Два клинка, лютня и Плотва

Дождь не шёл уже полдня. Их остановкой стала деревенька ближе к северу — низкие избы, клубы дыма, вырывающиеся из толстостенных труб и мясной запах с ярмарки. Торговый двор буквально трещал по швам от обилия приезжих купцов. Тут атласные юбки и суконные рубахи, там увесистые сырные головки и крупные куски ароматного вяленого мяса… Ярмарки всегда вызывали у Лютика поистине детский восторг. Так случилось и в этот раз, и даже события минувших дней не омрачили его радость. Бард, расплываясь в искрящейся улыбке, юркнул в самую гущу событий, не пропуская ни одного ларя. Эрнхольт же спокойно шёл за Юлианом, ведя за собой Соль за поводья. В суматохе никто не обращал внимания на ведьмака, тем более тот предусмотрительно натянул на голову капюшон. Успеть за бардом было тяжело, но, поравнявшись с ним, Эрн осторожно прихватил за рукав. — Иди сюда, Юлиан, — стараясь придать голосу максимальную мягкость, подозвал ведьмак. Юноша сразу послушно подошёл и остановился рядом, всё же кидая вопросительные взгляды. Не мешая больше зевакам, Эрнхольт повёл спутника к нужной палатке. Зазывала, тюки с товаром и сам торговец — высокий ладный мужчина лет 35 — Лютик ничего не понимал, пока не взглянул на сапоги, что были выставлены в ряд прямо перед призывно кричащим мальчуганом. Картинка начала складываться: сначала ведьмак говорил что-то про сбивать сапоги в далёком пути, а сейчас привёл к сапожнику. Достав кошель, Лютик пересчитал монеты и покачал головой. — Если я сейчас куплю пару обуви, мне не хватит денег на комнату и еду тут, а ещё ж надо двигаться дальше, — к концу мысли Лютик совсем затих. Надо двигаться дальше, и это не только про путь. Эрн же, сдержав рвущуюся улыбку, вытащил из наседленной сумки увесистый кожаный мешок звенящих. — Я и не говорил, что их будешь покупать ты, — кинув огненно-горячий взгляд на барда, мужчина обратился к торговцу. — Мсье, мне ридинги на юношу, вон те, — показав на специальные ездовые сапоги с высоким голенищем, Эрн кивнул, — и вон те тёплые, тоже для него. Блондинистый малец, кинув табличку, схватил нужные пары и поднёс торговцу, отдавая с кратким «вот, батько». Отец принял обувь и, обратившись к Юлиану, спросил: — По нраву Вам сапожки, милсдарь? Совсем новы, долго носиться будут. Вторые вон тёплые-претёплые, вовек не земёрзнете! А ридинги и вправду хороши — мягкие, высокие. Ариштократшкие! Лютик смущённо кивнул, прошептав «и правда аристократские», пока Эрнхольт оплачивал две пары. Опять прибежавший юнец убрал обувь в холщовый мешок и, завязав шнурки бантиком, передал барду. — Носите с удовольсвтем, милсдарь! Лютик, одарив мелкого одной из самых обескураживающих улыбок, взял тяжёлый мешок и похлопал парня по плечу, после чего тот опять схватился за табличку. Не успел Юлиан сказать и слова новому знакомому, как тот исчез прямо из-под носа, только Соль стояла рядом и крутила тёмными ушами. Взяв лошадь за поводья, Лютик погладил жилистую шею кобылы. — Ну вот, и где его искать? Хотя всё равно вернётся сюда, не кинул же он тебя, — утешал он то ли себя, то ли лошадь. Но долго волноваться не пришлось — Эрнхольт, осторожно обходя крестьян, вернулся. Скользнув по фигуре ведьмака, взгляд Лютика зацепился за внушительных размеров сумку. Что может понадобиться ведьмаку на захолустной ярмарке — не ясно. — Опережая любые вопросы, сообщаю: это всё тебе, Юлиан, — улыбаясь в удивительно ровные зубы, Эрн протянул сумку барду. Реакция Лютика была вовсе не такой, какой её, видимо, ожидал увидеть мужчина. Юлиан отошёл, ударившись спиной в лошадиный бок, юркнул под рёбра Соли и скрылся в толпе. Удирая что было мочи, бард забыл даже про сапоги. Единственным желанием было скорее скрыться где-нибудь, чтоб его не нашли. Но, услышав за спиной цокот копыт, Юлиан осознал — от ведьмака не убежишь. Ну вот и