28.
22 февраля 2022 г., 19:01
Оплакивать Чондэ по традиции пришли все омеги деревни. Они омыли его тело и нарядили в чёрную одежду — знак чёрной, земной жизни. Его тело должно было пролежать в доме Пять Дней Прощания, обложенное пахучими травами и льдом. Зимой пять. Было бы лето — похоронили бы через два... Так сказали Сану.
И теперь маленький дом Чон Чондэ был и днём и ночью полон омег. Альф не пускали на порог. Никого, кроме травника Гичоля и лежащего в маленькой комнате, которую уже считал своей, Сана, пытавшегося прийти в себя — и не находившего пока в себе для этого сил. Тоска. Чёрная, смертная тоска овладела им.
Омеги все пять дней беспрестанно варили в огромном чане во дворе Скорбное варево — сытную кашу, богато сдобренную традиционной олениной — в знак того, что в этом доме были охотники. Они вынесли за ворота самую длинную в доме лавку и расставляли на ней чашки с варевом, чтобы каждый мог подойти и поесть, отдавая с благодарностью Луне этого омегу, столь доброго, щедрого и любимого всеми, кто живёт в этом добром доме...
В доме... В доме было тяжко.
Без чувств метался в жару Нини, зовя Чана, криком крича от какой-то непонятной внутренней боли, умоляя кого-то отпустить, не мучить шамана. Омежку явно чем-то отравили. Травник Гичоль почти силой выпаивал ему чашками какие-то отвары, ходил бледный и со сжатыми губами и отказывался кому бы то ни было хоть что-то говорить.
Метался по дому бледный, как Жнец, Руни — единственный из братьев, что остался на ногах после ужасного известия, обрушившегося на плечи семьи.
Доён потерял сознание, как только на окраине увидел скорбное шествие, а когда пришёл в себя, мог лишь рыдать и мелко трястись, не в силах произнести ни слова. Его медовые глаза посерели, и он никак не мог взять себя в руки. Так что его забрал к себе в дом его альфа Чонгу — огромный, выше Сана, и невероятно добродушный парень, который смотрел на Доёна ревнивым телёнком и невольно прикрывал глаза каждый раз, когда тот касался его, — от удовольствия.
Когда Доён познакомил его с Саном, тот искренне не понимал, как они могли ссориться так часто — эти двое. Они же явно были созданы друг для друга. Вот и сейчас, как рассказывал Сану заплаканный, но несдающийся Руни, Чонгу, посеревший, как будто даже похудевший и ставший ниже, всё носил своего омегу на руках, укачивая, убаюкивая, как маленького, в буквальном смысле, и постоянно что-то глухо бормотал ему...
К Сану постоянно приходили разные омеги — спрашивать у него разрешение то на одно, то на другое, нужное для обрядов и похорон. Потому что считали теперь именно его главой этого осиротевшего дома. А он не в силах был встать с постели. Изломанное, избитое тело предало его, и он свалился без ног, как только вступил на двор вслед за волокушами. И ноги отказывались носить его всё это время.
Он лежал в комнате Уёна, рядом со своим омегой, который был без сознания уже четыре дня как, и молился мати Луне. Потому что не понимал, что ещё он может сделать. Он терял всё, что у него было. Он был полностью бессилен.
В доме, где ещё недавно впервые за долгое время он почувствовал себя нужным и любимым, теперь сновали чужие люди. Часто он слышал резкий и злой голос Гичоля, который гонял кого-то за водой для купальни, где заставлял омег омывать в отварах то Нини, то Уёна. Он ощупывал живот Уёна и горестно вздыхал. Но сколько бы ни спрашивал Сан, ничего не говорил, кроме неопределённого "Неясно. Пока неясно".
Сан лежал, смотрел в белёный потолок, грел в своей руке руку Уёна и звал его. Звал мати Луну. Звал Нини. Звал Чана. И никто не отзывался. Никто.
