Сердце волка (18+)

За два дня до свадьбы Доёна Руни снова куда-то исчез, чем вызвал лёгкий переполох у Уёна и Нини. Чан, узнавший, что средний омега куда-то постоянно уходит, тяжело вздохнул и покачал головой. Он поманил за собой в сени Сана и, прикрыв там дверь, тихо сказал: — Я знаю, где Руни. Видел его... у пещеры видел. Большой, в Ущелье ветров. — Что он там делает? — изумился Сан, со стыдом вспоминая, что давно хотел разобраться с омегой, но всё отвлекался на свои дела. Чан снова тяжело вздохнул, помялся и сказал: — Ты ведь... Ты ведь ненавидишь кочевье, да? — Да, — честно ответил Сан. — И не говори мне про Уёна, он не кочевник, он — другой. — Я и не говорю. — Чан снова завздыхал. Сану это надоело, так что он спросил прямо и грубо: — Да в чём дело? Кочевье ушло, не бойся, последнего ты убил своей рукой, кто здесь был, так что... — Не последнего, — тихо ответил Чан. — Последнего в Большой пещере выхаживает от ран Руни. И он безумно боится, что ты узнаешь о нём — и пойдёшь убивать. Мстить за себя, за своё прошлое и... за папу Чондэ. Сана как будто обухом по голове ударили. Как?.. Да откуда... — Да откуда здесь кочевнику взяться? — спросил он, нетерпеливо хмурясь и потряхивая головой: на миг ему захотелось, чтобы весь этот разговор ему просто снился. Опять кочевье! Да сколько можно его мучить! — Я не знаю, почему он остался и как они с Руни... ммм... как их пути сошлись, — печально ответил Чан. — Это тебе придётся выяснить у него самому. Но он... Ему очень тяжко и тревожно на сердце. Он боится за него — за того альфу в пещере. — Альфу! — воскликнул, позабывшись, Сан. — Тш-ш... — одёрнул его шаман. — Тихо! Этот парень... Хвасан... Он неплохой. Диковатый, конечно... Как и все молодые крассы. Но он... не злой, понимаешь? Не знаю, когда они познакомились, но Руни... Руни он явно нравится. Поэтому так и колотится его сердце каждый раз, когда ты или Уён спрашиваете его о том, куда он ходит. — Подожди, — замирая сердцем, сказал Сан. — Но ведь там... там холодно, разве нет? И пора тёмных вьюг приближается. Как же... — Именно поэтому я тебе о нём и рассказал, — кивнул головой Чан. — Надо как-то решать... Руни всё больше переживает, он уже откровенно таскает со стола еду и кое-какие вещи из своей комнаты. Доён заметил, но молчит, что-то себе думает, да и Уён, наверно, что-то начал подозревать. — А почему мне никто ничего не говорит? — сердито спросил Сан. Чан вздохнул и многозначительно поиграл бровями. Сан зло фыркнул и пошёл одеваться.

