Ни слова о магии

      Люциус, бесшумно ступая, поднялся на второй этаж. Несмотря на арест Геральта, он не был уверен, что агенты Вильгефорца не продолжают охоту. Сердце билось быстро, но лицо оставалось непроницаемым — Малфои не выказывают страха, даже когда остаются одни.       Третья дверь справа. Он остановился перед ней, окинув презрительным взглядом облупленную поверхность, покрытую странными пятнами сомнительного происхождения. Постучал трижды, затем еще дважды — как велел ведьмак.       Тишина. Ни звука. Он нахмурился и постучал снова.       Снова ничего, но теперь ему почудился слабый шорох — словно кто-то затаился за дверью, передвигаясь на цыпочках. Или это уже была паранойя?       Помедлив, Люциус достал жезл и прошептал:       — Алохомора.       Тихий щелчок замка, и дверь приоткрылась с протяжным скрипом, словно давно не смазанные петли жаловались на вторжение.       Запах ударил мгновенно — кислый, тяжелый, многослойный. Тут смешались ноты перебродившего вина, горелых трав, затхлости, прокисшего пота и еще с десяток ароматов, которые Люциус не стал бы идентифицировать даже под угрозой пытки. Он инстинктивно закрыл нос рукавом, прежде чем войти.       Комната тонула в полумраке и хаосе. Массивный стол посреди помещения был завален бумагами, перевернутыми бутылками, огарками свечей и инструментами, о предназначении которых можно было лишь гадать. Пол усеивали осколки стекла, смятые пергаменты и разноцветные лужицы, не предвещающие ничего хорошего.       Стены занимали высокие шкафы, доверху набитые книгами, свитками, и колбами с мутными, подозрительными растворами.       Но главное внимание притягивал странный алхимический агрегат в дальнем углу — переплетение трубок, реторт и перегонных кубов. Цветные жидкости медленно текли по ним, капали, бурлили, переливались, создавая ритмичную, гипнотическую симфонию. Под самым большим кубом тлел ровный огонь, и вся конструкция казалась живым организмом — дышащим, пульсирующим, разумным.       — Проклятье, — выругался Люциус. — Похоже, ведьмак ошибся.       — Кто… кто там? — раздался хриплый, прерывающийся голос из-за нагромождения книг и приборов.       Люциус тут же поднял жезл, напрягшись.       — Альгернон? — спросил он, всматриваясь в полумрак.       Послышалось шуршание, звон стекла, затем грохот и сдавленное ругательство. Наконец, из-за огромной стопки книг появилась фигура, которая заставила Люциуса невольно отступить на шаг.       Человек перед ним едва ли заслуживал этого названия — скорее, он напоминал ожившее пугало или карикатуру на ученого. Тощий, с длинными конечностями, он двигался с неестественной угловатостью. Лицо его было бледным, с нездоровым желтоватым оттенком, обрамленным всклокоченными волосами неопределенного цвета — то ли рыжими, то ли седыми, то ли просто грязными. Глаза, налитые кровью и в то же время удивительно ясные, смотрели с пронзительностью, граничащей с безумием. Одежда, когда-то, возможно, бывшая роскошным профессорским одеянием, сейчас представляла собой полуистлевший халат, покрытый бесчисленными пятнами, ожогами и заплатами.       Но что больше всего поразило Люциуса — это руки ученого. Длинные, изящные пальцы, безупречно чистые, с аккуратно подстриженными ногтями, настолько не соответствовали общему виду, что казались чужими, будто принадлежали совершенно другому человеку.       — Люциус Малфой, — представился волшебник, стараясь удержать достоинство, несмотря на окружающий бардак. — Ищу ученого, исследующего междумирье. Если вы Альгернон, то наш разговор может оказаться взаимовыгодным.       Ученый сощурился, разглядывая гостя с ног до головы. Несмотря на мутный взгляд, в нем чувствовалась острая проницательность. Вдруг он расхохотался — хрипло, с надрывом, словно закаркал ворон.       — Еще один искатель Ключа! — прохрипел Альгернон, шаркая к ближайшему шкафу. — Ме-е-жду мирами… туда хотят все. А вот обратно — никто.       