всё — вот так и закончится история Юлиана Альфреда Панкрац виконта де Леттенхофа. Может, гибель от рук одного из ведьмаков для него — весьма поэтично и эпично? — Лютик, мать твою, ты куда унёсся?! — Эрнхольт спрыгнул с кобылы и схватил побелевшего барда за край кафтана. Видимо, убивать его не собирались. По крайней мере, явно не сейчас. Не на людной торговой площади. Сжавшись в руках ведьмака, Лютик зажмурился. Эрн не мог понять причину испуга юноши, ибо он явно не выглядел враждебно по отношению к барду. Уведя, на всякий случай, менестреля подальше от гама торгашей, детского плача и агрессивных мужиков, ведьмак положил ладонь на дрожащую спину. Мягко, боясь спугнуть Лютика, Эрнхольт прижал его к груди. А тот, на удивление, не вырывался. Подождав, пока спутник перестанет бороться за воздух, Эрн наклонился чуть ниже, к уху Лютика. — Юлиан, пока я не понимаю, чем именно я так сильно напугал тебя, но искренне сожалею, что тебе пришлось это испытать. Я готов выслушать тебя и изменить своё поведение, чтобы не допускать подобного в будущем. Прости меня, я не хотел тебя пугать, правда, — прошептал он, осторожно поглаживая спину Лютика. Он совсем запутался. Запутался в себе, в людях, в ведьмаках… — Я… — Лютик прижался сильнее к горячей груди и еле слышно всхлипнул. — Я испугался, что ты хотел накинуть эту сумку мне на голову со спины и… И он не сдержался. Впервые зашёлся в рыданиях перед кем-то, но на этот раз его никто не отталкивал, лишь сильнее прижимал к себе. Эрнхольт проследил всю цепочку, которую видел бард: сначала ведьмак исчезает, а потом тихо возвращается из-за спины с большой сумкой и ножами наперевес. Лютик был запуган и боялся, что его бросят. Или убьют. Всё сложилось как нельзя хуже — сначала «бросить» а потом «убить» — такую картинку показал уставший мозг барда. — Прости меня за это, я больше никогда не оставлю тебя, не сказав, куда и зачем я иду, — ведьмак спрятал его от всех своим плащом. — Я не хотел ничего такого, я просто пошёл купить кое-что сам, пока ты смотрел на другие товары. Подумал, что ты пока лучше останешься там. Ты выглядел очень заинтересованным. Ещё раз извини, Юлиан, правда, - говорил Эрн с явным сожалением. И Лютик простил. Он понял, что вся это ситуация — нездоровая выдумка его уставшего мозга, а Эрн, объяснивший причины и своё видение ситуации, успокоил его. Геральт никогда не извинялся перед Лютиком. Лишь дулся сутки, а потом сам начинал разговор о какой-нибудь полнейшей лабуде, к примеру, о погоде или о шерсти Плотвы. Он не извинялся, но Лютик всё прощал. Видимо, проблема была не в ведьмачьей сущности Геральта, в отношении к барду. В самом Геральте, который не ценил, не уважал Лютика, не дорожил им. Пнутая псина не прибежит назад. Пнутая псина спасена другим, кто может и хочет позаботиться о другом. — Извини, я нормально не спал уже… — бард не смог посчитать. За те трое суток он проваливался не то в бред, не то в сон, а последние сутки и вовсе пропел в харчевне. — Наверное, мне надо снять комнату. Спасибо за сапоги и вообще за всю помощь… Лютик отошёл, обнимая себя подрагивающими руками. Эрн же, видя состояние барда, не стал настаивать на продолжении контакта, но всё же сказал то, о чём думал последние часы. — Никуда я тебя не пущу, не в том состоянии ты, чтоб ходить чёрт знает где один, тем более сейчас места не слишком дружелюбные. Если ты хочешь, я был бы рад видеть тебя моим добрым спутником. Бард сразу вскинулся. Поступившее предложение было явно намного приятнее, нежели тупое брождение по кабакам за сущие копейки. Наверное, это его шанс. Если вся его жизнь пройдёт бок о бок с ведьмаками — ну и пусть! Значит это его истинный путь. Протянув ладонь Эрну, Лютик несмело приподнял уголки губ. — С удовольствием, Эрнхольт, — и они закрепили сделку рукопожатием. Ведьмак был поистине счастлив. И