Ни слова о магии

      Люциус пришел в себя от резкого запаха нашатыря и горьких трав. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус металла, а каждая мышца ныла тупой болью. Он все еще лежал на той же узкой койке в каморке Альгернона, но теперь был укрыт тяжелым одеялом, а рядом на столе клубился пар над чашкой с отваром.       — Наконец-то, — раздался знакомый голос. — А я уже думал, что твой мозг окончательно расплавился от зелья.       Люциус медленно повернул голову. В углу, прислонившись к стене, стоял Геральт. Ведьмак выглядел ненамного лучше него самого — волосы, наскоро стянутые в хвост, были еще мокрыми, скулы украшали свежие синяки, а рубашка висела клочьями. Но в янтарных глазах пылал тот самый сдержанный гнев, который Люциус уже умел распознавать — по напряженной линии плеч и сжатым губам.       — Геральт… — хрипло начал он. — Как долго я…       — Два часа, — оборвал его ведьмак. — Альгернон сказал, тебе нужен покой.       Малфой замер. В голосе Геральта звучала такая ледяная ярость, которую он раньше не слышал.       — Филиппа Эйльхарт, — произнес ведьмак, сделав шаг вперед. — В твоем жезле. Все это время. И ты решил, что об этом необязательно упоминать?       Люциус закрыл глаза. Он знал, что этот разговор неизбежен, но надеялся, что будет к нему готов.       — Да, — тихо признался он.       — По твоему, об этом мне знать необязательно? — в голосе Геральта не было надрыва, только разочарование. — Знаешь, что самое забавное? Я думал, мы стали… союзниками. А оказывается, ты все это время таскал с собой одну из самых опасных чародеек Континента.       Люциус попытался найти удобную позу, но каждое движение отзывалось болью.       — Я могу объяснить…       — Объяснить что? — Геральт оттолкнулся от стены и приблизился к кровати. — Что спас меня из тюрьмы с помощью чародейки, которая без колебаний убила бы любого из нас? Что все это время, пока я был рядом и делил с тобой последний кусок хлеба, ты скрывал, что прячешь в кармане живое оружие?       — Она не контролирует меня. Если ты об этом, — слабо возразил Люциус.       — Нет? — Геральт насмешливо изогнул бровь. — А кто тогда кричал «убей его» в тюрьме? Мне послышалось?       Люциус сжал зубы. Неужели связь с Филиппой зашла так далеко, что он теряет контроль? Тяжелый вздох сорвался с пересохших губ. Хотелось что-то ответить, поставить Геральта на место — язвительно, холодно. Но не было ни сил, ни, пожалуй, уже смысла.       — Я спас тебя, — тихо сказал он. — Рисковал собственной жизнью.       — Зачем? — резко перебил ведьмак. — Вот что меня действительно интересует. Зачем ты это сделал, Малфой?       Вопрос застал Люциуса врасплох. Он открыл рот, чтобы ответить, но понял, что и сам толком не знает. Почему он рискнул? Из благодарности? Из чувства долга? Или…       — Я… — он запнулся, пытаясь найти правильные слова. — Ты спасал мне жизнь. Несколько раз.       — Только поэтому?       — Нет, — Люциус отвернулся, уставившись в потолок. — Не знаю. Альгернон говорил о связях. О том, что чем больше связей у меня с этим миром, тем труднее будет вернуться домой.       — И?       — И тогда я подумал: если тебя убьют или сломают, одной связью станет меньше. Значит, уходить будет легче. Логично, правда?       Геральт нахмурился.       — Но ты все равно меня спас.       — Да, — тихо сказал Люциус. — И только потом понял, насколько это было нерационально.       Он провел рукой по лицу, тяжело вздохнул.       — В тот момент я не думал. Не просчитывал. Просто… действовал. Как будто что-то внутри меня уже решило все заранее. Без меня. Или — несмотря на меня.       Он замер, затем добавил еще тише:       — А может, и Филиппа как-то повлияла. Кто знает. С ней никогда не поймешь, где заканчиваются твои желания и начинаются ее. Но в ту минуту все казалось единственно правильным. Я не смог иначе. Возможно, потому что понял: без тебя будет только хуже. Ты знаешь этот мир. Ты — часть его. А я… — он сглотнул, — я здесь никто. Я чужой. Даже не понимаю, по каким правилам тут живут.       — То есть… из практических соображений? — в голосе Геральта прозвучала странная нотка.       — Да, — устало ответил Люциус. — Или нет. Не знаю. Черт возьми, я запутался. В любом случае, все что я придумал после — это просто объяснения. Чтобы не задаваться вопросом, зачем я на самом деле это сделал.       