Приключения Ярославы

С тяжкой думой Ярослава шла по железным путям. Думала она, думала, что бы ей надобно сделать. Но тут прогремел гром. Ярослава устремила взор в небеса, узрев небо, затянувшееся тучами. Опустив взгляд, та продолжила идти, ожидая знака божьего. — Дай мне знак, Господи. А тучи все сгущались, сгущались. И вдруг белая и ослепительная стрела, именуемая молнией, устремилась прямо в Ярославу. Волосы вздыбились и слегка загорелись, тело засветилось, но Ярослава не пала. Когда молния пропала и разразился гром страшнее рёва стада рогатых великанов, она продолжила свой путь. Огонь с волос тоже пропал, а Ярослава, помолчав, сказала: — …видимо, вот он — знак. Дойдя до полустанка и сев у дороги железной, Ярослава стала ждать следующий поезд. Казалось бы, поезда редки, как гуси в Африке. Но была надежда, светлая, как солнце. И с надеждой сидела Ярослава, ждала или «Царя», или другой поезд, коли такой разъезжал по дорогам. И вот время спустя подъехал он! Жаль, не «Первый» то был — другой локомотив. «Хоть и не друг мой, но и он помочь сможет», — думала Ярослава. Поезд товарный остановился, а жена кузнецова, озираясь, дверь вагона отворила да запрыгнула внутрь. А Глинка шмыг за ней, и тоже в вагоне оказался. Путь предстоял неблизкий, причём среди-то брёвен. Но, как говорится, в тестноте, да не в обиде. Вот и Слава, Глинку обняв, облокотилась и уснула крепким сном на некогда соснах — силушки набираться легла. Так и прошла неделя, при этом регулярно с каждой водонапорной башни проподало на пять литров воды больше. Да и как минимум из лесов пропадал из чащ один кабан. Как я уже сказывал, прошла неделя. Поезд товарный доехал до самой стены природной — до Урала. Урал, могучий ты Урал. Стоишь непоколебимо, кормишь народ русский и других, металлы ценные приносишь. Но скольких шахтёров ты губишь? Сколько из них молодость прожигают в шахтах бездонных? Ответ на него, увы, я не дам. Зато про Ярославу продолжу рассказывать. Почуяла Ярослава, что приехали они. Выбралась незаметно вместе с Глинкой и уже хотела было в горы отправится, да увидала Урал. Ярослава могучая ведь раньше не видела Урал очами своими зоркими, а посему показалися они ей высоченными да могучими. Смотрела на них Ярослава, голову задирала и диву давалась: как она, высокий человек, чувствовать себя меньше мыши? Дух её от вида гор захватило. — Это и есть горы… Да. Горы, суровый Урал. Возвышается над землёй, возносятся над лесом, лишь облаков они ниже. Таит в себе Урал несметные богатства и прекрасные камни, тот же малахит, как пример. Стояла девушка русская, вдыхала воздух русский и глядела на горы русские. Но тут прервал созерцанье её лай Глинки. — Что такое? — спросила Ярослава, а после посмотрела на небо. О ужас! Что же это? Аэростат, по-нашему шар воздушный? Да, черт его дери, это он! Окаянный такой, летит, уносит с собой Василия! И Байрон ещё взор свой гордый устремила вперёд, в «светлое будущее Англии»! Да не бывать такому, раз для жизни счастливой воровать чужих мужей приходится! С такими же мыслями Ярослава сжала кулаки крепко-крепко, зубы стиснула сильно-сильно. Но летать она не умела, а потому стремглав побежала в шахту. «Должен быть проход, должен быть!» Пока шла Ярослава в полумраке, слышала она отдалённо рабочих. То кирки об камень бились, то песни доносились. И вот пришла она: рабочие — ни слова. Продолжали работать, чумазые сибиряне, татары и казахи даже. Били они об камень своими кирками — искры летели. Выцепила Пассионова одного из рабочих да спросила его: — Где здесь конец? — Конец? А вон туды иди — там и конец. А ты откудова будешь? — Сибирь моя родина, — отвечала Ярослава и пошла вперёд. Осматривала она шахтёров в полумраке, гадала об их судьбе. Но вот добралась она до конца и увидала невиданное… — Огневолосый? И правда. Чур меня, если это не огонь был! А если не огонь, то что тогда? Вились локоны, светились, освещая тьму получше фонаря шахтерского. Но не только онное поразило женщину. Шахтёр-то нормальный кирку возьмёт, чтобы камень горный колоть. А этот…кулаками бил. Кулаками! Сжатыми