Сердце волка (18+)

Тело Чондэ предали земле у Смертной избы, отдали Хранителям, живущим там белым духам, мешочек с землёй с его захоронения, чтобы они не забывали убирать лишнее и наметённое временем, что может помешать Чондэ встать в нужное время и снова вернуться на землю светом небесного коромысла, каплей лунной росы на Серебряной поляне, лёгкокрылой бабочкой, беззаботной и прекрасной, тёплым солнечным лучом, который коснётся щеки его внуков и приласкает их, когда будет им больно или страшно. Сану всё это рассказал Гичоль, когда они шли в конце возвращающегося с Захорона у Смертной избы шествия. Уён с братьями шёл впереди, вёл людей в дом на Последний обед мертвеца, где они должны были отпустить дух папы в Странствие по Чёрной реке, а потом закрыть для него свой дом навсегда. Потому что никогда добровольно дух не покинет тех, кто остался на чёрной земле мучиться и страдать далее. — Почему же страдать? — тихо спросил Сан. — Ведь они... они не одиноки здесь. — Для духа их папы они — одиноки без него. И он не сможет забыть их, если двери останутся открытыми, — тяжело вздохнул Гичоль. — Это будет трудная ночь. Не выпускай их из дома. Их четверо. Чем их больше, тем горше им страдать. — Разве то, что они рядом, не будет им помогать? — Нет, — покачал головой старик. — Один закрывает окна и двери, ложится спать — и засыпает. Но когда их много... Они будут мешать друг другу плачем, вздохами и печалью светлой. А они должны заснуть в эту ночь, понимаешь? Дверь и окна — это да, но лишь во сне они смогут закрыться от духа, исчезнуть из этого мира... Они должны, Сан. Должны. Делай, что хочешь, — но они должны крепко поспать этой ночью. Иначе не будет им покоя. — Они плакали целый день, — тяжело вздохнув сказал Сан. — Они быстро заснут. Гичоль печально покачал головой: — Ну, пусть будет так. Ох, мати Луна... — тяжко вздохнул он. — Дай им покой... Бедные мальчики. Столько всего на их долю... — Он помолчал, они приближались к деревне, когда Гичоль снова заговорил: — Сан... Ты теперь там старший и главный.. я не знаю, какие у тебя планы... Но Чондэ не раз говорил, что теперь ему и умереть не страшно — теперь есть ты... Только вот я не знаю, как и все остальные, собираешься ли ты оставаться, или тебя ждут... там, откуда ты пришёл? — Ждут, — медленно кивнул Сан. Он до этого момента ни разу не вспомнил о своей стае. Странно... Он был уверен, что не сможет никогда о ней забыть... — Меня ждут там, но не раньше весны... — А ты... Ты снова вернешься туда? — И Гичоль показал дрожащим пальцем вверх. — Куда? — удивился Сан. — Ну... Сын Неба, Белый странник... Ты вернешься снова на Небо? Сан искоса посмотрел на старика, у него вдруг мелькнула мысль, что этот хитрец издевается над ним. Но нет, в лице и взгляде Гичоля было только вдохновенное благоговение. "Мати Луна... — в смятении подумал Сан. — Я и забыл..." — Н-нет... — пробормотал он. — Мне... Прежде чем идти туда, мне надо будет... ещё кое-куда... — Я лишь хотел спросить, — тут же погрустнел Гичоль, — что ты собираешься делать с этими четырьмя мальчиками, что останутся сегодня без защиты... — Да в смысле? — сердито нахмурился Сан. — Уён муж мне! У нас дитя! Неужели ты думаешь, что я смогу его оставить? — Да, — пробормотал ещё больше сжимаясь и грустнея, Гичоль, — дитя... — Дитя, — упрямо сказал Сан, у которого сразу всё похолодело в душе, но он сжал кулаки и продолжил, сделав над собой усилие: — Доён выйдет замуж, Чонгу если и не позвал его, то позовёт вскоре. Руни... Не знаю, на него много желающих, я видел, но он кажется, ни к кому не питает пока никаких чувств... — Ммм... Если бы... — тихо и печально вздохнул Гичоль. — Ты что-то о нём знаешь? — насторожился Сан. — Ничего... — медленно, обдумывая