***
Уён очнулся на рассвете дня похорон Чондэ. Как будто почувствовал, что нужно попрощаться. Тяжело всхлипнул, вырываясь из оков своего мёртвого сна, вздрогнул всем телом в руках Сана — и открыл глаза, выдыхая тяжело, как будто только вынырнув после долгого подводного купания. Сан не спал. Он вообще спал очень мало всё это время. Забытьё накрывало его ближе к полуночи, прозрачное, жидкое, томительное — когда ты бродишь на грани сна и яви и не понимаешь, в каком из миров находишься. А когда Луна выходила в полную силу из-за грозных снеговых туч, когда начинал идти самый тихий, глухой ночной снег, он приходил в себя, перебирался на ложе Уёна, обнимал его, шептал ему самые нежные слова из тех, что знал, гладил влажные волосы… Омега, бывало, метался, тихо постанывая, пот покрывал его бледное лицо, но в основном он лежал тихо и страшно неподвижно. Сан грел его. Ночи были всё холоднее, а омеги не всегда успевали протопить дом хорошо. От того, что людей было много, комнаты днём были тёплыми, но ночами три маленькие спаленки остывали. Своё плотное одеяло Сан сразу приказал забрать Руни, который не был мерзлявым, но явно одному ему было очень холодно в его крохотной комнатке. Наверно, ужасно одиноким чувствовал он себя в этом доме, где всегда было так много дорогих ему людей, а теперь… В одной комнате стонал сквозь зубы, борясь со своими чудовищами, так и не приходящий в себя Нини. В другой лежали еле слышно дышащий Уён и Сан, остекленевшим взором пронзающий потолок или пытающийся согреть своего омегу. Вот и когда тот очнулся, альфа лежал рядом, держал его в объятиях и что-то тихо ему нашёптывал. Сан и сам уже не понимал, что говорит ему. А когда он вздрогнул в его объятиях, даже сначала и не поверил: испугался, подумав, что сделал омеге больно. Омеге и было больно. Столько душевной боли было в широко открытых, мутных глазах его, что Сан невольно зарычал, тут же прикрывая его собой, дрожащей рукой начиная гладить его щёку. — Уён... Ённи... Ённи… Ты… Ты как?.. — Папа, — прошептал Уён, начиная дышать учащённо. — Папочка… Где мой папочка… Что мог ответить ему Сан? Тело Чондэ лежало, замотанное в белую богатую простыню — дар от деревни — в сарае, чтобы на дворе его не занесло снегом. Его дух в последний раз на утре совершал обход дома, в котором он жил, чтобы навсегда упокоиться с миром сегодня в глухой ночной час и навсегда забыть о печалях и заботах «чёрного» мира. Сан обнял Уёна и молча прижал к своей груди. Он будет рядом. Он всегда будет рядом с этим омегой. За час до похорон пришёл в себя Нини. Гичоль быстро пришёл в комнату, где Сан пытался накормить жидкой белянкой — молочной кашей с мёдом — Уёна, уговаривал его как маленького, а тот сидел бледный и тихо уверял, что сыт. — Ты должен есть не только за себя, — угрюмо кинул ему с порога Гичоль. — Ты не один, чтобы вот так себя вести. Мы слишком мало знаем. Так что ты — не один. Глаза Уёна наполнились слезами, и он отвернулся, чтобы мрачный травник не видел его слёз. О том, что Гичоль не может услышать сердцебиение ребёнка Уёна всё это время, старик сообщил им ещё утром. И с тех пор Уён плакал не переставая. — Нини очнулся, — сказал им Гичоль и вытянул руку, останавливая встрепенувшегося было Уёна. — Он зовёт тебя… — Старик посмотрел на Сана. — Он очень тебя зовёт. Утром, от радости, что Уён очнулся, Сан смог впервые самостоятельно встать. Пошатываясь, но тело держалось на широко расставленных ногах, которые даже смогли сделать несколько