Сердце волка (18+)

Сан быстро шёл по следу, едва уловимому, странному, пахнущему... отчаянием. Да, пожалуй. Он слышал сначала, как за ним, треща ветками и проваливаясь в снег, пытался бежать Нини, но мальчик был нагружен сумкой с одеждой Сана, его плащом, его луком и нательной сумкой... Так что вскоре волк ушёл далеко вперёд от омежки, преследуя того, кто убил Гону. Почему-то он был уверен, что ему жизненно необходимо догнать его — чья стрела с красным оперением спасла им жизнь. Почему-то этот кто-то не вышел к ним, ничего не пояснил, а Нини трясся в руках Сана и кричал, что надо догнать того, кто их спас, "догнать, Сан, догнать, если он уйдёт, если... то я не смогу, слышишь?"... Сан слышал, только вот понять никак не мог, о чём он. Омега задыхался, но его глаза были полны такой мольбой, что Сан решил оставить пока разбирательства, потому что и ему было безумно интересны подробности того чуда, что спасло их. Он скинул короткий плащ свой и верхнюю одежду, чтобы не порвать. Ну, а исподним пришлось пожертвовать: не оголяться же перед мальчишкой, нетерпеливо вздыхающим рядом, переминающемся с ноги на ногу и тревожно, со страхом глядящим в сторону, откуда прилетела спасительная стрела. — Догоняй! — крикнул ему Сан, обращаясь. Запах отчаяния стал ближе: тот, за кем гнался Сан, скоро стал уставать, он бежал все медленнее, цеплялся руками за деревья, оставляя на них еле заметные следы запаха, и расстояние, которое он выиграл, бросившись бежать раньше Сана, сокращалось быстро и неумолимо. Сан догнал его на дне большого оврага, почти у самой горы, увидел высокую фигуру в чёрном плаще, которая вдруг замелькала впереди, и ускорился. Он громко провыл, призывая человека остановиться и сдаться уже: его бегство было бесполезным теперь. Фигура замерла, мужчина остановился, не поворачиваясь. Остановился на секунду и Сан, тревожно принюхиваясь и пытаясь понять, что делать дальше: сказать-то он ничего не... — Зачем? — раздалось глухо и тоскливо у него в голове. — Что тебе нужно от меня, Сан? — Чан! — в восторге взвыл Сан и кинулся к человеку, но тот быстро развернулся и ушёл от волчьих "объятий", как-то неловко отпрыгнув в сторону. Он сильнее натянул на лицо край капюшона своего плаща и вытянул вперёд руку в перчатке. — Стой! — хрипло крикнул он. — Не подходи ко мне! Сан в растерянности замер, изумленно поскуливая, потому что совершенно не так представлял он встречу с шаманом. "Почему? — спросил он. — Что с тобой? Ты болен, Чан?" — Я... болен, — все так же хрипло ответил шаман. — Ты зачем побежал за мной? Я сделал то, что должен был. Теперь могу уйти... Уходи и ты, оставь меня... "Я побежал, потому что там, в лесу, тебя ждёт твой омега! — нетерпеливо ответил Сан. — Мы так ждали тебя! Где ты был?" — Где был, — глухо пробормотал Чан. — Это неважно уже. Скажи ему, что никого не смог найти, что не догнал. "Чан, ты с ума сошёл? — нетерпеливо выкрикнул Сан, пританцовывая на месте от желания кинуться на глупого человека и лизнуть от радости его в лицо. — Ты жив! Мы не знали, мы боялись! Но верили! Слышишь? Нини — он всегда верил, что ты жив!" — Я жив, — горько усмехнулся Чан, снова отворачиваясь, почему-то, стоило Сану чуть приблизиться, подрагивая хвостом и поводя мордой от нетерпения. А когда волк попытался заглянуть ему под капюшон, Чан зло и отчаянно прикрикнул, поворачиваясь спиной: — Уходи. Уходи, Сан. Поверь, будет только лучше, если Чонин ничего не узнает... "Нет, нет, глупости! — зло рыкнул, выходя из себя, Сан. — Мы так ждали тебя! Нини так тосковал! Ты не можешь так с ним! Это бесчестно, это..." Чан вдруг выпрямился и медленно повернулся