Два клинка, лютня и Плотва

Дождь поливал уже шестые сутки. На мощёной площади не было ни души, не считая мужчины в чёрном плаще с лютневым чехлом наперевес. Ледяные капли хлестали по серому лицу. Казалось, упади сейчас небо — Лютик даже не шелохнётся. Он, бредя к таверне, всё не мог заставить себя не думать. Не думать о причинах и последствиях, об ошибках и туманных «правильных путях». С ведьмаком их, наверное, и не было. Он особенный. Войдя в пряное тепло таверны, бард сел за стойку и, молча положив пару монет, взял своё пиво. Пойло ещё то, но выбирать не приходится. Отхлебнув, он положил голову на сложенные на столе локти и рвано вздохнул. Может Лютик и обыкновенный, такой же, как и все, но чёрт! Он просто был рядом. Он принимал ведьмака в любом состоянии, понимал, а если не понимал, то не спрашивал. Знал, что тот расскажет, если захочет. Если не захочет — и не надо. А Геральт принимал или терпел? Сейчас менестрель впервые задался этим вопросом. Раньше, на удивление, он верил в первое безоговорочно. Логично — сам принимал друга и ждал от того такого же отношения. Видимо, зря. Взор затянула влажная пелена. Он злился на себя за такую слезливость, но сделать ничего не мог. Только через слёзы он видел путь к успокоению. Одно он осознал сразу — забыть Геральта невозможно. Он будет тенью во всех его воспоминаниях, эхом мыслей и полутоном эмоций. Вынув из опустевшего кошеля ещё пару монет, Лютик получил вторую пинту омерзительного пива. Раз забыть Геральта нельзя, значит стоит смириться. Смириться с тем, что ведьмак видел в нём неспособного, бесполезного, пугливого ебаря каждой юбки. Каждое слово из этой мысли отдавало тупой болью в затылке. Затрясшись всем телом, Лютик опять уронил голову на руки и зашёлся в беззвучном крике. Иронично. Он в Блавикене. Именно там, откуда пошла дурная слава Мясника. Лютик знал всю историю из первых уст и чувствовал обиду так яро, будто за себя. Он всегда чувствовал то, что переживал Геральт, вдвое сильнее его самого. Исходя из скудного набора эмоций, он проживал удвоенную боль, злобу, разочарование и оскорбление. Вероятно, ведьмак даже не представлял, что чувствовал Лютик. Он знал только его страх и, пожалуй, беспечное веселье. Но эмоции барда были куда ярче. Поэт даже сравнивал их с едой! Малиновое удовольствие, брусничная нетерпеливость, грибное спокойствие, лимонный восторг. Почему именно лимонный? Наверно, потому что этот цитрус ассоциируется исключительно с Геральтом. Такой же кислый, но вкусный, от чего Лютик не может остановиться, хоть губы и язык жжёт и щиплет. А восторгался он за последние полгода только им. Его редкими улыбками, необыкновенными и совсем не страшными глазами, бархатистым глубоким голосом, умелыми руками, владением знаками, ведьмачьим запахом… Всё это осталось в Мариборе. Сейчас, допивая вторую хмельную пинту, он ощутил липкий страх от неведения. Самым пугающим за эти полгода были не раны, хотя те вгоняли его в состояние животного ужаса. Страшнее всего было неведение. Когда Лютик не знал, где сейчас Геральт, и что тот делает, на душе сразу становилось до мурашек неспокойно. Кончики пальцев леденели, а воздуха требовалось втрое больше, чем обычно. — Кого я вижу! — раздалось восторженное откуда-то из-за левого плеча. Не Геральт. Лютик не поднял головы, это явно не ему. В Блавикене знакомых у него нет и быть не может. — Мсье Юлиан де Леттенхоф, какая честь встретить такого человека, вот уж точно не ожидал! Лютик, услышав, как его назвали по имени, сразу вскинулся. Его настоящее имя было известно слишком малому количеству людей, ошибки быть не могло. Подняв голову, он увидел стоящего слева мужчину в добротной шерстяной накидке цвета тёмного дуба. На плече покоился арбалет, а на спине висел колчан. — Не припомню, чтоб мы где-то встречались, — Лютик отодвинул в сторону кружку. — Не было такого, правда, — мужчина сел рядом. — Но я много слышал о Вас. Пробежавшись глазами, Лютик отметил тёмно-зелёные кожаные перчатки с клёпками и латунные