шагов. Поэтому он, не задумываясь, медленно побрёл к Нини, услышав, как Гичоль, занявший его место у ложа Уёна, говорит: — Ешь, милый, ешь. Спит или нет — твоего малыша надо покормить. Давай… Открой рот. Ну, давай… Умница, вот, молодец… Нини был страшно бледен. Глаза его сияли болезненным, лихорадочным светом, огромные, на половину осунувшегося лица. Увидев Сана, Нини стремительно сел на своей постели — и тут же стал заваливаться на бок от слабости. Сан успел его подхватить. — Тишш… Милый… Нини… — Он ласково грел тут же спрятавшегося в его руках омегу и гладил его по голове и худенькой, с торчащими косточками хребта спинке. — Ты молодец, что очнулся малыш… Молодец… — Я... папа ведь… — Мальчик всхлипнул. — Да, малыш, — как можно мягче сказал Сан, у которого от напряжения (Нини полностью забрался на его колени и придерживать его Сану было пока трудно) чуть мутилось в глазах. Внезапно Нини приник к его уху и зашептал — горячо, как будто в бреду: — Я видел... Я видел там Чана! Он вёл папу, понимаешь? Он его… провожал. В тёмную воду… В тёмную воду какую-то. И папа даже руку ко мне протянул, звал, но Чан не дал… Он меня держал… Пока папа не ушёл под воду. А я бы пошёл за ним, пошёл, потому что он плакал… Плакал и звал меня, тихо, так... жал... жалобно... — Мальчик всхлипнул, торопливо стёр слёзы и снова зашептал, как будто боясь забыть что-то важное: — А Чан сказал мне, что это не он! Что это жадный Жнец. А папа бы никогда, никогда не забрал меня! Чан держал. Но я не мог его лица видеть, почему-то не мог. Но знал, что Чан, что это Чан. Он со мной там был. Он не дал мне за папой в воду, сказал, что я должен жить, что заботиться должен о тебе и Уёне. И о Юто. О нём тоже, если вы меня возьмёте. Он сказал, что ты ему обещал. И сказал, что… Нини внезапно начал задыхаться, Сан испуганно отстранился и увидел, что он плачет, что слёзы заливают его лицо, а он не может справиться с ними. Но ему надо было договорить, это Сан тоже понял. — Что он сказал, милый? — тихо спросил Сан. — Что ещё? — Чтобы я забыл о нём, — мучительно вздыхая, выговорил Нини. — Чтобы я обязате… льно… был… — Он начал всхлипывать, задыхаясь, — … был сча… стли… в… Сан прикрыл глаза. Нет. О, Луна, нет. Почему? Чан… Сан успел привязаться к этому странноватому шаману… Неужели его убили? Омеги шёпотом рассказывали ему вчера, что на месте стоянки кочевья, которое, спешно снявшись, ушло, видимо, ещё в день их боя, земля залита кровью. Тел нет, но очевидно, что там произошла какая-то резня. Альфы из деревни украдкой ходили туда — но там пусто. Только кровь. Запах крови. И запах ужаса. — Но я не верю, Сан, не верю, — вдруг, отчаянно всхлипнув, сказал Нини. — Я чувствую его! Не могу объяснить, но он... Он не там, он не с папой… — Малыш... — Сан нежно обнял мальчонку и спрятал его лицо у себя в сгибе шеи. — Малыш, он же шаман… Может, всё у них происходит не как у нас… — Ты не понимаешь! — Нини начал выдираться из его рук, и Сан вынужден был его отпустить. Омежка сел у спинки своего ложа и посмотрел на него сердито и даже зло. — Не понимаешь! Я позвал тебя, думал, ты поймёшь! Он… — Нини прикрыл глаза, и слёзы снова побежали из них. — Я чувствую, что папы больше нет. Он… Пустой, понимаешь? Больше нет его тепла, он — как камень. А Чан — нет! — Пытливые глаза заглянули в нахмуренное лицо Сана. — Он живой. Ему больно и страшно! Но он жив! — Нини вдруг схватил руку Сана и сжал её слабенькими своими пальцами. — Помоги мне! Я должен его найти!