Он извлек пузатую бутылку с мерцающей жидкостью цвета расплавленного янтаря. В полумраке она мерцала изнутри, как пойманный в стекло свет.       — Пятидесятилетняя настойка из коры древней корриганы и сока сильвараха, — с неожиданной ясностью произнес Альгернон, любовно поглаживая бутылку. — Добавляешь каплю драконьей крови… и ты уже не здесь… ты везде сразу!       Он прижал бутылку к груди, как младенца, и внезапно его взгляд стал кристально ясным — будто алкоголь лишь очищал, а не затуманивал разум.       — Но тебе, аристократ, не это нужно, верно? — с неожиданной трезвостью произнес он. — Тебе нужен настоящий Ключ. Тот, что открывает двери… без права закрыть Люциус едва заметно вздрогнул. Этот пьяный полусумасшедший распознал его цель с одного взгляда.       — Откуда вы знаете… что я не отсюда? — спросил он осторожно.       Альгернон усмехнулся, обнажив на удивление ровные, белые зубы. Контраст с его остальным обликом был почти зловещим.       — Магия на тебе пахнет иначе, — сказал он, вдыхая воздух, как сомелье, распознающий редкое вино. — Как мед черного дерева. Сладко, но с горечью. Чужеродно.       Внезапно его лицо помрачнело.       — А где Белый Волк? — он резко огляделся, словно ожидая увидеть Геральта в углу. — Это он обычно приводит ко мне странных существ. За что его арестовали на этот раз?       Люциус замер.       — Откуда вы знаете, что его арестовали?       Альгернон хмыкнул и сделал большой глоток из своей бутылки.       — Он вечно в неприятностях, — буркнул он. — Особенно в Оксенфурте. Здешние чинуши его не переносят. А раз ты пришел один — значит, его либо поймали, либо он умер. А мертвый Геральт, поверь, был бы еще более интересным собеседником.       Он вытер рот рукавом и, пошатываясь, направился к столу, заваленному книгами и свитками.       — Итак, другие миры, — произнес Альгернон, словно мгновенно потеряв интерес к судьбе ведьмака. — Рассказывай. Откуда ты? Как попал сюда? Какова структура магии в твоем мире?       Люциус замешкался. Его мысли вернулись к ведьмаку. После всего, что тот сделал, просто оставить его гнить в оксенфуртской тюрьме казалось… предательством. Но он сам отвлек стражу. Сам принял это решение.       — Не беспокойся о Белом Волке, — словно прочитав его мысли, махнул рукой Альгернон. — Он и не из таких ям вылезал. Стража подержит пару дней — и отпустит. Или он сам сбежит. Он всегда сбегает.       Ученый плеснул в два кубка янтарную жидкость из той самой бутылки, которую назвал «ключом», и протянул один Люциусу.       — Пей, аристократ. Так разговор пойдет легче. И не бойся — ничего смертельного. Просто… раскроет тебе правильные углы.       Люциус принял кубок, но лишь слегка наклонил его, вдыхая аромат. Сладкий, густой, с едва уловимой металлической ноткой и чем-то… живым. Пьянит даже запахом.       — Там откуда я, — начал он, не делая глотка, — магия пронизывает все, как ткань, на которой вышит наш мир. Но пользоваться ею могут немногие. Мы фокусируем силу через жезлы — палочки, если угодно. А заклинания основаны на древних языках, в которых важна не только формула, но и намерение.       — Интересно, интересно, — Альгернон прищурился, разглядывая Люциуса, как редкий экспонат. — А как же ты попал сюда? Через портал? Ритуал? Или… тебя кто-то сбросил за борт реальности?       — Это была… не совсем случайность, — медленно сказал Малфой, словно подбирая слова. — Но и не эксперимент. Я… выпил чай. Домовой приготовил его, как всегда. А потом… я проснулся здесь.       Альгернон приподнял бровь.       — Чай? — переспросил он с почти детским восхищением. — Ты хочешь сказать, что пересек границу миров, просто отпив из чашки?       Люциус пожал плечами, не в силах предложить более логичное объяснение.       — Там не было портала. Ни ритуала, ни вспышки света. Просто сон… и пробуждение — в другом месте.       