Приключения Ярославы

— Начинайте! — пронёсся глас секунданта. Младой и невысокий вояка устремил дуло своего пистолета в небеса и выстрелил, после чего с чистой душой развернулся и пошел. «Стрелять не будет, я-то Мартынова знаю — хоть и не товарищ он мне, но служили мы так-то вместе!» — раздумывал он. Но тут раздался выстрел! Вояка замер, будто в землю вкопанный. Коснувшись края уха своего, тот обнаружил кровь. Названный Мартыновом тяжело дышал, а низкорослый военнослужащий кулак с кровью сжал. — Мартынов…ты мерзавец! — закричал он и побежал к противнику. Тот выронил пистолет и уже хотел убежать, но малый, да удалый вояка накинулся на однокашника и начал бить его. Дрался вояка жестоко, бил своими маленькими, но крепкими кулаками Мартынова и по итогу выбил из него весь дух. — Вот тебе урок на жизнь твою! Тьфу! — драчун отошел и посмотрел на свои кулаки. — Хмммм…секундант! Скажи мне, а раньше ведь кулаками выясняли отношения, да ведь? — Так точно, бывало такое! — Хм, а почему бы бою кулачному не обучаться? Знавал я тех, кто называли его искусством…интересно. И вояка пошёл к себе в часть. То было 27 июля 1841 года, точно знаю. А воякой был тот, кто в нашем мире был наравне с Пушкиным, а в этом — даже в чем-то превзошёл! Одним словом, то был Михаил Юрьевич Лермонтов. — Да, это была бы трагедия, если б слегли тогда, десяток лет назад, — говорил солдат, слушая своего ротмистра. Читатель, верно, удивлен таким искожениям истории, а посему напомню, что мир — не ваш и не наш, а иной. Вот в этом мире Михаил Юрьевич жив, служит себе на Кавказе, до ротмистра дослужился (Николай-император в один момент сказал: «Да черт с тобой!», и все же повысил. Жаль, что только до ростмистра — я б сразу Лермонтова майором назначил. А может даже и полковником!), ещё картин написал прекрасных. А главное втрудился на трудом великим — «Герой будущего времени». Видите ли, Лермонтов за время своего взросления и созревания задумался о преемнике своего «Героя нашего времени». Поколение Михаила Юрьевича, по его же мнению, летело в тартарары, но вояка сам понимал, что Россия родная не этим поколеньем ограничивается. Решил тогда Лермонтов написать размышление, и наставление, и роман о людях после идущим. Забегая вперёд скажу: Берлинский сравнил «Героя будущего времени» с «Поучением Владимира Мономаха». Отмечал критик: «Здесь, как и в 'Поучении', и наставление поколенью будущему, и трактат о поколении самого Лермонтова. Лермонтов идеально подобрал героев, показав не один собирательный образ, а сразу несколько наиболее ярких». Но это потом. А сейчас Михаил Юрьевич страдал: не знал он, писать как, не понимал, что надобно сделать. Вдохновенья не было заветного. Даже горы могучие, Кавказ родной не мог помочь поэту великому. Дума об этом тяготила ротмистра, да утешение он нашел. Утешение сердцу и кулакам простор. Бои кулачные — вот название! Да бои не простые, а бои с тактикой. Боевые искусства, как говорят. Лермонтов и до них был не слабым, а как начал ими заниматься, так сразу стал сильнее в несколько крат. Поговаривали, что даже камни он дробит, но видел ли кто этого? Черт их знает. И вот что имеем: человек универсальный, словно да Винчи аль Ломоносов, лишь в литературе тупик. А так жил Лермонтов на Кавказе, воевал, руководил. Вот такой он, Михаил Юрьевич! — Да не погиб бы я! Выкрутился бы. Ну так каковы сведения последние? Враг побеждается иль побеждает? — Стабильно, ваше благородие! — М-да, стабильно…ну так уж и быть. Послушай, Филька, позови-ка ты ко мне прапорщика. Обсудить важные дела должны. — Так точно-с! — произнес солдат и уже направился было за прапорщиком, как вдруг на него налетел сослуживец. Да не с пустыми руками — с письмом каким-то. — Ваше благородие! Письмо! — Онегина? Татьяны? Кого?! — Нет, царя-императора, Николая Первого! — Ох, да неужели? Неужто царь все же решил мне написать? Что, переводит куда-то, аль снова душит цензурой? — язвительно спрашивал Лермонтов. — Нет-с, приказывает немедленно приехать в