крепко, большими и твёрдыми, словно алмаз, шрамированными, словно мешок, на котором удары саблей отрабатывают, кулаками. И человек этот был самым чумазым из всех, но даже под толстым слоем копоти видно было, что русский, правда смекалкой, видимо, обделённый. А может это Иван-дурак, только нашего времени? И смекалка русская у него при нём? Но тогда силы у него не занимать? Сейчас-то Ярослава и узнает все. — Эй, сумасброд. Ты зачем кулаками бьёшь? И звать как? — Иоанн я, Ваня попросту (а я что говорил? Иван-дурак, за версту видно, что Иван и что дурак). Да вот орудия труда ломаются постоянно! Силушки своей рассчитать не мог, вот и решился я колошматить так, кулаками. Зато результат какой! — А что за огонь-голова у тебя? — Это? Так у меня оно от природы: необычный я человек, а огненный! — Огненный, говоришь?.. — Ага! В огне не горю — в нем я как рыба в воде. Могу хватать его, сжимать, разжимать, оттяпать кусочек, съесть — все, что душа просит! А ещё силу чую, силу непомерную! Сожму — горит рука. Ударю — дробится камень! Не чудо ли?! — Чудо-то чудом, а мне твоя способность пригодиться…бьёшь как? — Как как? — В четвертину? Аль вполсилы? Или же… — Неее, не полностью. Скучать же будут другие, коль я один за всех все откопаю! — Поняла. Так вот. Бей вовсю. Чтоб стены дрожали, чтоб черти стонали. Понял? — …аааа, кажись-то понял! А хозяин разрешит? — Какой хозяин? — Ну, барин. Он-то всем здесь заправляет. Тут как раз и подбежал этот барин — лицо за тканью спрятал, но по глазам все равно было видно, что недоволен чем-то. — Охрип, Иоанн! Это ещё кто такова?! Что здесь баба забыла…о Господи, еще и волосатая, огромная бабища! А может вообще медведь это?! А неважно кто, выпроводить её отседова и чтоб катилась она на все четыре стороны! — Но барин… — Молчать! Не собираюсь я тут никого слушать! Я здесь главный, я здесь…ай! А это Глинка дал о себе знать! Куснул окоянного за ногу, да так сильно, что привидилась с перепугу барину кончина его близкая. Тот, опешив, побледнел, да как закричал. Ярослава, поморщившись, взяла за воротник онного господина и как ему под зад — бамс! — полетел, аки птица! Он ещём гавкал там что-то, но прервал его Глинка. В ответ зарычал, заялал. Ну, тут уж не только барин побежали сверкая пятками. А Ярослава кирку упавшую подняла да спросила Иоанна: — Сколько копать ещё надо? — Тут часть узенькая, верст пять уже откопано, а пятнадцать осталось. — Хммм…как думаешь, за сколько бы ты остаток откопал бы? — Да за неделю бы! — Значит, управимся с тобой в четыре дня, — подсчитала Ярослава и подошла к одному из шахтеров. — Надобно мне еды: мяса пять кусков, желательно кабаньего, а еще лучше целого, хлеба кусков так пять тоже, огурцов десять штук, рыб штук три каких угодно, зайцев четыре и водки два стакана. Два раза в день такое давать будете нам обоим — тогда выкопаем за четыре дня вам, — вынесла свои требования Ярослава и обратилась к молодцу огненному. — Согласен? — Ярослава…да у тебя вовек в долгу буду! Когда начинать-то, чтоб жить так припеваючи?! — А сейчас и начни! Копай-копай, не жди второго пришествия. — Уже! — прокричал Ваня да как сжал кулаки, да как ударил! Искр ещё больше полетело! Затем Ярослава подошла и вдарила по камню не менее сильно. Так и начали два внука славян гордых копать туннель туда, в Европу… А тем временем в небесах летели кузнец да англичанка. И Вася все время крестился. — Мне ещё рано к Господу! — Мы пока не к нему летим. — Да? Фух, а я уж подумал что все, конец. — О нет, это не конец, — произнесла томно леди Байрон, выглядывая из аэростата. Василий опустил взор, но, поразмыслив, решился таки спросить: — А какова ваша цель скупать деревни и брать таких же простых мужиков, как я, к себе в Брытанию? — Во-первых, Британия. А во-вторых…я тебе вот что расскажу. Рядом с вами находится страна великая, некогда могучая. Имя ей Китай. Но ослабла Поднебесная — китайцы её сами так называют — и потеряла некогда былую силу. Тогда Англия и решилась действовать, начав торговаться с Китаем. Но правители были несогласны внешней торговлей с нами. Они желали