Альгернон встал, зашуршал полами халата и начал мерить шагами помещение, бормоча под нос:       — Прекрасно. Превосходно. Это даже лучше, чем я думал… Прямая смена слоя. Без разлома, без промежуточных фаз. Он не шел — его перевели. Или позвали? Хм…       — Вы о чем? — спросил Люциус настороженно.       Алхимик остановился и уставился на него, глаза его сверкнули лихорадочной ясностью.       — Видишь ли, Малфой… такие случаи — редкость. Большая редкость. Обычно нужны усилия, заклинания, сложные схемы, кровавые жертвы… А ты просто… уснул. Это говорит о том, что переход был не твоим выбором. Он был разрешен. Или, если угодно, инициирован кем-то или чем-то по ту сторону.       — Ты хочешь сказать, меня… выбрали?       — Не исключено. А может, ты — щепка, попавшая в воронку. Иногда трещины между мирами сами захватывают то, что слабо держится в своем контексте. И если твой чай… был лишь последней каплей, значит, ты давно уже дрейфовал на границе.       Люциус нахмурился.       — Я не верю в судьбу.       — Это и не судьба, — усмехнулся Альгернон. — Просто у некоторых порог смещения ниже. И мир их… отпускает.       Он вернулся к своему кубку, сделал глоток и закончил уже тише, почти ласково:       — Так что забудь про артефакты, порталы и ключи в бронзовых оправах. Путь туда и обратно — это не лестница. Это… сбой. Или приглашение. И теперь вопрос: ты ищешь дорогу назад — или хочешь узнать, зачем тебя привели сюда?       Люциус молчал. Он чувствовал, как внутри все протестует против сказанного — против этой идеи, что его «отпустили», будто он был чем-то ненужным. И в то же время в словах Альгернона была своя пугающая логика.       — Мне неинтересны метафоры, — наконец произнес он. — Я хочу знать, как вернуться. Конкретно. Без загадок. Без философии.       Альгернон усмехнулся, но уже без издевки — скорее, с сочувствием.       — Вернуться… — повторил он. — Хорошо. Тогда поговорим про Ключ. Но сначала ты должен понять, что это слово здесь не означает предмет.       Он подошел к столу, небрежно смахнул на пол груду пергаментов и обнажил нацарапанную на поверхности схему — сложный узор из кругов, линий и символов, в центре которого закручивалась внутрь спираль.       — Это не Ключ, — заметил он, уловив взгляд Люциуса. — Просто модель. Для наглядности.       Он провел пальцем по спирали.       — Настоящий Ключ — это не то, что ты держишь в руке. Это то, что тебя ведет. И чаще всего ты замечаешь его только задним числом. Когда уже перешел.       — Тогда… ты хочешь сказать, у меня он уже был?       — Возможно. Или ты был им. — Он коснулся центра спирали пальцем. — Иногда Ключ — это событие. Иногда — человек. Иногда — мгновение, когда ты не заметил, что стал другим.       — Мне не нужно становиться другим, — холодно сказал Люциус. — Мне нужно попасть домой.       — А ты уверен, что дом все еще там, где ты его оставил?       Он не ждал ответа. Просто развернул один из свитков — на нем были размашисто записаны расчеты, ряды символов, пересекающихся с астрономией, геометрией и чем-то похожим на старославянские руны.       — Я работаю с пересечениями. Междумирными сдвигами. Пробоинами в ткани. Они случаются в определенные моменты, при совпадении множества факторов. И да, теоретически можно отследить твою «волну» — отклик, который остался в момент переноса. Это и будет началом пути назад.       — Теоретически?       — Ну, я ведь сказал, что все сложнее, чем выглядит. Чтобы воспользоваться Ключом — даже если ты его найдешь — нужно знать координаты обоих миров. Где ты был. И где ты стал.       — Я знаю, откуда пришел.       Альгернон посмотрел на него испытующе.       — Думаешь, знаешь. Но если тебя действительно выдернули, не исключено, что ты уже изменен. И вернуться туда, кем ты был — не получится.       Он задумчиво потер подбородок.       — Обычно используют связь. Кого-то или что-то, что уже побывало в нужном мире и вернулось. Чтобы Ключ «почувствовал» направление.       Малфой нахмурился.       — Но если бы что-то или кто-то уже вернулся в мой мир… мне бы не понадобился Ключ. Я бы просто воспользовался тем же способом.       — Именно! — Альгернон ткнул в него пальцем, словно он сказал нечто невероятно умное. — В этом и загвоздка. Междумирье… штука сложная. Сотни тысяч миров, и каждый со своими законами. Найти дорогу обратно почти невозможно… без маяка.       — Маяка? — переспросил Люциус.       — Чего-то, что притягивало бы тебя домой, — пояснил Альгернон, взмахнув руками так широко, что чуть не сбил стопку книг. — Якоря. Чем сильнее эмоциональная связь с твоим миром, тем четче сигнал. Тем точнее настройка.       Люциус задумался. Эмоциональная связь? Тут сомнений быть не могло — образы Нарциссы и Драко всегда стояли перед его внутренним взором.       — Значит, если я сосредоточусь на… На тех, кого оставил там… Этого будет достаточно? — спросил он.       Альгернон наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.       — Возможно, — протянул он задумчиво. — Но обычно нужно нечто большее. Особенно учитывая, что ты, похоже, довольно… основательно застрял здесь. Видишь ли, Ключ работает на принципе баланса, — продолжил ученый. — Чем сильнее твоя связь с местом назначения, тем легче установить мост. Но также имеет значение и твоя связь с этим миром. Чем больше ты здесь… укореняешься, тем труднее будет уйти.       Люциус почувствовал, как внутри что-то холодеет.       — Укореняюсь? Что вы имеете в виду?       — Обязательства. Долги. Привязанности, — пояснил Альгернон. — Все, что создает связи. Стало быть, Белый Волк спас тебя? Рисковал ради тебя?       Малфой неохотно кивнул.       — Значит, ты в долгу перед Континентом, — задумчиво произнес алхимик. — Это… усложняет задачу.       Он вдруг резко изменил тему:       — Я заметил, как ты открыл дверь. Интересное заклинание. Но оно тебя истощило, не так ли?       Люциус удивленно поднял бровь.       — Я… да, — признался он. — В последнее время любое использование магии дается мне все труднее.       — Неудивительно, — кивнул Альгернон. — Твоя магия не отсюда. Она… чужеродна для нашего мира. Каждый раз, когда ты колдуешь, тебе приходится буквально пробивать дыру в ткани реальности, заставлять ее подчиняться иным законам.       Он отбросил свитки и взялся за бутылку делая щедрый глоток.       — Это как говорить на чужом языке. Сначала думаешь на своем и просто переводишь. Но со временем это выматывает — особенно когда сам строй нового языка противоречит привычному.       Люциус задумался. Это объясняло, почему каждое заклинание, даже самое простое, в последнее время оставляло его таким измотанным.       — И что будет в итоге? — спросил он. — Я совсем потеряю способность колдовать?       — Либо так, — кивнул Альгернон. — Либо… ты начнешь меняться. Твоя магия может мутировать. Постепенно станет похожей на нашу. Кто знает? — Он пожал плечами. — В любом случае, это еще один повод вернуть тебя как можно скорее. Пока ты остаешься тем, кем был.       Люциус сжал губы. Мысль о том, что его магия может исказиться, стать чужой, вызывала глухое беспокойство. Это ведь не просто сила — это он сам. И если она исчезнет или станет другой… кем он тогда будет?       — А сколько времени займет подготовка?       — О, не менее двух недель, — беспечно ответил Альгернон. — Мне нужно провести расчеты, определить координаты, настроить кристаллы… и, разумеется, подготовить тебя к экспериментам.       — Две недели?! — воскликнул Люциус. — Это… это слишком долго.       — Добро пожаловать в науку, аристократ, — хмыкнул Альгернон. — Все стоящее требует времени. Можешь пока пожить здесь, у меня есть запасная комната… Правда, я там давно не проветривал.       Он махнул рукой в сторону узкой двери в углу комнаты.       — Ничего роскошного, но крыша не течет… По крайней мере, не сильно.       Люциус подавил вздох. Еще неделя в этом мире… Очередные две недели вдали от семьи, в компании этого непредсказуемого алхимика-алкоголика. Но выбора, похоже, не было.       — А что будет с Геральтом? — вдруг спросил он, сам удивляясь своему вопросу.       Альгернон пожал плечами.       — Как я сказал, его либо отпустят, либо он сам выберется. Ведьмака не так-то просто удержать, знаешь ли.       Он бросил на Люциуса проницательный взгляд.       — А тебе есть дело?       Малфой выпрямился, расправляя складки на сюртуке.       — Просто… он был полезен, — холодно ответил волшебник. — И я предпочитаю не оставаться в долгу.       Альгернон усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Ну, если тебе так важно… Городская тюрьма — на западной стороне Университетской площади. Серое здание с зубчатыми стенами и флюгером в виде богини правосудия. Хотя я бы на твоем месте туда не лез. Веселого там мало, а стражи — много.       Люциус ответил не сразу. Мысль о том, чтобы оставить Геральта в тюрьме, после всего, что ведьмак для него сделал, вызывала странное, неприятное чувство в груди. Но и рисковать возможностью вернуться домой…       — Я устал, — сказал он наконец. — Можно осмотреть эту… комнату?       Альгернон кивнул и, пошатываясь, направился к узкой двери.       — Прошу, — он толкнул ее, и на Люциуса пахнуло затхлостью. — Небольшая, но уютная. По крайней мере, безопаснее, чем бродить по улицам Оксенфурта, пока агенты Вильгефорца на охоте.       Комната и правда была крохотной — едва вмещала узкую кровать, шаткий стол и колченогий стул. На стенах висели странные карты с созвездиями и диаграммами, которых Люциус не понимал. Сквозь пыльное окошко пробивался слабый свет уличных фонарей.       — Располагайся, — Альгернон махнул рукой. — Я буду работать над расчетами. Если что-то понадобится… ну, просто крикни. Если услышу — приду.       С этими словами он вышел, прикрыв за собой дверь, и Люциус остался один в тесной комнатушке. Он устало опустился на кровать, которая отозвалась протяжным скрипом, и достал жезл.       — Ты выглядишь… изумительно, — прозвучал в его голове шелковый голос Филиппы. — Изможден, устал, как будто тебя выжали и забыли выбросить. Но все равно держишься гордо. Такой милый контраст.       — Не начинай, — мысленно огрызнулся Люциус. Он сжал жезл крепче, будто хотел заткнуть чародейку силой.       — О, я лишь констатирую, — промурлыкала она. — Для человека, который оставил своего спасителя в тюрьме, ты удивительно спокойно спишь. Или пытаешься?       — Я никого не оставлял, — ответил он жестко. — Он сам сделал выбор.       — Ах, конечно, — в голосе Филиппы зазвенела насмешка. — Ведьмак добровольно сдается страже, пока ты эвакуируешь свою драгоценную репутацию. Очень благородно. Я бы прослезилась, но боюсь испортить макияж.       Люциус нахмурился, не отвечая.       — Тебя что-то тревожит, мой надушенный герой? — продолжила она, теперь мягче, почти с участием. — Ты… не просто устал. Ты боишься. Боишься исчезнуть. Раствориться. Стать кем-то другим. Или никем.       — Я не боюсь, — процедил он вслух, даже сам того не замечая.       — Врешь. И плохо. — Филиппа усмехнулась. — Твоя магия ослабевает, но проблема не в этом, правда? Проблема в том, что ты не знаешь, кем будешь без нее. Без привычной силы, без привычного мира, без всех этих правил, по которым ты всегда играл. Где ты — Люциус Малфой, чистокровный маг, наследник древнего рода. А здесь? Здесь ты просто гость, которого мир понемногу переваривает.       Он молчал.       — Хочешь совет? — спросила она. — Разумеется, хочешь. Я бы могла… помочь тебе удержаться. Связать твою суть. Укрепить то, что ты называешь собой. Через меня. Через мой источник.       Он напрягся.       — Еще условия?       — О, не злись, — в ее голосе прозвучала насмешливая нежность. — Мы ведь уже договорились: ты избавляешь мир от одного надоедливого колдуна, а я в обмен даю тебе силу. Поддержку. Защиту. Все как ты хотел.       — Тогда что еще? — холодно уточнил Люциус.       — Просто… когда все закончится. Когда Вильгефорц падёт, ты вернешься домой, весь такой герой и победитель, — ее голос стал мягким, почти интимным. — Я хочу, чтобы ты освободил меня. В твоем мире.       Он нахмурился.       — Свободу? Там?       — Ммм. Да. Именно там, — ее слова растягивались, как капли меда. — Здесь мне тесно. Мир скован войнами, страхом, остатками старой магии. А твой — он пахнет иначе. Ярче и чище. Новый воздух, новые правила. И, признаюсь, мне любопытно, как далеко я смогу зайти без цепей.       — Ты хочешь существовать в моем мире как… кто? — осторожно спросил он снова вслух. Впрочем едва ли Альгернон стал бы подслушивать.       — Как я, — усмехнулась она. — С разумом, телом — и магией, разумеется. Не бойся, я не стану разносить это ваше Министерство в пыль… немедленно.       Люциус молчал. Идея выпустить в Британию могущественную чародейку из иного мира звучала безумно. Опасно. Но ведь она уже внутри. В его жезле. В его голове. В его заклятиях.              — Какой ты благоразумный, — промурлыкала Филиппа. — Прямо-таки рыцарь рассудка. Вот почему ты мне и нужен.       Она замолчала на миг, потом добавила, тягуче:       — А теперь — спи, мой будущий освободитель. Кто знает, может, я тебе даже приснюсь… в том теле, которое ты сам мне выберешь. Например, тела твоей дражайшей женушки.       Люциус скривился, но промолчал.       — Я подумаю, — тихо сказал он.       — Разумеется, — почти шепотом ответила она. — Ты ведь всегда все обдумываешь, не так ли, Люциус? Все взвешиваешь. Даже совесть.       Он напрягся.       — Кстати, о долгах.. — продолжила Филиппа лениво, как будто речь шла о погоде. — Альгернон прав. Они тянутся. Цепляются. Особенно тот, который зовут Геральтом. Он был рядом, когда ты шатался на грани. Подставил плечо… или меч. Какая, в сущности, разница?       — Я не обязан.. — начал было Люциус.       — Конечно, не обязан, — перебила она мягко. — Но хочешь. Иначе зачем спрашивал о нем? Зачем этот взгляд в потолок, как будто там найдется ответ, который избавит тебя от решения?       Он закрыл глаза. Образ ведьмака в оковах всплыл мгновенно — холодный, молчаливый, но настоящий.       — Не обязательно ломиться с боевым заклинанием в каждой руке, — продолжила Филиппа. — Это Оксенфурт, а не дикие земли. Здесь все решают документы, печати, имена в нужных графах. Твоя магия слабеет — но язык все еще острый. Пользуйся им.       Люциус чуть заметно усмехнулся.       — Интриги вместо вторжений? Приятно вернуться к привычному.       — Вот и славно, — мурлыкнула она. — Завтра подумаем, как вытащить твоего красавца с кошачьими глазами. А сейчас — спи. Ты выглядишь, как выжатый лимон на фамильном серебре: все еще блестишь, но пользы — никакой.       Он слабо усмехнулся и убрал жезл. Она была невыносима. Она была права. И все же, перед сном мысли снова и снова возвращались к Геральту. К камере. К долгу. А затем, когда лежал на жесткой постели, невольно прислушиваясь к странным звукам, доносящимся из лаборатории Альгернона: бульканье жидкостей, звон стекла, бормотание ученого — то ли разговаривающего с собой, то ли с какими-то невидимыми собеседниками, Люциус понял что сон не шел. Мысли кружились в голове подобно пыли в лучах закатного солнца.       Геральт. Ведьмак. Существо, которого он когда-то считал просто полезным инструментом, не более ценным, чем хороший нож или удобная метла. Когда они встретились, Люциус увидел в нем лишь грубого мутанта, созданного для примитивной цели — убивать монстров. Существо, недостойное общения с настоящим волшебником чистых кровей. Но что-то изменилось за время их путешествия. Медленно, незаметно, как вода обточила камень.       