***

Он был хорошим охотником, запах Руни уловил быстро, ещё на подходе к Ущелью ветров. И пещеру — духовитую, пахнущую робким человечьим теплом, — нашёл быстро. Быстро, но не совсем вовремя. Сладкие нежные стоны омеги и тяжёлый, хриплый рык альфы он услышал за несколько шагов от входа. И, злобно зарычав, ускорил шаг. Картина, которую он застал в небольшой пещере, скудно обустроенной несколькими одеялами (и откуда только Руни их взял?) и жарким, тщательно обложенным камнями очагом, была воистину горячей. По стенам плясали тени двух слитно движущихся и страстно дышащих тел. Руни оседлал своего альфу и скакал на нём, плавно и красиво выгибаясь, прикрыв глаза и упираясь ладонями в мощный голый торс рычащего под ним от наслаждения косматого детины, чьи огромные ручищи жадно шарили по телу омеги, а потом вдруг схватили его бёдра — и стали яростно насаживать омегу на член альфы, из-за чего Руни гортанно, низко простонал. Это было на самом деле последним, что хотел бы видеть Сан в этой жизни, но... это было красиво. И невольно напомнило ему об их с Уёном счастливом лете в пещере... Вот так же страстно, никого не боясь и никого не стесняясь, они любили друг друга ночи напролёт, так же громко и жарко стонал под ним Уён, так же он сам хрипло рычал, вторгаясь в любимое тело, обхаживая его ладонями, подчиняя и подчиняясь. Он быстро вышел и дождался снаружи, пока последние стоны не утихнут. Тогда и зашёл, застав любовников нежащимися в объятиях друг у друга. Альфа, поглаживая обнажённую спину Руни, что-то мягко бормотал ему, лежащему у него на груди, на своём тарабарском языке, а тот жмурился и улыбался, как будто хоть что-то понимал. Увидев и учуяв Сана, Хвасан тут же вскочил, в руках у него мгновенно оказался нож, он угрожающе зарычал, прикрывая собой безумно напуганного и смущённого омежку. А тот, вскочив, побледнел как полотно, еле прикрылся каким-то куцым покрывалом и, заикаясь от волнения, заговорил: — Нет, Сан, нет! Прошу, умоляю! Он мой альфа, Сан, он мой... Я... Он нужен мне! Он мой! — Твой, твой, — зло ответил ему Сан: вид кочевника с ножом, хотя и голого, вызвал у него внутреннюю почти неосознанную злобу, он зарычал в ответ на усилившееся рычание альфы: тот явно плохо понимал, о чём они говорят, но уже то, что его омега говорит с каким-то пришлым альфой, видимо вызывало у него самые неприятные чувства. Как будто он имел на них право! Сан презрительно оглядел его: лохматый, не очень высокий (Сан и то повыше будет), но мощный как бык, с грубыми, но, надо признать, очень мужественными чертами лица и пристальным настороженным взглядом чёрных глаз под богатыми пушистыми ресницами ("Как у омежки", — фыркнул про себя Сан). И всё же... Хвасан был, конечно, хорош. И даже несколько шрамов, полосовавших его тело поперёк торса и правую ногу, не портили его. Было в нём какое-то природное... тепло что ли. Хотя и диким, необузданным и страстным он был ужасно, это тоже чувствовалось. Но как-то... и пленяло одновременно. В общем, Сану он не понравился совершенно. И — нет, он не ревновал, это было бы глупо, несуразно, по-детски, Руни самостоя... Да к лешему! Да, да, да! Ревновал! Это был его омега, омега из его стаи, ему порученный, а всяких тут лохматых ему было не надо! Чонгу он вынужденно терпел, тот был альфой проверенным, решённым, а вот этого терпеть не обязан! Да ещё и член этот внушительный, который, казалось, кочевника вообще не смущал. Сан оскалился и прикрикнул: — Прикройся! Тоже мне... человек! — Ну, вот чего ты орёшь? — раздался спокойный, чуть дрожащий голос у него за спиной. — Пришёл в чужой дом — и орёшь. Сан ошарашенно повернулся и уставился на Гичоля. — Дедушка, — растерянно проговорил он, — а вы... вы как... здесь? — А кто его, по-твоему, нашёл, да на ноги поставил? — спокойно спросил старик, протискиваясь мимо него в пещеру. Он окинул взглядом тут же засмущавшихся и судорожно начавших одеваться альфу и омегу и цокнул: — Я же сказал, Руни, что ему ещё рано так напрягаться. — Да вы попробуйте его остановите! — вдруг жалобно возмутился Руни. — Я, что ли, лезу? — А не ты? — приподнял бровь Гичоль. Руни покраснел, как маков цвет, и ничего не ответил. И этим вызвал просто ужасный сердечный удар у Сана. Руни! Милый малыш Руни! Вчера ещё сопел в их с Уёном пещере над шитьём своей первой альфьей рубашки — а сейчас трахает альфу как... не пойми кто! Дети растут просто непозволительно быстро! — Вы всё собрали? — между тем бесцеремонно суясь носом в какие-то баулы у стены, которые Сан сначала и не заметил, спрашивал Гичоль. Руни кивал, торопливо поддёргивая штаны, которые забыл подвязать, ходил за ним и отчитывался о собранных вещах. Хвасан, тоже уже умявший свои мощные телеса в исподнее и какой-то махровый балахон, сначала молча наблюдал за ними, а потом взял откуда-то ремешок, подошёл к Руни, развернул его к себе и подпоясал. Сам. И омега лишь покорно приподнял руки, поддаваясь этой странной грубоватой заботе. Ладно. Пусть живёт. Сан потерпит. И на сердце — мягкой медовой сытой что-то тёплое растеклось. Странности какие... А ведь Руни даже не его сын. От мысли, что вот точно так же кто-то его сына, его сладкого маленького омежку (они уже поняли по молочно-цветочному запаху, что у них будет омежка)... Так вот — его?! Какой-нибудь лохматый-нечёсаный?! У Сана на загривке волосы встали дыбом, внутри всё перевернулось, и он внезапно грозно зарычал, сжав кулаки и оскалив зубы. Хвасан тут же отозвался грозным рыком из своего угла пещеры, и встал, хмурясь и прикрывая удивлённо обернувшихся на них Руни и Гичоля. Ладно, ладно, говорю, ладно... пусть живёт. Сан презрительно окатил Хвасана взглядом и коротко кивнул Руни на выход: — Я тебя жду. Надо поговорить. — И вышел. Впрочем долго говорить было не о чем. Сан не узнал Хвасана, а ведь именно он был одним из тех, кто помог принести тело Чондэ домой. Там он и увидел Руни. И Руни его — увидел. И возненавидел. Потому что кочевник, а все кочевники были у него тогда виноваты в смерти папы. Но потом старик Гичоль повёл его в эту пещеру и показал мечущегося в жару и бреду Хвасана: он подобрал этого альфу недалеко отсюда, израненного, видимо, в бойне за власть после смерти вожака внутри племени, еле допёр на себе до пещеры, но один его не выходил бы. — Не буду, — коротко и угрюмо ответил ему Руни. — Боюсь, что задушу своими руками. — Значит, туда ему и дорога, — коротко вздохнул Гичоль. — Один я не вытяну его всё равно. Его надо снова омыть, а для этого нужна вода. Вот отвары и мази. Ты знаешь, что делать. И он ушёл. А Руни остался. Ну, и вот. — Он хороший, — дрожащими губами сказал Руни, умоляюще глядя в глаза Сану. — Он добрый... только пока мало что понимает. Но я... я буду рядом, и я всё сделаю, чтобы он был хорошим для... — Он замялся и робко заглянул в глаза Сану. — И для тебя. Он сильный. Он много что сможет, как всё заживёт... Он будет полезным. — Он кочевник, — горько сказал Сан. — Они не сеют, не пашут, не выращивают. — Он охотник, — тихо сказал Руни, отчаянно бледнея и крепко сжимая пальцами локоть Сана. — И если ты его выгонишь... я уйду вместе с ним. — Он будет пока дозимовывать у меня дома, — сказал появившись на выходе из пещеры Гичоль. — А дальше Руни будет решать, что с ним делать. Он его выходил — его судьба теперь будет в руках Руни. Да, Хвасан? — спросил он у подошедшего к нему, уже полностью одетого и готового к дороге кочевника. — Да... Да... Руни — жизнь, — сурово, не улыбаясь, хрипло произнёс Хвасан. Ладно... пусть живёт.