Сердце волка (18+)

Следующий месяц был наполнен неспешными, ленивыми хлопотами по дому, охотой — ведь Сану надо было кормить большую семью, — и милыми нежностями с Уёном, который стал очень ранимым, постоянно мерз и лез к Сану в руки, чтобы тот его нежил, облизывал, заглаживал. Руни ворчал, что Уён думает только о своём волке и не может в руках ничего удержать, Доён фыркал и осторожно забирал шитье из рук снова о чем-то задумавшегося старшего братца, а Сан просто неземное удовольствие получал от вот такого вот рассеянного, немного плаксивого и очень зависимого своего омеги — и делал всё, чтобы ему было уютно и хорошо в руках своего альфы. Он не мешал братьям горевать, если вечерами на них напала совместная хандра. Такое было и не раз, и Сан понимал, что им надо выплакать горе, утолить сердечную тоску. Он понимал, что это будет сделать трудно — и на это нужно время. И был готов терпеливо ждать, охраняя их покой и давая возможность выплеснуть горе в тепле и безопасности. Поэтому, когда, вернувшись с охоты, он застал Руни и Уёна трудолюбиво закидывающими сердито пыхтящего Доёна снежками во дворе, он просто замер с открытым ртом у калитки и как зачарованный наблюдал за их смешливой возней. Тогда он впервые с трепетной надеждой в сердце понял: они начали оттаивать от своего горя — его омеги. Его собственное племя начало приходить в себя. Исключение — печальное, увы, исключение— составлял только Нини. Он никак не мог взять себя в руки, хотя и просился часто с Саном на охоту, в лес. Однако, был он слишком слаб, чтобы тащиться по заснеженному лесу вслед за ходко шагающим альфой. Нини тосковал. Ещё больше побледнел, похудел. Кушал плохо, часто плакал втихомолку. Все это слышали. И братья думали, что по папе, а Сан знал: по Чану. Маленький гордый лисёнок, который, видимо, ни разу вслух не признал шамана своей парой, сейчас исходил тоской по нему. Сан несколько раз пытался, обратившись волком, «найти» голос Чана. Но вокруг него была тьма и плотно окутавшая его вой тишина. Через какое-то время после печальных событий они с Уёном попробовали поговорить о том, как оказался Нини в стане кочевья, в шатре, где жили трое воинов-перелётчиков, не имевших пары. Именно там и нашёл его Уён, которому стало жутко дурно на месте боя и который из-за этого, блюя по дороге и пытаясь утереться снегом, побрёл в стан, чтобы выпить отвара от тошноты, который ему приготовил Чан. Почему он ушёл всё-таки, а не постарался себя перебороть, как делал не раз, и о чём именно думал, Уён тоже не мог чётко сказать: просто вдруг понял, что надо идти в стан. Слишком плохо было, чтобы оставаться. Дошёл до первых шатров становья — и вдруг понял, что кто-то стонет, пошёл на этот зов — и нашёл Нини. Связанным и с каким-то странным платком, лежащим на лице. Омежка стонал жалко и почти ничего не соображал. Тошнота у Уёна, кстати, сразу прошла: видимо, от ужаса, который накатил на него, когда он представил, что сделали бы эти трое, что жили здесь, с мальчишкой-омежкой, если бы, придя с боя на холме, нашли его у себя в шатре. Да ещё и явно отравленного так, что еле мог двигаться и дышать. Но Чонин только и мог сказать, что да, пошёл, вопреки требованиям братьев и папы, посмотреть на бой, хотел помочь Уёну бежать, хотел как-то помочь Сану, а потом... Потом, кажется, отключился где-то у холма, по дороге. Только помнит почему-то какой-то обрыв — и как стоял на краю. А чья-то рука тянула его обратно, по пологому краю вниз, спуститься, не прыгать. И голос... Голос, который звал, приказывал уйти от края, не смотреть вниз. Кажется, он послушался и повернул назад. Кажется, потом его кто-то ударил по голове... А может, и не ударили, просто накинули на голову что-то тёмное, и он почти задохнулся. И следующее, что помнит, — бешеные глаза Уёна, умоляюще кричащего его имя. После этих воспоминаний Нини накрыло болью и слезами так, что он рыдал весь день и вечер, еле уснул. И больше Сан ни о чём его не спрашивал. И всё же молодость брала своё. Чонин волей-неволей должен был восставать для жизни. Братья осторожно, но с каждым днём всё настойчивее привлекали его к домашним делам, ласково гладили по голове, когда у него что-то получалось очень хорошо. А потом Уён попросил Сана всё-таки порадовать мальца и взять его на охоту. — Пусть и без добычи, но… просто выгуляй его что ли, — шептал ему Уён, прижимаясь ночью к сильному телу и тычась носиком в шею. — Он тоскует и по лесу тоже. Вчера сидел у поленницы и — не поверишь — дрова нюхал. Я видел. Свежие, что ты только нарубил. Возьмёшь? — Ну… Ты попроси... как надо, — коварно прошептал ему на ухо Сан. — И я подумаю… — Ффых! — возмутился Уён, сверкая глазами сердито (и возбуждённо). — Ты такой ужасный альфа! Такой нечестный! Такой жадный и бесстыжий! Вокруг люди, а ты... — Ну, не хочешь — как хочешь, — поиграл бровями Сан и отвернулся от него, устраиваясь на боку, прикрывая