что-то, сказал старик. — Пока я ни в чём не уверен, но... — Скажи мне! — строго сказал Сан. Они вошли в деревню, и он понимал, что сейчас они дойдут до дома и этот разговор прекратится, а он обеспокоил волка. Руни был самым большим его помощником всё это время, самым стойким, сильным, добрым, его преданность братьям и даже самому Сану была поразительной и совершенно пленила сердце волка, так что судьба этого красивого и сильного юноши тревожила и волновала его. — Не могу ничего пока сказать, — покачал головой Гичоль. — Несколько странных подозрений... Ничего серьёзного. Так что нет, Сан, пока промолчу. — Обещай, — требовательно сказал Сан, — сказать, если что... — Да, конечно, — кивнул Гичоль. — Но и ты обещай, что если что, сначала будешь думать, а потом только действовать. Сан снова удивлённо посмотрел на травника, пожал плечами и кивнул, а в сердце его одной тревогой стало больше. Когда на деревню спустились быстрые зимние сумерки, омеги, что собрались на Последний обед, засобирались домой. Перед уходом каждый должен был что-то закрыть в доме Чондэ: дверцу шкапа, ставню, дверь в комнату. Они перекрывали ходы беспокойному духу, чтобы он смог уйти, увидев, что дети его надёжно спрятаны и отпускают его. Последние омеги плотно закрыли крайние ставни, входную дверь и во дворе — дверь в сарай и калитку. Дом погрузился в печальную тьму. Только несколько свечей теплилось на столе и по углам большой комнаты, где сидели, тесно прижавшись друг к другу, четверо омег. Сан прошёлся по дому ещё раз, проверяя, крепко ли закрыты все окна, нет ли где забытых гостями тлеющих огарков. А потом, войдя в комнату, тихо сказал: — Поздно уже. На дворе Луна. Надо спать. — Нет, — тихо сказал Уён, — ещё, пожалуйста, давайте еще посидим. Сан не стал возражать. Чем больше они поплачут, тем вернее заснут. Он сидел рядом с ними, прижавшимися друг к другу на полу, на стёганом одеяле, не просился в их круг, понимая, что они должны ещё раз проникнуться именно друг другом, почувствовать тепло людей, которые полностью понимают их самих. А Сан... Он был их охраной, их защитой, их верным псом, который не пустит к ним чужаков и боль одиночества. Руни и Доён сидели, крепко обнявшись, и Руни спиной прислонялся к Уёну, сплетя с ним пальцы одной руки. Второй рукой Уён гладил прикорнувшего у него на коленях, тесно прижимаясь к его животу, Нини. Они говорили... Они вспоминали папу... Его слова, его взгляды, как он их ругал — только по делу, мягко и ласково... как любил трепать их по волосам, когда они были послушными или у них получалось что-то важное... Они вспоминали, как он любил их — искренне, всей своей огромной душой. Они плакали — да, плакали, но постепенно их слёзы из горьких и тоскливых превращались в светлые. А когда Уён рассказывал, как папа однажды в шутку предсказывал им каждому их судьбы, Нини вдруг встрепенулся и подскочил на месте: — Там... — Он показывал дрожащим пальцем на живот Уёна. — Там, я слышу! Послушайте! Там что-то... Там такое — тук-тук какое-то... Сан подскочил, поняв, первым, он кинулся к Уёну, чуть толкнул опешившего омегу, чтобы он отклонился и оперся на руки, и приник чутким своим ухом к его животу... Тишина... тук... тиши... тук-ту... ти... тук-тук, тук-тук... Стук как будто потянулся к Сану, стал ближе, стал странно частым. И волк заплакал. Слёзы сами потекли по его лицу — он их не звал, они ему были не нужны, но он не мог удержаться. Его сынок... его волчонок — он был жив, там, внутри такого любимого омежки, внутри его единственного Уёна — он выдержал, он не сдался, он снова был с ними. Сан обнял Уёна, который тоже, поняв всё, зарыдал, как и остальные омеги, и прижал к себе. — Всё хорошо, — шептал Сан в теплую макушку своего