Петербург! — С какою целью? — Указано как «Поддавление крестьянского бунта», сударь. — Бунт? А на кой мне бунты-то поддавлять? Он что, не знает, что кавалерист я? Я ж на прицеле у него, за мной глаз да глаз, нет разве?! — Не указана причина вашей явки. Одно лишь: «Справится может только ротмистр Лермонтов Михаил Юрьевич, ныне служащий на Кавказе». — Ох…ну хорошо. Филька, помоги вещи собрать! Срочно в Петербург отъезжаю. Со скоростью пули вещи собраны были (солдатская привычка — собирать все быстро). Подали лошадей, Михаил Юрьевич, слов не говоря, запрыгнул на них да погнал во весь дух. Не любим хоть ему и император, но приказы исполнять все равно надо. Чрез недели две прискакал все-таки Лермонтов ко дворцу императорскому. — Чего же царь желает? Аль все это шутка, чтоб меня позлить? Коли шутка, то идите сами знаете куда! — Ну спокойно, Михал Юрьевич. Не шутит никто, дело серьёзное! Вы как раз вовремя! Беда! — Так что за беда? — Идёт беда, идёт! Только вы справиться можете! Извольте идти к царю-императору! «Это что ж за беда такая, раз меня вызвали! Да причём ротмистра, коих полно в России! И вызвали именно меня… М-да, загадка Сфинкса называется» — думал Лермонтов, идя по длинному коридору к императору самому. И вот он: царь. А ведь царям раньше посвещали оды, я помню. Тогда царя если кто и не любил, то обязан был. А Николая мало кто любил, особенно в последние годы. Да, был он грозен в лице, высок, статен, но уж больно много экзикуций при нём было. Зато реформы шли при нём неплохо: смог продолжить дело брата своего, Александра I. Но для нас ключевым будет следующая черта Николая: он не любил Пушкина, Лермонтова и тем подобных, но приходилось императору терпеть их да не наказывать жестоко. Ну сами посудите: вы — царь государства, в котором много вольнодумцев; вольнодумцы порождают таких же вольнодумцев; а на умы их влияют поэты, причём отнюдь не восхволяющие власть, а призывающие её свергнуть, выставляющие в не самом лучшем свете. Обидно? То-то же. Но если этих самых поэтов да прозаиков заодно в Сибирь сослать, то начнётся очередное масштабное восстание! А оно надо правителю? Вот именно, не нужно. Посему пришлось ждать, когда помрут они все, чтобы жилось легче. Но Лермонтов, что портил жизнь царю больше всех, выжил, хоть и теперь с простреленным ухом. А потому приходилось терпеть его дальше («Но ничего, царь-батюшка. Вы и сами умрёте в 1855, не беспокойтесь!» — сказал бы я и сразу же лишился бы головы. Прямо на месте). Сидел, значит, Николай за столом да бумаги подписывал. Но вот объявили, что Лермонтов пришёл. Николай, остановившись на мгновение, поднял глаза. — Пришёл? — Так и есть, ваше величество! Через время подойдёт уже. — Понял… Отложив все в сторону, Николай достал бумажку и положил её рядом. Стал он ус свой закручивать: занервничал. Подошёл Михаил Юрьевич и встал в центр комнаты. Николай перевёл свой хладный взгляд на военного и, цыкнув неслышно, начал говорить: — Лермонтов Михаил Юрьевич. Знаешь, зачем тебя сюда привели? — В том-то и дело, что не знаю! Чего все молчат?! — …дело секретное. Так вот, пришло мне недели две назад, утром, письмо на английском. Я его открыл, прочитал — вот оно, прочитайте сами, — Николай передвинул письмо к Лермонтову. Тот подошёл и взял его, бурча под нос. Лермонтов по письму глазами пробежался, где-то задерживаясь, а после произнес: — …царь. Не хотите ли вы мне сказать, что ни ваша армия, ни полиция петербургская, ни кто другой остановить не может…одну крестьянку с собакой?! Я знаю, что сейчас весна, но до первого апреля ещё далековато! — Лермонтов хоть и изображал, что рассердился, но по иногда проскальзывающей улыбке видно было, что он смеятся желал. Для него это было нелепо, для нас же нелепо весёлое настроение Михаила Юрьевича. — Думаешь ты, что легко мне читать было? Ты свой язык острый попридержи. Сам не хотел этого говорить, но проблема есть проблема. — Ну хорошо. Так я чем полезен буду? — Кулаками махаться умеешь профессионально, вот чем ты