело, которому Уён, чьё лицо больше ничего не выражало, было холодным и со страшно отстраненным взглядом, обмотал голову плащом. И скорбное шествие с волокушей, которую тащили двое кочевников, впереди и еле за ней бредущим Саном, который поддерживал почти бессознательного и безостановочно рыдающего Нини. А впереди всех шёл Уён. Твёрдым шагом. Белый, как смерть. Страшный в своём отчаянии.