омеги. — Всё теперь будет хорошо, я никому тебя не отдам, я больше не позволю ничему случиться, всё будет — слышишь? — обязательно будет хорошо, любимый мой, единственный мой! Свечи догорали в плошках, а им, прижавшимся к Сану вчетвером, с разных сторон омегам, было тепло. И ему рядом с ними — такими разными, такими родными — было так же тепло. Первым заснул Нини, сладко засопел, зажатый с двух сторон Саном и Доёном, согретый их теплом, занеженный рукой Уёна, гладившего по-прежнему его по лохматой головёнке. Он завздыхал, чуть куксясь во сне. Остальные, затаив дыхание, слушали его вздохи боялись потревожить. Потом Сан осторожно встал, взял из рук придерживавшего младшего Доёна его лёгкое тело и понёс в маленькую спаленку. Постель была холодной, и Сану показалось, что он сейчас положит Нини в снег, в морозный подвал. Поэтому он, прижимая его к себе, тихо позвал Доёна и Руни: — Ребят, здесь холодно. Он тут же замёрзнет. Стелите на пол все одеяла и ложитесь вместе, согреете его. И сами согреетесь. Они без слова его послушались, скинули и притащили на пол несколько одеял, уложили подушки и легли по бокам от Нини, обнимая и согревая его. — Сан, — вдруг тихо сказал Руни. — Расскажи что-нибудь? Твой голос всегда так успокаивает... Сан притулился в углу, так места почти не оставалось, и стал тихо, нараспев рассказывать им сказку о маленьком Волчонке и горшке Страшного волшебника — свою любимую, которую ему когда-то папа рассказывал, а он любил её рассказывать своим малышам-братишкам. И вот теперь он снова рассказывал о волшебной серебряной росе, которую приказал злой отчим собрать малышу Волчонку в горшок, о заклятье волшебника, превратившем Волчонка в лунный луч, о том, как убегал малыш по лесам и долинам от злодея, который хотел спрятать его в свой горшок... Сан снова рассказывал эту старую, как мир, сказку, добавляя красочные детали, нараспев своим братишкам — человеческим детенышам, таким же милым и беззащитным, какими были его братья. Эти были старше, правда... И с огромными печалями на душе, но... Они тоже стали дорогими его сердцу братишками. Надо завтра же поговорить насчёт Доёна с Чонгу: пусть не мучает омежку и берёт замуж. Надо выяснить у Гичоля, что там с Руни и что у него за большой секрет-великая тайна. Никаких тайн не должно было быть у них от Сана. Он отвечает за них перед мати Луной. Перед Чондэ. Перед Уёном. Уён. Уён... Доён тихо посапывал, уткнувшись носом, в край подушки Нини. Сан осторожно повернул его и укрыл, чтобы ему было тепло и легче дышать. Руни чуть посвистывал носом: видимо, простудился немного. Завтра Сан возьмёт у Гичоля сушёной травы для согревающих растворов. И надо согреть купальню, чтобы прогреть Руни. Он намаялся за это время, ухаживая за всей семьёй. Надо поухаживать и за ним. Нини... Больше всего Сана тревожил именно он. Свою дикую, странную идею идти искать Чана — куда? как? — он больше сегодня не озвучивал, но оно и понятно: было не до того. Но Сан слишком хорошо знал этого упрямого омежку: всё, что ему втемяшилось в голову, имело какие-то последствия. Надо за ним следить внимательнее. Кажется, Сан разочаровал его своим робким отказом на просьбу немедленно идти куда-то выручать дорогого его сердцу шамана, как бы он не решился на это в одиночку... Сан мягко погладил Нини по тревожно хмурящемуся лбу, пытаясь прогнать тревоги из его сна. "Если твой шаман жив, если только он хоть как-то себя проявит — мы найдём его, я тебе обещаю, лисёнок", — подумал Сан. Он встал и тихо вышел из комнаты. Уён сидел там, где они его оставили: на полу, опираясь спиной на небольшую старенькую лавку. Он о чём-то думал, поглаживая свой живот, и чуть вздрогнул, когда Сан опустился рядом с ним. — Тебе надо уснуть, — тихо