необходим. — Пф! А ружье чем хуже? — Да вот в этом-то и дело, что не помогает. Она в ответ камни кидает. — Царь, ты пьян? — недоуменно спросил поэт. — Против организованных солдат и полицейских стоит лишь одна женщина, что в ответ кидает камни, и при этом они проигрывают? Сказки сказками, а вот в это мне совсем не верится… — Соблюдай правила приличия, Лермонтов. С императором все же говоришь. И нет, не пьян я, не болею, ум мой ясен. Всё так и есть. — Понял, — сказал Михаил Юрьевич, а сам задумался: «Это ж какая должна быть женщина, чтоб запугать всех? Ладно, может, выдумывает Николай, дабы меня запугать. Чем быстрее расправлюсь с незванной гостьей, тем скорее на Кавказ поеду. М-да, давно здесь не был, аж противно от холода стало!» — думал Лермонтов. — Так что? Мне надо всего лишь побить надобно? — Верно. Направляется она к Сенатской площади. Видимо, ищет меня…не важно. Тебя встретит на выходе из Зимнего дворца, тебя там один генерал встретит, все объяснит. — Хм, я Вас понял. Сделаю все необходимое. До свидания! — попрощался с Николаем Лермонтов и вышел из кабинета. Царь остался, задумавшись: «А может, она его и убьёт? Камень в голову прилетит, скорей всего, и тогда собака помрёт. Ну или она до смерти забьёт? Хотя…да кто ж этого Лермонтова убить может?! Троих стрелков он рассекретил, от пуль увернулся да завербовал их; убийцу с отравой он сам отравил — родниковой водой, черт его дери! — и поминки устроил; камнепада избежал. Эх, черт бы тебя поскрей бы прибрал к себе, Лермонтов…» Когда поэт вышел из дворца, к нему подошел Ермолов. — Готовы? — Готов, — спокойно сказал Лермонтов с нотками высокомерия. «Надо бы показать, как справляться с проблемами осслабленной петербургской армии!» — Тогда пройдёмте за мной, — сказал Ермолов и повел Михаила Юрьевича на площадь Сенатскую, благо недалеко она была. — Вы оттянете момент, чтобы гвардейцы подобрались поближе и прикончили непокорную! — Хм, вот как. А я уж думал, что честный бой будет… — В таких ситуациях нет делу чести. Этот позор должен быть ликвидирован как можно скорее! — Генерал, спокойно. Не нервничайте, — говорил Лермонтов, додумывая: «Все же не Вам придётся драться с этой особой…хотя, Вас бы и мальчишка отпинал, такого-то дряхлого старика!» Так дошли они до Сенатской площади. Ермолов поспешно убежал, а Лермонтов стал ждать. Задерживалась крестьянка. Поэту то наскучило, а потому стал тот осматриваться, укутываясь в свой мундир (привыкшему жить на Кавказе Лермонтову было морозно на улице). Осматрел он собор Исаакиевский, саму площадь — декабристов вспомнил, — и проулки. Взглянул — а там собак свора! Причем стайка дворняг была против одного большого. Обычное дело, подумал бы Михаил Юрьевич, да вот смутило его одно. «Дворняги все взвинчивые, рычат, хвосты навострили, уши прижали. А этот стоит себе спокойно, даже не рыкнул. Умный, видимо…» Но тут предводитель дворняг накинулся на противника! Лермонтов глаза слегка прищурил, ожидая пух и кровь. Но все закончилось раньше, не успев начаться. Сенбернар схватил дворняжку за шкирку своими могучими челюстями, да с такой силой сжал, что лишь тихий визг издал некогда решительно настроенный предводитель. Подержав так его, могучий пес отпустил его и, гавкнув один раз, удалился. Остальные собаки поплелись за ним. «М-да, был один, стал другой… Ничто не вечно», — размышлял Михаил Юрьевич. Но тут раздался свист! Лермонтов моментально голову повернул и чудом углядел летящий прямо в его голову камень. Нахмурив лоб, поэт боевой напрягся и встретил камень ликом своим прекрасным. Рассыпался «снаряд» об его голову, позорно оставив лишь пару ссадин на челе. Поморщившись, Лермонтов обратил свой взор в сторону, откуда камень и прилетел. И тут он осознал, как был неправ! Теперь ясно, почему полицейские да солдаты справиться не могли с одной крестьянкой! Она шла по пояс голая, лишь бинты прикрывали грудь её широкую. Казалось, что русские морозы не холодили её, а грели. Волосы красные, как спелая малина аль брусника, тяжкими