к Сану, так, чтобы тот хорошо его видел, а потом одним движением стянул с головы капюшон. Сан замер на полуслове. Сначала он даже и не понял, что увидел. Просто — что-то странное. Лицо Чана было как будто располовинено огромным шрамом: от середины лба наискось, через крыло носа, а потом через щёку и до середины линии челюсти. Шрам был свежим, алым, припухшим по краям, хотя и видно было, что леченым. Из-за него лицо шамана как будто делилось на две части: нетронутая — свежая и чистая, с бледной щекой и горько опущенным уголком губ. И разрубленная, опухшая, красная, с немного оттянутым вниз нижним веком и отёкшим краем верхней губы. Сан попятился сильнее и сел на задние лапы, внезапно ослабев от ужаса и… жалости. Чану было не просто больно. Сан не раз был ранен, когда был волком, и помнил, что морда — всегда самое болезненное. Но раны заживали на волке быстро, а если и были шрамы, то их скрывала шерсть, обновляющаяся с каждым обращением. А здесь… такое нечем было скрыть. И это должно было болеть страшно, даже сейчас, потому что можно было перемотать руку, ногу — и они будут оставаться неподвижными, но лицо… Оно двигалось всегда. И движение каждого мускула отдавалось, наверно, тянущей тоскливой болью. Губы Чана дрогнули в дикую, кривую улыбку. — Что, Сан… Хорош? Будем звать… моего омегу? Пусть посмотрит на того, кого так хотел увидеть? Голос снова стал хриплым, как будто уныло каркала на ветке огромной одинокой берёзы встрёпанная одичалая ворона, пророча чёрную, безнадёжную тоску и смерть. «Чан, это… он? Это эта сука гиенья — лучник?» — запинаясь даже мысленно, спросил Сан. — О, Сан, — горько усмехнулся Чан. — Не стоит так о нём. Не гневи Луну, всё же его уже забрал Жнец, он уже не в наших речах. А ещё он брат твоего Уёна. Хотя и от другого омеги, конечно. И на изумлённый взгляд волка, который считал, что слова Гону о «братце» — это так, чтобы его позлить, Чан стал рассказывать. Он присел на корточки, потому что явно устал от гонки, которую устроил ему волк, и теперь пытался отдохнуть, хотя было видно, что ему тяжело, и сидеть так тоже. Но он терпел. Терпел – и говорил: — Вождь — да отольются ему в Вальду слёзы тех, кого он мучил, — изнасиловал когда-то родного брата шамана своего племени, сильного и мужественного омегу. Кочевье, зависимое от своих предрассудков, считает, что у нас, у Сынов Горного Барса, шаманами могут быть только альфы или такие как я — безвкусные. Но на самом деле самыми сильными среди нас являются именно омеги. Именно они могут травничать, даже не учась, только на своём нюхе, они лучше и быстрее могут говорить с чужаками на их языке, они как бы… видят людей, понимают их страхи и печали… Но всегда их гонят и преследуют, потому что не верят им. А ведь именно им снятся вещие сны. У меня… Внезапно Чан неловко повернулся, вздрогнул, как от резкой боли, и коротко простонал, а потом немного неуклюже опустился прямо в снег. Сан, который давно стал принюхиваться, понял, что его беспокоит: от Чана несло странным, очень злым запахом, но Сан не мог на нём сосредоточиться, слушая шамана, не мог понять в чём дело. Однако, внутри у него всё сжималось от какого-то дурного предчувствия — снова. Вот и сейчас он было дёрнулся к простонавшему шаману, но тот снова выставил руку: — Не надо, нет, всё в порядке. Немного болит бок… Это ничего. Так вот. У меня есть… ну, то есть был, сейчас не знаю, что с ним, племянник. Ему тогда было всего семь, а он уже видел сны, в которых Луна показывала ему прошлое людей. Он… Он всегда плакал, потому что люди в нашем племени тогда творили ужасные дела. До того, как я ушёл. Есанни должен