сказал Сан, забирая его в свои объятия. Уён уткнулся носом в его шею и стал тихо дышать, пытаясь насытиться его запахом. — Я не могу, — тоскливо сказал он через какое-то время тишины между ними. — Я не могу даже глаза прикрыть — всё время вижу его, его шею в кро... в крови... — Он вздрогнул всем телом, несколько раз надрывно выдохнул и тихо заплакал, прижимаясь к Сану и вышёптывая: — Что мне делать, Сан? Как мне дальше? Что мне делать? Я не знаю, как без... я не знаю, я так слаб... Всё из-за меня, всё из-за меня и моего племени! Из-за меня папа погиб, понимаешь? Из-за меня — всё! Я убогий, я такой... я... Я такой немощный! Мне так плохо, Сан, так плохо! Обними меня, прошу, мой волк, обними! И Сан стал обнимать плотнее, он молчал, потому что понимал, что все эти слова — только слова, они должны были выйти, как гной из раны, вынося из души и сердца Уёна тоску и боль, омега должен был избавиться от этого всего. Уён всё шептал и шептал свои глупости, а Сан чувствовал только одно: горчащую патокой смородину. Тоска пополам с чем-то странным, запретным, стыдным... Уён... В своей слабости, в своих страхах он искал у Сана не только тепла и защиты. Уён... Он ужасно стыдился того, что хочет Сана. Прямо в эту минуту. И альфа с дрожью понял, как тяжело сейчас ему — его омеге. Ведь он понимает, что и место, и особенно время — ужасно, жутко неправильные, но... Смородина источала патоку. Омега хотел не только прикосновений. И Сан тихо прошептал: — Шш... Сладкий мой... Только не злись, ладно? Я помогу... чуть-чуть, совсем чуть-чуть... Тебе просто надо расслабиться, чтобы уснуть, тебе просто надо уснуть, а без этого ты не сможешь. Его рука крепко обвилась вокруг плеч затрепетавшего робким возражением омеги и зажала его голову в сгибе шеи Сана, а сам он расслабился, отпуская своего альфу, который тут же напал на омегу, глуша своим запахом, обездвиживая, не давая возможности противиться. Однако Сан крепко сжал поводья, не пуская дальше положенного, больше отмеренного им самим. Второй рукой он нашёл возбуждение омеги — яростно крепкое, тянущееся жадно ему навстречу. Уён лишь стыдливо простонал: — Сан... нельзя... же... — Можно, мой хороший, — прошептал Сан. — Я хочу. Слышишь? Я хочу тебя. Он опустил руку в штаны Уёна и стал ласкать омегу мягко и мерно, целуя его щёку и висок и дыша в горячее ухо: — Ты такой кра... красивый... Ты такой сильный, ты самый лу... лучший... — Он говорил с трудом, так как возбуждение Уёна заставляло его почти задыхаться, разливаясь по комнате крепким ароматом. — Ты у меня... ты... ты моя радость, ты такой... желанный мой... тш-ш... не пытайся даже... не пущу... Уён... Ённи... мой Ённи... Давай, давай, омежка... не сопроти... вляйся. Кончи... кончи для своего... ал... альфы... И Уён который до этого отзывался на каждое движение всхлипами и робкими умоляющими "Не... не... не... надо...", откинул голову, простонал жалобно и нежно, схватился за Сана и выгнулся тонкой тетивой лука — обдавая руку альфы горячим, остро пахнущим семенем. Он несколько раз дернулся, кончая бурно и много, и замер в его руках. Сан тут же стянул с лавки мягкую вышитую салфетку и обтёр тихо постанывающего Уёна, а потом подхватил на руки и понёс в спальню, где, не раздевая, уложил на постель, устроил в своих объятиях и стал мягко поглаживать, вынеживая, заласкивая. Он целовал румяную щёку, поглаживал его живот, забираясь под рубаху, укрывал плотнее ноги. И когда Уён сладко засопел в его руках, Сан почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Он смог. Он защитил этот огонёк в своих руках: укрыл, как мог, от ветра боли и тоски. Уён улыбнулся во сне. — Спи, любовь моя, — тихо прошептал Сан, целуя его во влажный от сна лоб. — Спи... Я рядом.