прядями лежали на плечах и спине её. Тело…то было не человеческое тело, а статуя ожившая, высеченная из камня твёрдого! Линии тела, изгибы его, формы, объёмы — все захватывало дух. Волосы на могучем теле бы смутили всякого неженку и чистоплотника, но не каждый бы заметил, что они как шерсть для медведя. Гордая внучка славян северных да варягов (они же викинги, если кто спрашивать будет) — спекшаяся кровь на теле лишь доказывала сей факт — взор спокойный устремила куда-то вперед, будто не замечая поэта. И с каждым шагом широким она становилась лишь выше и выше. Лишь веснушки добавляли в её могучий образ лучик доброты. И имя было подобающее для неё — Ярослава Пассионова, Григорьева дочь, жена кузнецова! Лермонтов встал в ступор. У него проскочила одна мысль, отобразившаяся в голове его на всю жизнь: «Так вот какой он — герой будущего времени!» Но пока оставил он мысль ту. Поэт забыл о манёвре, о плане, о том, что в Петербурге он, забыл о том, что он — ротмистр. Все забыл, осталось лишь одно… Если верить историкам, то Лермонтовы происходят от Джорджа Лермонта — англичанина (какая ирония! Ярослава же гонится за англичанкой, а потомок англичанина ей мешает), наемника. И вот возвал к поэту этот самый наёмник. Возвал да приказал сражаться. От такого кровь закипела сразу. Но не послушал темных мыслей Лермонтов, ведь от закипания крови он вспомнил земли родные — Кавказские горы. Тепло окружило его, горы предстали пред его очами. Не дожидаясь, Лермонтов схватил свой мундир и мгновенно снял его с себя. Да не только мундир — каким-то чудом и рубашка в его руке оказалась! Стоял поэт по пояс огаленный, не боясь замёрзнуть. Тело его было не таким худым, как в молодости, отнюдь. Поднабрал он, стал шире в плечах, а шрамы демонстрировали пройденный тяжкий путь героя. — Вижу, ты идешь ко мне. Что ж… Сбросив свой мундир, Лермонтов направился прямиком к Ярославе. Они приближались друг к другу семимильными шагами. И вот встретились они в центре площади самой. Лишь ветер был свидетелем встречи этой. Лермонтов, дабы не краснеть, запрокинул голову наверх. — Звать-то как тебя? — Ярослава. — Ярослава, значит… — А сам кто таков? — Михаил Юрьевич Лермонтов. — Хм, Мишка, значит. -… — Лермонтов промолчал. «Мишкой меня ещё никто не называл…» — думал он. — А ты знаешь, что драться будем? — Знаю. — Ну и молодец. Хотела было Ярослава руку поднять, как тут её так ударили по лицу, что она пошатнулась. Причем били не кулаком — ладонью. Отступив на два шага, Ярослава слегка наклонилась. Но снизу прилетел uppercut (это из бокса прием, жаль перевести не могу), и Ярослава смогла увидеть облака. «Белокрылые лошадки…» — подумала Ярослава, после чего почувствовала резкий удар в живот. Согнувшись в три погибели, сибирячка увидела выпученные глаза Лермонтова. Долго у него противника дойстойного не было, долго! И появилась Ярослава, тут-то он проявил все свои силы, потому бил нещадно! Отскочив и опустившись на одно колено, Ярослава выдохнула. Набрав побольше воздуха, она рванула вперед и ударила поэта справа! Но…он устоял?! Глазки прищурив, тот стоял на ногах, лишь слегка наклонившись назад. И через мгновение он как ударил по коленке девушки. Та покосилась, а Михаил Юрьевич нещадно раздавал удары с двух сторон. «Да отчего он прыткий как блоха?» — недовольна спрашивала себя Ярослава. Собравшись кое-как, та вновь ударила, но слева и в бок. Тут уж и сам Лермонтов покосился и прокряхтел что-то некультурное. Воспользовавшись этим, Ярослава схватила поэта за плечи и лягнула противника в живот. Тот кубарем покатился, а как встал, так сразу получил лбом в лицо. Оотшагнул поэт и понял, что противник тоже серьёзно настроен. От мысли, что она не сдасться, Лермонтов…заулыбался. «Это уже интересно! И откуда у меня вдруг такой интерес к этому?» — говорил он про себя, пока Ярослава замахивалась. Выпад от сибирячки — мимо! Лермонтов уклонился и обхватил руку девушки. Развернувшись, тот локтем своим ударил прямо меж грудей и, помогая себе