глаза и чутко прислушиваясь. Омега немного поворчал, вроде как лёг и укрылся — не собираясь ничего делать. Но... Но ведь Сан слишком хорошо его знал. И точно. Сначала на его бедро легла рука, вроде как чуть поглаживая, вроде как — ни при чем. Потом Уён развернулся к нему и прижался сзади, а рука переместилась на сильную обнажённую грудь (Сану было всегда тепло рядом с омегой, так что он спал лишь в нижнем исподнем), стала поглаживать настойчивей, пощипывать. Она нашла чувствительное место — и Сан невольно резко втянул воздух: так остро пробило его от того, что Уён захватил и потянул нежную кожу. Потом омега, потирая её между пальцами, приподнялся и склонился над чутким ухом альфы. Он стал его обцеловывать, полизывать, прикусывать, пробуждая в Сане могучее желание схватить, сжать и заставить этого нахального хитреца криком кричать под собой — от сладострастного наслаждения. Сан развернулся и навалился на Уёна, но тот быстро выпростал руку и накрыл почти напавшие уже на него губы пальцем: — Тш... Нельзя, помнишь? В соседней комнате Руни, а рядом — Нини. И Доён в большой комнате… Сан не дал ему договорить, приник к развратно алеющим в сумраке зимней лунной ночи губам и стал жадно выцеловывать, стягивая с него спальную рубашку. Уён не то чтобы сопротивлялся, но всё возился, метался, пытался предупредить, что «чшш, нет… ахх», что «да ка... как ты …», что «омм… Нини… он же…». В конце концов Сан зажал его болтливый рот, уложив набок и обхватив рукой за шею, вошёл сразу на всю длину и стал мерно вторгаться в податливое нутро, отчего у омеги закатились глаза и он хрипло задышал, подаваясь всем телом на каждое движение бёдер альфы. А Сан, прикрыв глаза от наслаждения, толкался в него с короткими тихими порыкиваниями. Второй рукой он придерживал задранную ногу омеги с поджимающимися пальчиками и сжимал её с особым удовольствием, чувствуя, как напряжена она стрункой. А когда почувствовал, что скоро кончит, перевернул плохо соображающего Уёна, вздёрнул, поставив на четвереньки, навалился ему на спину и прошипел прямо в алое ухо: — Будешь орать — всех перебудишь. Будь тише, сладкий. — С наслаждением вошёл снова и начал долбить быстро и жёстко, но без размаха, чтобы не так сильно шлёпать по аппетитным половинкам своим напряжённым телом. Уён сразу опустил голову в подушку, куда и отправлялись все его сладкие хрипы и стоны, эхом отзывающиеся на каждый толчок Сана, на каждое проникновение горячего естества, которое несло омеге наслаждение, потому что задевало что-то остро-сладкое внутри. От этого чего-то Уёна ощутимо передёргивало по всему телу искрами, отдававшими в пах, в поясницу, даже куда-то в загривок, в метку, которая, как обычно, начала сладко ныть. А потом он с упоением почувствовал, как захватывает его буря, как накатывает на него безумие, он жадно сжал себя, несколько раз прошёлся по длине — и кончил с мучительно-сладким воплем, утонувшим в подушке. А мощные толчки альфы, который двигался, как заведённый, всё продолжались, и внутри Уёна продолжал ритмично двигаться твёрдый и приносящий столько наслаждения ствол Сана, и поэтому омега продолжал хрипеть в подушку от слишком сильных ощущений. Он яростно сжимал простынь пальцами и не понимал, чего он хочет: то ли чтобы Сан уже кончил и всё остановилось, то ли чтобы альфа продолжал и продолжал до бесконечности долбить его. Кончая, Сан снова навалился на него, заставляя лечь полностью на ложе, и прижался ртом к его затылку, пряча в нём свой самый сладкий последний стон. Последнее движение бёдрами было мощным, Сан, казалось, проник до самого конца в тело своего омеги — и Уён почувствовал, как теплые сильные струи толчками заполняют его, а вокруг разливается запах сытого, счастливого, совершенно удовлетворённого самца, альфы, который только что завершил самой Луной порученное ему дело: удовлетворил и залил своим семенем своего омегу. — Я хорошо попросил? — отдышавшись, прошептал на ухо довольно урчащему Сану Уён, возясь в его крепких объятиях: после таких вот радостей Сан всегда ещё какое-то время мял Уёна, оглаживал, щипал и тискал, затащив под свой бок. — Мхм, — утвердительно рыкнул Сан. — Только ты смотри… Он ведь ещё слабенький, не беги там, ладно? — Угхмм… — согласно хмыкнул Сан. — Хмм… А знаешь, вот Гичоль сказал, что скоро нам будет нельзя… это… вот как сейчас… — Хрмхмм… — недовольно уркнул Сан и зажал Уёна чуть сильнее. — С кем я разговариваю… — вздохнул омега и прикрыл глаза. А когда он мерно засопел, Сан обратился и внаглую облизал его с ног до головы, метя своим звериным запахом (Уён вообще-то это действо не очень одобрял, потому что жутко стеснялся и побаивался) и мстительно усмехнулся. «С волком, мой милый человечек, — подумал альфа, обращаясь обратно и укладываясь рядом со своим что-то мило мурчащим во сне омегой, даже не озаботившись снова натянуть исподнее. — Ты разговариваешь и имеешь дело с волком!»