Повисла тишина. Геральт стоял неподвижно, изучая лицо Люциуса.       — Ты понимаешь, насколько опасна Филиппа? — наконец спросил он.       — Теперь понимаю, — Люциус закрыл глаза. — В тюрьме… она хотела, чтобы я убил Вильгефорца. Любой ценой. Даже если это означало нашу смерть.       — И ты отказался.       — Отказался. И теперь она на меня злится.       Геральт чуть нахмурился и, помедлив, тихо произнес:       — Я давно уже подмечаю странности. Как ты иногда замолкаешь посреди фразы. Как реагируешь на то, чего никто не слышит. Как будто… кто-то говорит с тобой. Внутри.       Люциус не ответил. Только отвел взгляд.       — Я не знаю, — продолжал он, — что между вами на самом деле. Но если вы связаны… если она говорит с тобой напрямую, через разум — это опасно. Очень опасно. — Его голос стал мягче, когда он опустился на край кровати. — Найди способ избавиться от нее, пока не стало слишком поздно. Пока она не довела тебя до точки, откуда нет возврата.       — А если я не смогу?       — Тогда нам обоим придется жить с последствиями, — Геральт поднялся. — Но попытаться стоит. Ради твоего же блага.       У двери он остановился.       — И, Малфой… В следующий раз, когда случайно встретишь очередную опасную чародейку… Не жди удобного случая, расскажи об этом сразу.       — Обещаю, — слабо сказал Люциус.       Дверь закрылась, и он остался один. Странно, но Филиппа молчала. За все время разговора с Геральтом — ни единого слова, ни колкости, ни шепота, ни привычного яда в голосе. Ничего. Это было подозрительно. И по-настоящему тревожно.       Люциус лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине в своей голове. Каждый вдох отзывался болью в ребрах, а виски пульсировали в такт сердцебиению. Обычно она не упускала случая прокомментировать происходящее, особенно когда дело касалось его отношений с другими людьми. Ее молчание во время разговора с Геральтом было… неестественным.       Он осторожно коснулся жезла, лежащего рядом на столе. Холодная поверхность едва заметно пульсировала — признак того, что чародейка все еще там.       — Филиппа, — медленно произнес он. — Твоя внезапная тактичность вызывает беспокойство. Обычно ты не так щепетильна в выборе момента для вмешательства.       Тишина.       — Или ты затаилась? Думала, я не замечу?       Он провел пальцами по гравировке на жезле.       — Если это игра — ты рискуешь проиграть. Я не люблю, когда со мной играют в молчанку. Особенно та, кто живет у меня в голове.       Ответа не последовало. Люциус нахмурился и закрыл глаза, пытаясь установить ментальную связь. Сначала ничего не происходило — лишь пустота за веками, но затем знакомая комната начала материализоваться вокруг него.       Роскошные бархатные портьеры, мерцающие свечи в хрустальных подсвечниках, персидские ковры на полу — все было как обычно. Но атмосфера… Атмосфера была наэлектризована, словно перед грозой.       Филиппа сидела в кресле, спиной к нему. В ее неподвижности было что-то животное — как у хищной птицы, затаившейся не от страха, а в ожидании подходящего момента. Темные волосы свободно ниспадали на спину, и эта растрепанность выглядела небрежно, так естественно…       На ней не было ни привычного ожерелья из агатов, ни макияжа, ни аромата корицы и нарда, к которому Люциус уже привык — и теперь отчетливо чувствовал его отсутствие. Это была не та Филиппа, к которой он привык: не та собранная, уверенная, всегда на шаг впереди. Теперь в ней чувствовалась не водоворот эмоций, а сдержанный, опасный жар — тот, что копится в мертвой тишине перед бурей.       — Наконец-то, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос звучал обманчиво спокойно, но Люциус уловил в нем ледяные нотки. — Решил все-таки поговорить со мной?       — Филиппа, я…       Она резко обернулась, и то, что Люциус увидел в ее взгляде, заставило его замолчать. Темные глаза, обычно бесстрастные и внимательные, теперь вспыхнули. Не светом — гневом. Настоящим. Их блеск был сухим, жестким, как отблеск клинка на солнце. Черты лица, обычно безупречно спокойные, исказились — губы сжались в тонкую линию, ноздри расширились, а на скулах проступил резкий, почти болезненный румянец.       Она вскочила из кресла — движение было хищным, почти звериным — и в следующее мгновение оказалась рядом с ним быстрее, чем он успел вдохнуть.       