был вырасти могучим шаманом, — с тоской сказал Чан вдруг, поднимая голову к небу. — Мати Луна любит наши лица и голоса. Но она так жестока к нашим силам: даёт, не спрашивая, а нужно ли... Он порывисто вздохнул и снова сморщился, а потом продолжил через силу: — Я не уверен даже, что он смог выжить — мой Есанни, после того как я их... бросил. Мерзкий недостойный трус! — Он умолк, и Сан не стал прерывать это молчание: оно нужно было Чану, чтобы собраться с мыслями. Резко выдохнув, шаман продолжил: — Так вот. А здесь, в племени, откуда родом твой Уён, к шаманам всегда относились с глубоким трепетом и огромным уважением, искренне и порой слепо верили во всё, что говорит и приказывает сделать шаман. И только вождь прельстился красотой и юностью того, кого было назначено принести однажды в жертву Луне: отдать замуж сильному альфе из племени, которое будет угрожать крассам или будет способно его победить. Даже если участь там будет ждать его незавидная, как это всегда и бывает. — Чан горько усмехнулся. — Но его участь оказалась ещё хуже: вождь, когда он только стал вождём, изнасиловал его, и он понёс. Родился бы альфа — и стал бы по правую руку от вождя, настоящим шаманом. Но родился Гону. И вождь забыл о нём. Его папа умер от послеродовой горячки, а дядя был жесток с ним: его рождение опозорило Сынов Горного Барса, ведь омега, выносивший его и давший ему жизнь, не смог исполнить свой долг и усилить влияние своего брата. А Гону… У него стали проявляться силы, которые он не мог скрыть и которых дико боялся, понимая, что это необычно, и странно, и страшно… Чан снова умолк, чуть прикрыв глаза и невольно прижав руку к правому боку. Продолжил, так и не открыв глаза, медленнее и тише, так как, видимо, силы покидали его: — У него был настоящий талант: лук слушался его как заворожённый. Не было лучника лучше него не только в этом племени: я много где был, но такого не видел. Обучал его старый Пак, единственный, кто к мальчонке подошёл как к чему-то толковому. И тоже был знатным лучником. Только вот жестоким был. Бил Гону, если у него не получалось. И вырос Гону озлобленным и жестоким, убить кого-то ему не составляло никакого труда: ненавидел всех. И больше всех ненавидел своего отца. Ненавидел — и хотел, чтобы тот раскаялся и признал его. Но вождь как будто и не помнил о нём, сыном не считал. Только когда Гону стал обыгрывать на всех состязаниях альф-лучников, да когда убил одним ударом ножа альфу, что посмел усомниться в честности его, вождь сделал Гону своим ближним. Сделал из него собственного убийцу. Того, кого смертельно боялось всё племя, потому что даже для безумных в своей жестокости крассов Гону был слишком жесток. Племя боялось богов, молилось Луне, уважало шаманов. Для Гону не было никого и ничего, кроме вождя и собственной ненависти к нему, граничащей с огромной, странной и дикой любовью. — Чан помолчал и покачал головой: — Желание любви... Это я и увидел в нём, когда несколько лет назад присоединился к племени. Я всего лишь немного был добрее к нему, чем все остальные, но он… — Чан тяжело вздохнул и снова поморщился, как от боли. — Он влюбился в меня своей чёрной, жестокой, безумной любовью. Пришёл ко мне в своей омежьей поре… Я отталкивал, я не хотел, потому что знал, что он принесёт мне боль и горе. Я никогда не любил его, даже немного, даже братской любовью. Но он… Он не понимал. Он почти заставил меня, грубо и грязно, взять себя. Почти помимо моего сознания… Чан умолк, вдруг быстро взял горсть снега и приложил к раненой части лица. Снег тут же почти стаял: видимо, кожа была горячей. — Но я это сделал, я признаю свою