изолировать страну вновь, усложнив условия торговли. И вот из-за того, что англичане нашли интересующий китайцев товар начались опиумные войны… — Опиумные? А что это? — Наркотик, сильнее табака действует. — Ничего ж себе… — И моего отца, некогда военного, потребовали отправиться в Китай. А мой отец хоть и был прекрасным военным, звание капитана имеет, но по состоянию здоровья он не смог отправиться в Китай, а поскольку сыновей у него не было, отправилась я, словно Мулан из, как бы то ни было ироничным, китайский легенд о Фа Мулан. Пули свистели, солдаты кричали, кровь лилась реками! Война, война! Британцы палили из окопов и укрытий по врагам, а китайцы в ответ тоже стреляли, да фейерверки пускали. И все это носилось, вертелось перед глазами мололенькой (осьмнадцать лет от роду) девочке с волосами короткими и лицом бледным от испуга. Но, стинснув зубы, та отстреливалась не менее храбро мужей английских. — Атакуем! Отступать запрещено! — кричал во всю глотку лейтенант Брэфердсон, размахивая саблей. И вот англичане потихоньку стали наступать, вылезая из траншей. Китайцы, оттиснутые к воротам городка портового, скрылись. Британцы уж радоваться начали, ведь врага одолели. Бледная девочка заулыбалась тихонько: победили они! — Мы победили! — Вернусь домой, назову дочь Викторией, в честь победы! Повылезали из траншей окончательно, ружья за спину, шапки набекрень. Уж думали, что взять можно отсюда. Но недолго продилось их счастье. — Йооооо! — заорал крикливый китаец. Из-за крыш домов появились сородичи его, наставляя ружья. Не успел громкий лейтенант воздуха набрать в свою грудь широкую, не успела бледная девчушка понять, что происходит, как атаковали врагов заморских желтолицые воины. Попали пули по всем: кому-то в голову, кому-то в сердце, Брэфердсон вообще стал решетом. Лишь Байрон тогда повезло — пуля попала в руку. Вскрикнула она да упала без сознания на земь… Так и спала бы она, но почучстовала удар по лицу. Проснувшись и подняв взгляд, девчушка увидала озлобленных воинов. — Иностранка! Вражина! Сука! — кричали они, задавливая дух молодой Байрон. — Что делать с этой британской псиной? Зарезать её? Голодом заморить?! — Британцы чёртовы, убирайтесь со своим опиумом! Стиснув зубы сильно, слушала оскорбления британка. Китайцы же продолжали кричать. Но тут они замолчали и взор опустили, изредка шепча. Вышел один странный человек. С одной стороны похож на других, лишь одежда другая, хотя то были лохмотья больше. Но по глазам, по лицу видно было, что он не так прост, как кажется. «Кто он? Почему его боятся? Неужели из-за странного выгнутого меча? Но он и правда выглядит опасно…и меч, и ружье. Может, динамит где-то припрятал!» — спрашивала себя в мыслях Байрон. Ответ был прост как пареная репа. — Ну что, японец, что делать будешь? — спросил один из солдат. — Пойду свиньям её скормлю. Схватив за волосы британку, японец потащил её в близь стоящий лес. Долго тащил он девушку, все варианты смерти пред её глазами пронеслись. Но, несмотря на страх, держалась храбрая Байрон. Очи свои разноцветные прикрыла она. Но тут остановился японец в лохмотьях, присел рядом и рукав оторвал у формы. — Гангрена, пока только начало. Руку уж не спасти, а если оставить — сама помрешь, — с этими словами японец поднёс оторванную ткань к лицу девушки. — Вот кляп. Закуси, чтобы боль стерпеть. Байрон дивилась происходящему, но решила послушаться мечника. Крепко сжала она ткань своими зубами белоснежными, на случай всякий и глаза прикрыла. И тут она почувствовала…странное чувство, словно что-то случилось, и тело об этом только что сообщило. А за «предупреждением» была боль. Боль, пронизывающая до костей. Девушка закричала, но услышали деревья лишь сдавленое мычание. Брызнули слёзы, а когда британка открыла глаза, то мгновенно прекратила страдать. Японец, что спас её, оттащил отрубленную правую руку чутка подальше и, достав японскую огонь-воду, именуемое сакэ (какое слово смешное, ей богу), начал щедро рану поливать. Байрон вновь замычала, но в этот раз сдерживаясь. После японец перевязал рану повязкой