накладки на плечи. Аналогичные были на коленях. Когда мужчина сел рядом, барда будто ударило током — длинный кошачий зрачок, обрамлённый жёлтым. Ведьмак. — Не стоит «выкать», я всего лишь трубадур. Потешный компаньон, — с плохо скрытой обидой выплюнул Лютик. — Должно быть, ты ищешь Геральта? Если так, то его тут нет, — бард потряс кошель, пытаясь вытряхнуть последние монеты, коих там не оказалось и вовсе. Мужчина, с сожалением посмотрев на помрачневшего менестреля, подозвал миловидную девушку и что-то шепнул ей. Лютик не лез — не его дело. — Ты ошибаешься, Юлиан, я не ищу Геральта. Я вообще никого не ищу. Бард безразлично пожал плечами. Молчание затягивалось, как перед ним возникла целая тарелка ароматной похлёбки, рядом — чарка водки и толстый ломоть хлеба с вяленым мясом. С подозрением покосившись на ведьмака, Лютик поднял бровь и указал ладонью на еду. — Видно перепутали заказ, я ничего больше не брал, — он начал двигать тарелки в сторону мужчины, но тот остановил его, мягко перехватив руки. — Это тебе, Юлиан, — вернув плошки на место, незнакомец добавил, — и не смей отказываться. Лютик дураком не был. Дают — он возьмёт. Поэтому, вооружившись ложкой, бард начал черпать горячую похлёбку. Он не ел все эти три дня ничего горячего, только второсортный хлеб. Все деньги уходили на выпивку, да и кусок в горло не лез. «С Геральтом мы делили еду пополам, хотя иногда я отдавал всё ему, как в тот вечер в таверне». И снова Геральт. Встряхнув головой, Лютик вернулся в шумную, наполненную запахом перегара, пота и горелого масла, харчевню. — Ты знаешь моё полное имя, но сам не назвался, — бард залпом выпил рюмку водки и вытер губы тыльной стороной ладони. — Эрнхольт. Но можешь звать Эрном. Как я вижу, ты уже понял кто я, — постукивая пальцами по столу, Эрн прищурился. — Говоришь это тому, кто полгода таскался за ведьмаком? — хмыкнув, (Кикимора на мою лютню, так всегда делал Геральт!) бард налил себе ещё одну стопку и протянул чекушку Эрну. Тот взял с благодарным кивком. — Таскался? Мне кажется, это он за тобой должен был таскаться. Я что не приду, слышу рядом рассказы о «умелом запевале», что был тут парой дней назад. — Бредни. Я и правда привязался к Геральту как банный лист к очку, а он всё пытался стряхнуть меня. Иногда кажется, что нужно было уходить сразу. А может лучше даже не приходить в его жизнь, лишь обуза, — Лютик опять впадал в состояние глухого отчаяния. Эрнхольт, сжав плечо барда, развернулся к нему и проговорил глубоким басом: — Это он тебе сказал, что ты обуза? Зная Геральта, тот мог, — только Лютик хотел кинуться защищать честь друга, как столкнулся лбом с пониманием — больше они не друзья. И. вероятно, менестрель никогда им не был. Эрн же продолжал. — Ты представляешь, что такое ведьмачья жизнь лучше всех людей вместе взятых. Ты знаешь о долгой дороге, тяжелых боях, ранениях и всеобщей ненависти. Я уверен, что ты прекрасный компаньон, спутник и друг, тем более выдающийся бард, слава которого разлетелась даже в далёкие деревни. Тебя называют маэстро Лютиком, но это по секрету. Лютик перестал жевать вяленую оленину и с подозрением смотрел в кошачьи глаза. — Чего ты хочешь от меня? — бард сложил руки на груди. — Ничего. У меня нет никакой выгоды или корыстной цели, — пожав плечами, Эрн оставил на столе монеты за ужин и, поправив арбалет, встал. — Ты — намного больше, чем трубадур. Ужасное слово, если честно. Знай себе цену и тебя оценят другие. Опешивший менестрель смотрел на ведьмака в упор. Его слова прошлись кинжалом по сердцу, но в то же время умерили боль от других. Правда глаза режет, вроде так говорят? Кажется, правда разрезала слипшиеся от одержимости и обожания веки. Геральт его не ценил. Да он его ни в грош не ставил! Просто забавная собачонка, что-то тявкающая и носящаяся около копыт Плотвы. Вероятно, ведьмак и подумать не мог, что после очередного пинка его верная псина не прибежит снова. В груди поднялась кипучая волна настоящей ярости. Он не побежит за Геральтом. Хватит