Он вспомнил слова Альгернона о том, что магия в этом мире другая. Более текучая, менее формальная. Возможно, и сам мир был таким — размывал границы, которые Люциус всегда считал незыблемыми. Границы между магами и остальными. Между «достойными» и «всеми прочими».       Геральт ни разу не напомнил ему о превосходстве своей физической силы. Ни разу не высмеял его неспособность выжить в лесу. Наоборот, помогал — молча, без лишних слов, словно это было самым естественным делом в мире.       «Что сделал бы Темный Лорд, если бы я так позорно провалил задание?» — пронеслась неожиданная мысль. Малфой невольно вздрогнул. Пытки. Унижение. Возможно, смерть. Волдеморт не терпел неудач и не ценил преданности — только результаты.       А Геральт… Геральт сейчас сидел в тюрьме, потому что дал ему шанс уйти. Потому что счел жизнь Люциуса — чужака из другого мира — достаточно ценной, чтобы пожертвовать своей свободой.       «Это просто долг,» — снова попытался убедить себя Малфой. «Я расплачусь, и мы будем квиты.»       Но почему тогда при мысли о том, чтобы просто уйти, оставив ведьмака в заключении, что-то неприятно скребло в груди? Неужели он действительно начал считать этого… не-человека кем-то вроде… друга?       Нет, конечно. Малфои не дружат с полукровками. Драко никогда бы не понял такого. Нарцисса просто рассмеялась бы…       Нарцисса. Драко.       Внезапно слова Альгернона о работе Ключа всплыли в памяти с новой отчетливостью. «Ключ работает на принципе баланса… Чем сильнее твоя связь с местом назначения, тем легче установить мост. Но также имеет значение и твоя связь с этим миром.»       А ведь он почти не думал об этом прежде. О том, что может… не вернуться. Никогда. Остаться здесь, на этом чуждом Континенте, среди чужих людей, с магией, которая постепенно перестает ему подчиняться.       Холодный ужас охватил его. Как он мог быть таким беспечным? Он просто следовал за Геральтом, полагая, что рано или поздно решение найдется. Но что если его нет? Что если связь с родным миром слабеет с каждым днем, пока новые связи — пусть и нежеланные — продолжают формироваться здесь?       Что если образы Нарциссы и Драко в его памяти однажды поблекнут, станут нечеткими, как старые колдографии, забытые на чердаке?       Люциус резко сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нет. Этого не случится. Он вернется. Он должен вернуться.       И если для этого нужно спасти Геральта из Ривии… что ж, пусть так. В конце концов, Малфои всегда делали то, что нужно для достижения своих целей. Даже если приходилось…       Он поморщился от непрошеной мысли.       …даже если приходилось помогать тем, кого раньше считал недостойными.       Люциус встал и подошел к маленькому запыленному окну. Ночной Оксенфурт раскинулся перед ним, мерцая редкими огнями. Где-то там, среди этих улиц и зданий, в камере городской тюрьмы сидел Геральт. Думал ли он сейчас о Люциусе? Ждал ли, что тот придет за ним? Или просто спал, зная, что так или иначе выберется сам, как утверждал Альгернон?       «Я должен вернуться домой,» — думал Люциус, глядя на далекие огни. «Но я не смогу этого сделать, если останусь в долгу перед этим миром. Перед ним.»       Решение кристаллизовалось в его голове, становясь все более четким и определенным. Он поможет ведьмаку. Не из благородства или симпатии — из практических соображений. Оплатит долг и освободит себя от связей с этим миром. А затем, свободный от обязательств, вернется домой.       К Нарциссе. К Драко. Туда, где он должен был быть.       По крайней мере, так он говорил себе, отворачиваясь от окна и возвращаясь к постели. Так было… проще. Удобнее. Понятнее.       И все же, засыпая, он не мог отделаться от странного чувства, что где-то глубоко внутри, за всеми рациональными объяснениями, за всей прагматичной логикой, скрывалась простая, почти детская мысль:       «Я не могу его бросить.»