белой, что была на голове его. — Все. Держи ружье, — сказал японец. — Иди на восток, там будет выход. Как звать, кстати? — Кхе-кхе, Л-лилит Байрон… — Лили, значит. Ну, иди. И помни: Рюноске Уроцукидодзи позволил тебе жить не просто так. — Но почему? — робко спросила Лилит, взяв ружье в руку. — Потому что мне так захотелось. Я — японец, но мой народ благороден и относится с уважением к сильным духом людям. Ты не готова сражаться, но ты уже закалена. Возможно, ты сможешь повлиять на многое…потому живи. А теперь беги и не оглядывайся! Лили кивнула и побежала куда глаза глядят. Рюноске проводил девушку взглядом, а после взял отрубленную руку, достал пулю и…впился в неё зубами. — Наконец-то нормальная еда, — прошептал он и продолжил есть. — Вот так я и потеряла свою руку, — произнесла леди Байрон, смотря куда-то в сторону. — Тогда мне было всего лишь двадцать лет… — М-да, вот теперь живи с тем, что ходют люди такие по миру! — Это меня до сих пор в дрожь бросает. Но когда я вернулась на родину, я осознала. Ведь таких как я много. Кто-то живёт без руки, кто-то — без ноги. И это не только воевавшие, это ещё и обычные люди, с которыми произошёл несчастный случай. И мне хотелось бы помочь им, создавая протезы. Например, этот протез был сделан благодаря талантливому учёному Аносову. — Аносов? — Павел Аносов. Он смог создать булат, чей рецепт был утерян давным давно (о, память не подводит меня, все-таки 1851 год на дворе был). Механизмы изготовили в Англии, так и получилась моя железная рука. — Так вот оно что…это благородно, но почему бы английских мастеров не попросить? Или других? — Понимаешь ли, Василий. Будь ты неумехой, тогда б ты и оставался дома у себя. Но я видела, что ты создал, слышала, что о тебе говорят, потому и взяла с собой. — Эх… Вас понял. — …может, ещё тогда про свою жену расскажешь? А то вид у тебя кислый. — А, ну…что рассказать-то можно? А, вот! Ярослава в медвежьей берлоге спала. — Oh my god, what?! Seriously?..ой, извини. Серьёзно? (О мой бог, что?! Серьёзно?) — Да, не вру, зуб даю! — То есть как? Она взяла и… — И пришла к медведю. Ей тогда отец рассказывал про медведей бурых. Ну вот она и решила найти одного такого. Ходила, ходила, да нашла берлогу! Ярослава в неё залезла, прямо к медведице подползла и уснула рядом! — А что было дальше? — с удивлением спросила Байрон. — Наутро нашёл её отец играющей с медвежатами. И потом она не раз приходила к ним. На той неделе ходила, пирожки приносила. — Хммм, пирожки, значит… — Ага. Она хоть как и Вы, но сладкое страх как любит! И при этом не жадничает, делится всегда, с детьми особенно. — Оу…а ведь славная женщина… Дальнейший путь воздушный провели они в молчании. Вася думал о Ярославе, Лили (ох, потешно мне и боязно одновременно говорить такое нежное и милое имя в отношении такой статной дамы) тоже думала о ней. Сравнивала, видимо, себя с ней, да завидовала Василию. Четыре дня прошло. Не утихал звон, не понижался жар в туннеле тёмном. Продолжали копать Ярослава и Ваня путь из Сибири в Европу. Пот лился с них, словно то был водопад. Ели они, как и говорили, в три горла, если не во все семь. Много кирок сломала Ярослава, пока камень уральский ломала. И наконец…забрезжил свет. Иван аж очи рукой ободранной прикрыл, дабы не слепнуть. — Это…это она? Европа?.. — Хм. Похоже на мои края. Мы точно вперёд копали? — Да точно! Если б не туды копали, я б понял это! — Поняла. Глинка, идём! А ты меня послушай, Ваня, — сказала Ярослава и подошла. — Наёмный ты рабочий? — Ага, наёмный. Свободный крестьянин, так-то. — Тогда иди и увольняйся. Ты лучше в подмастерье к кузнецу иди, там себя ты проявишь боле. А я пойду дальше. — Хорошо, Ярослава! Ни пуха тебе, ни пера, ни хвостика, ни чешуйки! — К черту! — отвечала громко Ярослава и шла дальше. Скоро должен был показаться другой участок Транссибирской магистрали, которую необходимо было с восточной присоединить — и готово. А Ярославушку, кузнецову жену, ждал путь не близкий, а далёкий. Но что сделает Европа нашей сибирячке, коли даже величественный Урал не задержал её? Вот и я о том же.