***

Погода на следующее утро как нарочно была прекрасной: солнце ослепительно било в землю, и от неё отскакивали миллионами звёздочек блестинки снега. Нини, закутанный в полушубок и в красивых, сшитых недавно местным обувщиком меховых сапожках, прыгал по нему, как лань, взмётывая снежные вихри и пытаясь тут же обтоптать все нетронутые снежные залежи. Сан хмурился на такую детскую радость, которая не пристала суровому охотнику, но у него сердце купалось в тепле, когда он видел столь оживлённого мальчика, которого уже привык видеть тихим и печальным. Когда они вошли в лес, Сан впервые почувствовал это: странное, тревожное волнение, какое-то непонятное, невнятное предчувствие. "Не надо бы, — странной сорокой стрекотало в мозгу, — не надо бы..." Но так как он не понимал совершенно, что именно не надо, он, естественно, лишь сердито поджимал губы и думал о том, что рядом с четырьмя омегами и сам стал тревожным, чувствительным и мнительным. Скорее бы следующая неделя, когда Чонгу собирался с родителями сватать Доёна. Во-первых, одним свидетелем их с Уёном ночных безобразий меньше (а то и так Руни сегодня утром, многозначительно покашливая, вдруг спросил, сладко ли спалось им, и они с Доёном хрюкнули от смеха, а Уён покраснел, чем выдал их с Саном с головой, дурачок). А во-вторых, Доён в последнее время — видимо, перед течкой — стал невозможно плаксивым и изнеженным. Всё ластился к Уёну, всё лежал у него на коленях. И пахнуть стал как-то... тревожно. В общем, надо, надо, чтобы Чонгу забрал его как можно быстрее. Тревожил его и Руни. Он стал куда-то пропадать. Говорил, что хочет прогуляться в одиночестве, а сам — Сан не следил, но случайно, скажем, видел, — добирался до околицы, оглядывался тревожно — и нырял в перелесок. Сан попытался с ним поговорить, но омежка только испуганно вытаращился и торопливо стал зубы ему заговаривать по поводу того, что он всего лишь ловушки да капканы хотел посмотреть, а заполдень пошёл, потому что Уён занял его работой в сарае: у них появилась телушка, которую купили они у соседа, так что теперь много времени и сил отнимал уход за нею. Ну, вот и. А в другой раз Руни якобы ходил присмотреть место под заимку — чтобы траву для телушки на следующий год заготовить. На резонный вопрос, почему он решил этим вопросом заняться зимой, юноша, отчаянно скосив глаза вбок, сказал, что и зимой может определить, где трава будет и гуще, и сочнее. В общем, врать он не умел. Это было даже мило. И Сан покачал головой, поцокал — и ни одному словечку не поверил. Но совсем уж отслеживать парня не стал, решив, что выяснит всё сам, но чуть позже. И делиться с Уёном своим беспокойством тоже не стал: у того и так настроение скакало будь здоров. А уж если Сану не удавалось по каким-то причинам ночью хоть каким-нибудь способом ублажить его, то тот вообще целый день ходил с глазами на мокром месте и смотрел на Сана так, как будто альфа собрался его срочно бросить. И никакие робкие уверения и сердитые возмущения волка не помогали. Только если он зажимал омегу на следующую ночь помощнее, не обращая внимания на его трепетные ахи по поводу братьев, тот отходил и снова сиял трепетным солнышком. В общем, тревог у Сана хватало. И тревогу, охватившую его, когда он, раздумывая над всем этим, шёл по проторённой тропке рядом с вертящим в восхищении головой и ахающим Нини, — эту самую тревогу, что так странно и тоскливо сжала вдруг ему сердце, он воспринял как знак того, что ему надо бы хоть немного отвлечься и отдохнуть. И долгая охота — это в общем-то то, что надо в таком деле.