нет, у Эрна и в мыслях не было причинять вред барду. Ему лишь хотелось компании, а Лютик нуждался в защите и заботе. Первое ведьмаки умеют делать лучше всего, а насчёт второго мужчина был уверен — справится. Посадив новоиспечённого попутчика в седло, Эрнхольт запрыгнул сзади. Сейчас их целью было выбраться из толпы и в целом из деревни, поэтому, пришпорив Соль, он направил девочку на север. Когда последние дома остались позади, ведьмак остановил коня и спешился, осторожно снял со спины Соли барда. Тот же, потерев затёкшую от напряжения спину, пошатнулся. Благо его успели подхватить сильные руки. Обессиленный Лютик засыпал на ходу. — Эй, малыш, потерпи немного, мы как раз сделали привал, — с небывалой нежностью Эрн прижал барда к груди, другой рукой развязывая сумку. Тот лишь что-то пробурчал и окончательно выключился у горячего тела. Что же, теперь уложить барда будет вдвое сложнее. Но решение, как и обычно, оказалось на поверхности. Осторожно привалив Лютика к крупному дубу, Эрн начал поспешно снимать всю амуницию с коня. Отведя лошадь к планируемому месту ночлега, Эрнхольт надавил ладонью на холку. Кобыла послушно легла, поджав передние и задние копыта, и прижалась ухом к земле. Ведьмак вернулся за Лютиком, подпихнул ладонь под спину и колени барда, подняв как милую деву. Ухмыльнувшись своим мыслям, мужчина отнёс юношу к Соли, что беспокойно вертела ушами. Опустив Лютика на предварительно расстеленный на земле плащ, Эрн, довольный своей идеей, смотрел, как тот укладывается под горячим боком животного. Оба были не против такого соседства, что не могло не радовать ведьмака. Когда барду не грозила смерть от обморожения, он оставил эту сладкую парочку отсыпаться, а сам занялся растопкой костра, приготовлением ужина и, видимо, уже завтрака для барда. В перелеске завывал ветер, гремели оголённые ветки и где-то вдалеке выли волки. Но ничего не угрожало Лютику. И лишь тепло костра, потрескивание брёвен, мерное посапывание Соли под ухом и густой аромат похлёбки.

***

— Сегодня так много звёзд, Лютик, значит зав… Зараза! Там, где не было переливов лютни, родного запаха мяты и ромашки, соловьиной трели барда и его пустых, но таких нужных разговоров, дождь поливал уже сутки. Жухлая палочка переломилась в сжавшемся кулаке ведьмака. Бросив её в огонь, он прижал ладони к лицу. Пошли вторые сутки, как Геральт начинал разговор, забывая, что Лютик не молча дуется, а… Он не мог даже мысленно произнести эти слова. Он всячески заменял их, но не мог признаться самому себе — Лютик ушёл. И ушёл навсегда. Именно сейчас накатывало осознание произошедшего. Там, в таверне, Геральт ничего не понимал из-за пелены ярости и отчаяния. Но сейчас, сидя у костра в противный моросит, ведьмак понимал. Понимал, что он, зараза, натворил. Он сам прогнал барда, сам откинул его от себя, сам оскорбил и унизил. Да юноша спускал на тормозах все его оскорбления и колкие фразы! Как он оставался с ним полгода — было неясно. Ведь сейчас, в полной тишине, Геральт не мог вынести самого себя. Если раньше где-то рядом бард напевал новые мотивы, просто щебетал или осыпал проклятьями очередных крестьян, что кинули в ведьмака камень, то сейчас его окружала тишина. Тишина, о которой он так часто думал. Тишина, которой ему не хватало. Тишина, которую он так хотел получить. Сейчас тишина была не благословением. Теперь она стала для него вечным проклятьем. Он же знал, что терпение барда не вечное, знал, что тот хотел помочь и правда помог! Если бы не бард, они бы не вернулись в ту ночь в таверну. Он, самоотверженно бросившись на игошу, спас их обоих. Лютик впервые убил. Он купил клинок, свой первый клинок, чтобы смочь защитить себя и ведьмака. Иронично. Трубадур защищает убийцу монстров. Но именно он, по сути, убил тварь. Именно его клинок, смазанный маслом против проклятых, принёс