Сердце волка (18+)

Сан повернулся на этот дрожащий в воздухе ощутимой силой голос. Нини стоял у огромной сосны, держась за неё, как будто боялся упасть. Его ноги ещё дрожали от быстрого бега, грудь под полушубком взволнованно вздымалась, щёки разрумянились, а шапочка сбилась на затылок, и из-под неё выбивались чёрные пышные волосы. Омега был невероятно хорош сейчас — такой живой, такой звонкий, такой отчаянный. — Куда же ты собрался — без меня? А, шаман? — горестно спросил Нини, делая несколько шагов к мужчине. Чан пугливо боком попятился от него и выставил беспомощно руку, и тогда Нини снова крикнул, нетерпеливо, сердито, обиженно: — Почему не смотришь на меня? Почему не дашь увидеть тебя?! Я обидел тебя? Или больше я не твой предназначенный! — Нет, — прохрипел Чан, — нет, не… не подходи, омега… — Не прячь от меня своё лицо! Я видел его только что! Стоял за деревом и смотрел! И слушал! Всё слышал! И видишь — всё ещё здесь! — крикнул ему Нини. От этих слов, от гнева, что звучал в них, вздрогнул даже Сан, а Чан просто обмер, крепко сжимая пальцы в кулак и опуская руку. Чонин же продолжил: — Ты поэтому бросил меня — из-за лица? Да как ты посмел подумать, что можешь бросить меня из-за этого?! Как?! Ты сам говорил: предназначенный! Ты сам мне говорил: Луна дала нить и связали звёзды! Но получил рану — и всё? Готов всё бросить? Разорвать эти нити? Наплевать на предназначенность?! Ты всё мне врал, да? Врал?! Голос мальчика звучал так горько, так обиженно-гневно — и в то же время столько стальной силы было в нём, что даже Сан внутренне обмер от восхищения: этот омежка... да что волк знал о нём? Милый любопытный щеночек? Ласковый и хитрый лисёнок? Сейчас перед ними стоял человек, который будет держать своё до последнего, человек, которого оскорбляла даже мысль о том, что он может проявить какую-то омежью слабость. Человек… Отличный человек. Настоящий человек. Чан, видимо, тоже думал о чём-то подобном. Он медленно повернулся к омеге лицом и низко опустил голову — сдаваясь и полностью признавая свою огромную вину. Капюшон соскользнул с его головы, блеснули на предзакатном солнце тонкие серебряные нити в волосах шамана. Раньше Сан не замечал их, но теперь… Теперь этот мужчина вовсе не казался ему таким уж молодым. Уставший. С горько опущенными плечами… Сколько ему было лет — этому Чану? Сан всю дорогу считал его юным, думал, что он младше, но теперь… А когда к шаману лёгкой стремительной походкой подошёл юный, тонконогий, как оленёнок, омега, когда вытянулся перед ним, поднял руку и коснулся израненной щеки, отчего мужчина вздрогнул — но не оттолкнул и сам не отпрянул — так вот когда Сан увидел их рядом, таких, повидавших виды, он понял, что Чан не просто старше Нини или Уёна. Или его самого. Чан гораздо старше. — Я не свяжу тебя с собой, омега, — глухо произнёс Чан, не поднимая головы и прикрыв глаза. Он явно блаженствовал под нежной рукой Нини, оглаживающей его шрам. Но говорил твёрдо. — Ты свободен, я развяжу нить. Дам тебе свободу. — Как? — тихо и даже как-то отстранённо спросил Нини. — Как ты это сделаешь, шаман? — Я... Я найду способ. — В голосе Чана была глубокая грусть, но ни капли неуверенности. — И ты ничего мне не должен. Предназначенность… Что же. Наша встреча — случайность. Если бы ты был послушным и не побежал за Саном в наш стан, тебя не схватили бы крассы, не потащили к вождю, я бы не услышал тебя… Ты был бы гораздо счастливее тогда. И ничего бы этого не было. Только я во всём виноват, я и моя проклятая судьба. — Чан вдруг снова вздрогнул и поднял руку к своему правому боку. Однако продолжил сквозь зубы. — Но поверь, всё будет у тебя хорошо. И ты скоро станешь совсем свободным, а я никогда больше не приду в твои сны. И не потревожу твой разум своей тоской. Я бы… — Ты ранен? — вдруг нетерпеливо спросил Нини, хватая его за плечо. — В бок? Гону? Сан очнулся и тут же рванул к ним. Глаза Чана вдруг закатились, и он начал заваливаться набок, на Нини. Волк быстро подставил омеге свою спину. Нини уложил Чана на опустившегося на землю животом волка, чтобы шаман не упал на снег, а сам кинулся собирать лапник для волокуши. Сан обратился, как только омежка ушёл подальше, быстро достал из сумки, которую притащил Нини, свою одежду. Его плащ Нини оставил у дерева, за которым стоял и, видимо, слушал их с Чаном разговор. Вместе с Нини они соорудили лёгкую волокушу, погрузили на неё Чана и потащили в деревню. В доме появление полумёртвого шамана подняло ожидаемый переполох. Сан на руках отнёс бессознательное тело в большую комнату, уложил на составленные топчаны, покрытые одеялами, и послал за Гичолем. Старик приказал тревожно шепчущимся омежкам убраться из комнаты, а лучше и из дома, потому что обработка раны Чана — жуткой на вид, дурно заживавшей, очевидно, плохо обрабатываемой, была очень болезненной. И как назло Чан открыл мутные глаза, как раз когда Гичоль собрался промывать её наскоро вскипячённым отваром. Шаман страшно закричал, когда старик стал собирать с раны гной. Он явно не совсем понимал, где находится и что происходит, только чувствовал раздирающую, выворачивающую ему внутренности боль — вот и кричал, пытаясь