локтем, перекинул тяжелую противницу через себя. Упав на спину, та испустила воздух легких. Лермонтов уж было хотел ногой наступить на лико Ярославы, но та ловко перевернулась и встала. Обхватив Лермонтова за пояс, та подкинула его, но тот ловко приземлился и встал в боевую стойку. Столько действий было совершенно, а ведь прошла всего минута. Поэт тяжело дышал, Ярослава тоже. «Ну где ж солдаты?! Они что, спят?!» — возмутился в мыслях Лермонтов. И тут выстрел — ба-бах! Лермонтов покосил взгляд и увидел, как отряд солдат…от собак дворовых отмахиваются. «…и правда, умный пёс», — подумал Лермонтов и переключился на сибирячку. — Твой пёс? Та обернулась. — Мой. — Умный он, таких ещё не видел я. Ярослава ничего не ответила, а лишь улыбнулась слегка, прикрыв глаза. Но после стала она вновь серьезна и набросилась на Михаила Юрьевича. Тот ударил её в плечо, но она того и ожидала! Повернувшись боком, она ударила Лермонтова другим плечом, при том прямо в нос! Тот отлетел на сажень и мгновенно встал. Из носа потекла кровушка красная. «А вот и первая кровь», — подумал поэт. Когда Ярослава попыталась ударить снизу, Лермонтов кулаком трахнул её по голове, отчего та отклонилась и пролетела мимо. Воспользовавшись этим, маленький вояка ударил ногой прямо в затылок Ярославы! Та пошатнулась, а Лермонтов стал охаживать спину противницы. Он уж было подумал, что уже скоро конец, но вдруг… Ярослава села на колени и закрыла затылок руками. Она вся сжалась и будто свернулась в клубочек. Лермонтова это удивило. — Сдаешься? Эх ты, а я-то думал… Не успел поэт договорить, как взлетел в небеса, смотря прямо на облака. Это Ярослава со скоростью молнии крутанулась и все же ударила снизу Лермонтова! Uppercut! Полетел Михаил Юрьевич, всю Сенатскую площадь увидел, собор, небо, реку. Но любоваться красотой пришлось недолго. Упал поэт на спину, а Ярослава как начала втаптывать. Сильно топтала, силушку приложила немалую. Лермонтов уж подумал, что это черти его через землю в ад забрать пытаются. «Короткий бой…не более двух минут…но и он лучший. Спасибо за него… Ярослава.» Прошло уже неизвестно сколько времени. Собаки, наконец, отстали и разбежались кто куда. Солдаты прорвались на площадь и увидели жуткую картину: Лермонтов лежит голый на холодной земле, весь побитый, помятый, а их носа кровь течет. Солдаты сразу подбежали с криками: «Доктора, доктора! Скорее, поэт умирает!» Хлопот тогда много было — его и сразу в больницу повезли, и всячески старались разудить, да вот никак не получалось. Подумали, не умер ли? Поднесли зеркало — нет ещё. Врачи обмотали его бинтами, на койку положили и всех разогнали. Так Лермонтов остался один… Лермонтов долго размышлял. Он вспоминал свои первые кулачные бои, как бился он с грузинами, армянами, своими солдатами, и как постоянно побеждал. Он уж думал, что дело ему это надоест, ведь что может завлечь в простом махании кулаков? Но лишь спустя время он осознал, что за искусство это. «Искусство исходит от души. Чтобы стать мастером в деле, нужно вложить в него душу; чтобы преуспеть в искусстве, нужно вложить всего самого. И лишь через чувственные образы, через наше бытие и бытие других можно увидеть картину мира», — сказал когда-то человек со странным именем Дэбидо-сан. Лермонтов знал из письма, что некая Ярослава преследует некую Байрон с целью убить и забрать ценного кузнеца. Но чуял поэт, что здесь что-то нечисто, а потому задался вопросом: а не муж ли Ярославы там? Что, если его украли, а она храбро за ним следовала из далеких краев? Что, если эта и есть та любовь, что спасет мир? На эти вопросы ответы были даны не сразу. Но было одна славная вещь, которую и породили размышления лермонтовы. В той больнице был дописан второй крупный роман Лермонтова, что воздвиг его на высшую ступень в мировой литературе. Психологический роман, сочетающи в себе реализм и нотки романтизма, при этом с историческими событиями и размышлением автора от лица героев. Но читатель и так знает, что это «Герой будущего времени».