им победу в той схватке. Собственная тупость раздражала. Как он мог не понимать, что Лютик был тем единственным, кто верил Геральту и в Геральта. По сухим ведьмачьим щекам покатились первые жгучие слёзы. Боль в груди не была похожа ни на вилы, ни на клинок — это была боль человеческая. Та самая, которую люди топили в алкоголе, из-за которой сводили счёты с жизнью. Царапая ногтями грудь, Геральт упал на колени перед огнём. Горло сковало и драло, а слёзы капали на жухлую траву. Когда за бардом захлопнулась дверь, Геральт смог только прошёптать его имя, после чего взор заволокла бурлящая ярость. Он злился на себя, ибо это был первый раз, когда ведьмак не справлялся, злился на барда, ибо тот полез в самую гущу событий. Но потом осознание больно отдалось в груди. А правда, что должен был делать бард? Смотреть, как Геральта рано или поздно порвут? Или сбежать? Может пойти за помощью? Да кто, чёрт возьми, мог помочь, когда не справляется даже ведьмак, который создан для подобной работы?! Никто бы и не пошёл. Больно надо рисковать своей жизнью ради существования генетического монстра, который только и может резать чудовищ. Он сам чудовище. Но ради него простой бард был готов пожертвовать собой, ибо никто не знал, чем закончится схватка. Для Лютика Геральт не был чудовищем. Менестрель был готов на многое, если не на всё, ради друга. А на что был готов Геральт? Наорать на него в благодарность за спасение и прогнать? Пути назад нет. Дорога к искуплению отрезана. Он прогнал единственного родного и до боли нужного человека. Он не понимал, что он не будет рядом всегда. И теперь эту дыру в израненном сердце не заполнят ни бабы, ни деньги, ни Йеннифэр. Для чародейки эта зияющая дыра была слишком большой, а ценность женщины — слишком маленькой. Лютик был всем — другом, поддержкой, соратником, семьёй. Геральт, Лютик, лютня и Плотва — вот вся его семья. И нет, это не Йен, с её невероятно фиалковыми глазами. Очередная мысль прошлась лезвием по и так ноющему сердцу. Он не знал, какого цвета глаза барда. «Любимое время года — зима, любимая еда — любая, кроме надоевшей оленины и любимая водка — брусничная!» — парировал бард, когда Ламберт кинул, что Лютик совсем не знает Геральта. Нет, Лютик знал больше, чем такие базовые вещи. Он знал о первой битве ведьмака, полную историю о Блавикене, о смерти первой Плотвы, о самом сложном чудище, любимых борделях, тавернах и деревнях, даже мог назвать все места, где тот держал оружие. Он знал Геральта вдоль и поперёк, а ведьмак не знал, какого цвета лютиковы глаза. Сжав кулаки, Геральт закричал со всей ведьмачьей болью. Но ответом был лишь далёкий крик испуганных ворон. Он остался один, и впервые от этой мысли стало настолько жутко. О, если бы можно было вернуть время вспять! Не быть таким заносчивым идиотом и сжать барда до хруста костей. Прижать и никогда не отпускать. Пусть плетёт о своём, пусть терзает лютню, да пусть хоть по нему блохой лазит! Но пусть будет рядом. Рядом, увы, его не было. И больше, вероятнее всего, никогда не будет. Никогда не затянет про чеканную монету, никогда не помоет с чарующей нежностью запутанные волосы, не смоет с лица пыль и кровь, всё ласково прося потерпеть, не облокотится спиной о грудь ведьмака в седле… Те моменты, которые раздражали ещё два дня назад, стали самыми желанными. Так и оставшись сидеть на холодной земле, Геральт промучался до самого рассвета. Идеи, куда ему идти без барда, не было. А искать того? Если он бросится искать Лютика, скорее всего, не найдёт. Раньше, когда они расставались на пару недель, он обязательно находил своего менестреля. Сейчас стало понятно — только потому, что Лютик сам хотел быть найденным. Сейчас же между ними пропасть, и найти барда невозможно. Да и стоит ли пытаться? В двадцати милях от Марибора дождь шёл уже вторые сутки.