вырваться из рук Сана, который крепко зажал его, уговаривая потерпеть. А ещё Чан явно рвался, тянулся туда, где за стеной ревмя ревел Нини, точно так же выдираясь из рук Доёна и Уёна, умоляя отпустить его к его истинному, к тому, кто мучился сейчас так страшно. — Я помогу, — захлёбывался Нини, — я пом... помогу, помогу ему! Пустите... Он один! Он не должен больше.. быть... один... Я должен помочь моему... Чан! Чан, я здесь! — вдруг закричал он, вытягивая звуки имени дорогого его сердцу упрямца, который так бездарно чуть не сгубил себя. — Чани... Мой Чани! Слышишь меня? Я с тобой! Я здесь! Чан! Чани! И Чан услышал, конечно, и даже как будто понял: его крики перешли в мучительные стоны, а потом глухие дрожащие хрипы. Но окончательно в себя он так и не пришёл. — У него жар, — сказал тревожно Гичоль, нанося разогретую мазь на припухлость около только что ушитой раны. Чан был без сознания, так что этого разговора не слышал. — Это ж надо было себя до такого довести! На лице, значит, всё уже и коркой укрыто, а тут гнили до кости! И как ещё в кровь не пыхнуло! А ещё шаман! Говорят, они могут исцелять раны просто своими думками! Стоит лишь захотеть — любая хворь отступит! А тут... Такое ощущение, что жить он вообще дальше не собирался! Так запустить! Да любой охотник знает, что нельзя так с ранами! «Хотел бы жить — залечил бы как надо, — горько подумал Сан. — Только вот он не хотел. Убить себя сил не хватило, и это… — Он поёжился, вспоминая Чёрный Обрыв. — Это понятно. Но вот умереть от раны… Это он ещё долго держался. Видно, не мог отпустить себя, пока Гону был жив. Пока Нини был в опасности. Для такой раны он ещё прямо хорош! Даже от меня побегал. Силён, шаман. Силён…» И дом их снова превратился в улей. Только в этот раз он был полон не печали и тоски, а деловитого беспокойства, трудолюбивой возни вокруг больного, которого всеми силами все стараются поднять на ноги. Здесь постоянно что-то готовили: какие-то отвары, какие-то мази, Гичоля привечали, обхаживали, угощали, он стал совершенно своим в этом крохотном, но таком приветливом домике. Что самое удивительное: ни от Уёна, ни от Руни или Доёна — ни от кого Сан ни разу ничего не услышал о шрамах на лице Чана. Как будто их и не было. И он невольно почувствовал, что хуже их всех: на него эти шрамы произвели огромное и болезненное впечатление. А вот омеги восприняли их как… как что-то естественное. — Ну, у нас у отца были шрамы, — пожал плечами на его робкий вопрос Руни. — Через всю правую щёку, а ещё двойной на подбородке. Медведь его отоварил — еле выходили. И что? Шрамы украшают альфу, рассказывают о его подвигах. — И на удивлённо и обиженно открытый рот Сана, снисходительно добавил: — А ты и так хорош. Ты же волк. Хотя у тебя вот хвост есть. — Он манерно вздохнул и покачал головой: — У всех свои недостатки! Тут не выдержали Доён и Уён, которые присутствовали при разговоре, прыснули от смеха, а Сан взревел, что не потерпит насмешек над собой в собственном доме и разогнал их, визжащих от восторга, по разным углам. А ночью ещё и отомстил своему коварному омежке, измучив его ласками и не давая долго излиться. Уён глухо стонал в подушку, кусал свою ладонь, шёпотом проклинал Сана — и выглядел наутро невозможно счастливым и довольным. Нини почти не выходил из большой комнаты, в которой по-прежнему лежал на топчанах Чан. Только за едой и питьём — для обоих. Ну, и спал он, конечно, в своей комнате, хотя Сан видел, что уходит от своего истинного омежка вечерами всё с большей неохотой. Но старшие следили за ним пристально и спуску не давали. И не велись на мягкие, ласковые пространные речи Чана о том, что не надо будить уже малыша, раз он заснул рядом со своим Обещанным, ведь спит так сладко... и так далее. Уён решительным шёпотом отвечал, что это неприлично, кивал головой виновато жмурящемуся под укоризненным взглядом Чана Сану, тот брал Нини на руки и уносил, сопровождаемый тоскливыми вздохами шамана. Однако Сан не раз слышал, как Нини разговаривал с Чаном не очень дружелюбно: омега никак не мог простить старшему то, что тот хотел с собой сделать. Чан отвечал тихо, жалобно, а потом Сан переставал подслушивать, потому что звуки страстных поцелуев было слушать совершенно неинтересно. Да и надо было отвлекать от комнаты Доёна и Уёна, которые, бывало, именно в такие трепетные моменты устремлялись к больному со своими мазями. С Уёном было легче: его Сан просто зажимал у стенки, начинал вылизывать ему шею и кусать губы — и дело сделано, Уён тихо расплывался в руках альфы и забывал, зачем и куда шёл. Его можно было хватать на руки и волочь в спальню — нежить дальше. А вот с Доёном было сложно. Он всё больше становился мнительным, капризным и обидчивым. И только когда Уён быстро и без всяких условий согласился на предложение Чонгу и его родителей, не потребовав ни исполнения месячного испытания, никаких дополнительных подарков за омегу, до Сана дошло: видимо, тянуть дальше со свадьбой старшего из братьев было нельзя. Ребёночек Доёна, кстати, как оказалось, и пах той нежной смоляной свежестью, которая всё это время чудилась Сану в нежных весенних цветах второго из братьев Чон.