с него. Когда Лютик вынырнул из своих мыслей, Эрнхольта не было нигде, как бы бард не старался высмотреть его в порядком захмелевшей толпе. Руки сами потянулись к лютне, хотя Лютик не трогал её все трое суток. В голове формировались разные строки — от ладных, до абсолютно глупых, а-ля «моя жизнь без тебя полна боли, но вернуть тебя не хватит воли» Водка и духота сделали своё дело — бард взобрался на стол и, отстукивая скорый темп ногой о стул, запел. Заводная трель лютни и полные боли строки привлекли внимание пьянчуг. Те, замолчав, сначала хотели прервать затянутую песнь, но уже после первых строк сами начали отбивать ритм о столы. Быть может, стану я другим, Но не суждено мне быть одним. Одним из тех, кого Покинула судьба, уведя не туда. Я буду дальше стих плести Сам себя смогу обрести. Но будешь ты одна Такая вот злодейка та судьба Судьба, всего себя отдам И путь свой верный не придам. Я буду счастлив, не смотря вокруг. Так прощай ж, мой милый друг! Лютик, во избежание любых подозрений, изменил «будешь ты один» на «одна». Он зарёкся больше не думать о Волке, но прямо сейчас, отстукивая каблуками, юлой крутился меж столов таверны — нарушал собственное обещание. Лютня будто сама играла в руках барда. Подбадриваемый дружным «хэй!», менестрель забылся в пении и танце. С плеч свалилась тяжесть последних трёх дней, что он маялся в одиночестве. И вот он, Юлиан, обуза и причина всех возможных и невозможных бед Геральта, заливался соловьём в затхлой харчевне самого Блавикена. Казалось, что такого счастья он не испытывал около года — в голове хмельно, легко и чисто. Песня переплеталась с песней, а за крышами разгорался рассвет, непривычно алый для ноября. Лютик, собрав два полных кошеля с еле сидящей, но благодарной публики, вышел за порог. Лёгкие и горячее горло закололо от глубокого вдоха морозного воздуха. На траве блестел ночной иней, а замызганные окна запотели от разницы температур — в протопленной хате было жарче, чем в бане. Оказавшись на пустой площади, бард совсем не знал, куда дальше податься. Мимо его ног пронеслась тощая курушка, за ней — белобокий пёс в струпьях. Хоть кошели приятно оттягивали ремень, бард знал — надолго их не хватит. Его утомили путешествия пешком, но ещё больше — истончившаяся подошва уже третьих сапог. Прокатиться на Плотве ему удавалось редко, а единственную собственную лошадь барда разодрали как куриный окорочок. Послонявшись по улочкам печально известного места, Лютик прошёл мимо последних домов. На улицах стали появляться первые трудяги, а им попадаться на глаза бард уж точно не хотел. Всё же он когда-то был вместе с Мясником вместе и не хотел ловить лицом камни. Неуютно поёжившись, Лютик пошёл куда глядят глаза. Не то что бы у него был выбор. В голову опять лезли мысли о Геральте. Мысленно обложив Волка крепкими матерными конструкциями, бард вытянул из-за спины лютню и начал подкручивать колки. После долгой игры его старушка расстраивалась, но денег на новый хороший инструмент у него, естественно, не было. Хотя тёплое, иногда съезжающее, звучание нынешней его вполне устраивало. И всё же, плана не было. С одной стороны, можно вернуться в тёплую постель любой из богатых любовниц. С другой, познав свободу на вкус, донжуан не хотел возвращаться на эту скользкую дорожку. Но ему нужны деньги, иначе можно прям тут лечь и подохнуть под какой-нибудь липкой. Слишком жалкая смерть для Юлиана, ну уж нет! Способ заработка Геральта ему точно не подходит. Что он сделает гулю или стрыге? Споёт ей, и она умрёт от грусти? От некоторых неспетых баллад и правда можно было отправиться к праотцам, но в сражении с чудовищами это не сработает. Рассмотрев все варианты, Лютик осознал безысходность ситуации. Пнув от злости крупную гальку, Лютик перестал мучать инструмент и уставился в небеса. Не успев обсыпать проклятьями всё и вся, бард вздрогнул от громкого ржания прямо над ухом. Остановившаяся в полуметре от него лошадь била копытом и недовольно фыркала. Поспешно отойдя с