вину. — Явно сквозь силу продолжил он. — Однако, честно сказал ему, что вместе нам не быть. И так же искренне, как любил, он меня возненавидел. А уж когда появился в племени его брат — от любимого вождём мужа, младше его, да ещё и так явно принятый отцом с любовью, он совсем сошёл с ума. Однажды даже он сказал что-то вроде того, что нарочно в том бою отвёл маленького Уёна в деревню, где зверствовали крассы, чтобы того убили… Но может просто бредил: уж очень был пьян. А когда появился Нини, когда я признал его... — Чан тяжело вздохнул и прикрыл мучительно глаза. — Нини... мой омежка... Эти слова вырвались у него как-то отчаянно и жалобно, он быстро сжал зубы, тряхнул головой и продолжил: — Так вот, вот... Тогда, в день твоего боя, Гону проник в мой шатер задолго до рассвета. Я спал. Он обнажился и пришёл под моё одеяло. — Голос Чана стал мерным и тоскливым, но он продолжал говорить, хотя Сану мучительно вдруг захотелось, чтобы он умолк. — Нет, я расскажу, ты должен знать. Он начал... Он почти добился своего, но я совершенно проснулся, пришёл в себя вовремя и оттолкнул его. Он сказал, что у меня последняя возможность признать его — и тогда все, кто мне дорог, выживут, просто жить будут вдали от меня. Но я не поверил ему. Я был вдохновлён и горд, я был... — Чан в тоске натужно закашлялся и снова простонал — коротко и с мукой в голосе. — Я был таким глупцом. Я и не увидел нож. Он ударил меня, и я потерялся в мире видений... А когда очнулся, почувствовал, как пламя раздирает моё лицо... Понял, что он меня порезал, пока я был не в себе. Понял, что он не хотел, чтобы я помог тебе. Потом.. Чан вдруг как будто сбился, тревожно потянул носом, тоскливо вздохнул, речь его стала немного путаной, сбивчивой: — Я почувствовал, как зовёт меня и плачет омега внутри моего... Внутри Нини... Гону достучался до его разума и повёл его на высокую скалу. Погубить... Погубить хотел моего малыша... Я добрался до Нини через него, через Гону... Увёл... увёл оттуда. Чуть не сдох... Это забирает все силы... Я истекал кровью, хотя и попытался себе помочь. Когда потерял Нини, понял, что Гону его оглушил. Дозвался до тебя, но был уже бой... Я попробовал дозваться Уёна. Сознание людей — это пучина... она топит... Гону на Нини все силы ведь извёл, я знаю... Это больно и... страшно. Чан сглотнул и судорожно облизал начавшие дрожать губы. Он стал говорить ещё торопливее, снова повёл головой и ноздри его задрожали: — До Уёна я не достучался. Но смог пробиться к вашему волчонку. Именно он помог. Не знаю как, но я почуял лишь его. А потом услышал из своего шатра, как стонет Нини и снова кинулся на разум Уёна. Он был уже рядом. И получилось: он услышал своего брата. И спас... Он спас моего мальчика... Нини... Мой Нини... Чан на несколько секунд умолк, гулко сглатывая, а потом вдруг беспокойно зашевелился, попытался быстро встать, повёл носом… — Мне пора, Сан, — тревожно забормотал он. — Я ухожу, мне.. мне пора, я... должен идти, должен, понимаешь? Нини... Он должен быть счастлив, с кем-то молодым и сильным. Отпусти меня! — В его голосе забилось отчаяние, когда Сан угрожающе зарычал, начиная подниматься. Чан кинул на него испуганный взгляд и снова заторопился: — Отпусти, волк, отпусти меня. Мне надо идти... Надо... Но встать быстро у него не получалось. Ему явно доставляло мучение каждое движение его когда-то сильного и крепкого тела. Он неловко завозился, тяжело поднимаясь и судорожно натягивая на голову чёрный капюшон дрожащими пальцами. Однако было поздно. — И далеко собрался... Чан? — повис в морозном тревожном воздухе вопрос, заданный звонким и ужасно злым голосом.