дороги, Лютик прижал ладонь к колотящемуся сердцу и рвано вздохнул. Но лошадь почему-то не сдвинулась с места. Тогда, подняв глаза, менестрель увидел хохочущего наездника. — Эрнхольт, блять! Я чуть дух не испустил, а он сидит смеётся! — бард бросился на ведьмака с кулаками и даже хлопнул его по сапогу. — Эй, ну не пугай Соль, ты и так чуть не бросился ей под копыта, — ведьмак потрепал бурого коня с белыми щётками на копытах. — Соль? То есть ты сейчас серьёзно? — брови Лютика всё ползли вверх. — Ну да, а что не так? — Эрн похлопал коня по лоснящейся шее. — Мне кажется, ей идёт. — У вас, ведьмаков, точно плохо с именами. У Геральта Плотва, тут Соль, — Лютик расхохотался от абсурдности ситуации. — Интересно, а если Сахар или Перец? Эрнхольт, закрыв лицо ладонью, рассмеялся. Лютик же увидел светлую прядку, что показалась из-под капюшона. Будто нерастаявшая снежная полоса на перепаханном поле, она приковала его внимание. Бард прошёлся взглядом по заинтересовавшему его лицу ведьмака. На бронзовой коже особенно выделялись брови: левая, шоколадная, с надсечкой, и правая, сизая посередине. Чёткие коралловые губы, необычайно пушистые ресницы над золотыми глазами, придающие взгляду чрезмерной доброты, еле заметные гусиные лапки, короткая тёмно-ореховая щетина… Эрнхольт был поистине красив, чего Лютик не замечал вечером. — Ну так что, куда путь держишь, Юлиан? — утерев лоб тыльной стороной ладони спросил ведьмак. Лютик, вынырнув из омута мыслей, сунул руки в карманы и честно ответил: — Понятия не имею. — Просто без цели ушёл из Блавикена? — Эрн взял поводья Соли. — Не слишком дружелюбное местечко, особенно после того, как мой бывший друг там побывал, — поведал Лютик и поджал искусанные черешневые губы. Эрнхольт, подвинувшись в седле, приглашающе похлопал по спине лошади. — Залезай, что сбивать сапоги, тем более скоро опять польёт — снова затягивает с севера. Лютик, нахмурившись, смотрел на ведьмака с явным подозрением. Но опять же, отказываться себе дороже. Эрн был прав — уже худые сапоги могут не пережить этот путь. А волочить хлюпающие ледяные ноги по слякоти не хотелось. Поставив ногу в предусмотрительно освобождённое стремя, бард сел на коня, поудобнее устроившись в седле перед ведьмаком. С опасением покосившись на арбалет, Юлиан чуть отклонился вправо, но горячая ладонь мягко вернула его на место. — Не волнуйся, он не взведён, — Эрн, одарив менестреля тёплой улыбкой, пришпорил Соль. Заржав, гнедая шайра понеслась по тропе меж гудящих голых веток. Сильная ладонь бережно придерживала барда в седле. Тишина длилась рекордно долго — целых полчаса! Но всему прекрасному когда-то приходит конец. — Ты хочешь использовать меня в качестве личного трубадура? — вырвалось у Лютика. Этот вопрос терзал его со вчерашнего вечера. Иначе он никак не мог объяснить такой интерес к своей фигуре, ибо знал, что способен только сотрясать воздух своей болтовнёй и «бить по струнам», как выразился Геральт. Эрнхольт вздохнул и, похлопав по талии, ответил: — Почему ты постоянно спрашиваешь меня о подобном? Ты ищешь подвох там, где его нет, Юлиан. Я странствую один, мне приятна компания хорошего человека, который не убежал с проклятьями и криками в первые пару минут. Ты привык к ведьмакам, меня это удивляет. Удивляет твоя сила. Не каждый способен провести с нами больше пары дней, и то шарахаясь от нас. Поэтому у ведьмаков и нет друзей и семей — женщин ведьмачек не существует. А вообще, если тебя волнует, что я буду использовать тебя для изменения своей репутации — можешь быть спокоен. Меня она совершенно не волнует. Я больше забочусь о заказах, оплате и терпимых условиях в городах. Лютик, осмысливая сказанное, надолго замолчал. Всё-таки поразительно, насколько ведьмаки отличаются друг от друга. И если кто-то скажет Юлиану, что те ничего не чувствуют, он не отвечает за себя. Начал накрапывать дождь. Тучи опустились совсем низко, путаясь в верхушках елей. Дорога предстояла дальняя, но Лютик отчего-то знал — он на правильном пути.