ХЛОП!       Пощечина была такой силы, что голова Люциуса дернулась вбок. Лицо вспыхнуло болью, а на языке тут же появился привкус крови. На несколько секунд он застыл, не в силах осознать происходящее, прижимая ладонь к раскаленной коже.       — Ты трус, — прошипела Филиппа, нависая над ним. Ее дыхание было учащенным, грудь вздымалась под тонкой тканью халата. — Жалкий, бесхребетный трус.       Люциус моргнул, все еще не веря в произошедшее. В его собственном мире, в его собственных фантазиях как она посмела ударить его?       — Что за…       — Заткнись! — рявкнула она неожиданно. Голос сорвался на крик, как будто лопнула струна. — Просто замолчи. И слушай.       Она отстранилась и начала шагать по комнате, стуча каблуками по паркету, будто отмеряя удары сердца. Ее наряд — вызывающе изысканный, но всегда продуманный — теперь казался траурным в полумраке. Даже ее гнев был утонченным — словно каждая искра ярости была выточена из хрусталя, безупречно точная.       — У тебя был шанс, — говорила она сквозь сжатые зубы, не прекращая нервно метаться по комнате. — Идеальный шанс убить Вильгефорца. Я дала тебе силу — всю, какую только могла. Направляла твою магию, усиливала каждое заклинание…       Она резко остановилась и повернулась к нему. В свете дрожащих свечей её кожа казалась мраморной, почти нереальной, а глаза пылали болезненным, лихорадочным блеском.              — А ты что сделал? — голос ее стал тише, но от этого еще более опасным. — Просто… струсил.       — Я спас нас обоих, — возразил Люциус, массируя все еще горящую щеку. — Если бы я попытался сразиться с ним в тюрьме…       — Ты бы победил! — взорвалась Филиппа, и вокруг нее в воздухе заплясали искры магии. — С моей силой, с моими знаниями ты мог бы стереть его в порошок! Превратить в пепел! Заставить его корчиться в агонии, умоляя о пощаде!       Ее голос становился все выше, почти истеричным. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения.       — Но вместо этого ты струсил!       Люциус почувствовал, как в груди вспыхивает знакомый жар гнева.       — Я был осторожен, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие. — Действовал разумно. Вильгефорц слишком силен, чтобы…       — Разумно? — Филиппа рассмеялась. Звук был резким, истеричным, лишенным всякого тепла. — Ты позволил нашему главному врагу уйти живым! Теперь он будет охотиться на нас, и у нас больше не будет преимущества внезапности!       Она подошла ближе, и Люциус увидел, как дрожат ее руки. Вся ее обычная элегантность куда-то испарилась, оставив только бурлящую ярость и что-то еще… страх?       — Ты не понимаешь, — голос ее стал тише, почти умоляющим. — Ты не знаешь его, как знаю я. Он не остановится. Никогда. Он будет преследовать нас, пока не получит то, что хочет.       Ее грудь тяжело вздымалась, руки дрожали. Будто она судорожно думает, пытается понять как наказать его, а может, и подчинить.       А затем он увидел, как ее зрачки чуть расширились — словно заклинание запустилось без слов, едва заметным усилием воли. Воздух дрогнул. Магия.       Черное платье растворилось в воздухе, рассыпаясь дымом, и на его месте возникла полупрозрачная ткань цвета слоновой кости. Волосы ее потемнели. Линии лица — тонкие, утонченные — вдруг стали до боли знакомыми. Линия подбородка. Губы. Изогнутые брови. Холодная гордость — и любовь, которую он когда-то знал.       Люциус не ответил — только смотрел. В глазах — смятение, в горле — пересохшая пустота. Он чувствовал, как дрожат собственные руки, словно в них затаилась вся невозможность этого мига. А сердце дернулось, как раненый зверь. Перед ним стояла она — из его жизни, из его прошлых ночей, из воспоминаний, хрупких, как лед на рассвете.       Нарцисса.       — Я всегда с тобой, Люциус, — сказала она ее голосом. Нежным. Чутким. С тем особым обертоном, от которого у него замирало сердце. Она придвинулась ближе. Не рывком, не вызывающе, а словно с благоговением — будто принадлежала ему по праву. Не Филиппа больше, нет. Нарцисса. Его жена. Его идеал.       Она положила руки ему на грудь, скользнув вверх к шее, к лицу. Пальцы, пахнущие жасмином, очертили скулу — ту самую, что недавно была обожжена пощечиной. Теперь — лаской. Он хотел бы сказать: «Ты — иллюзия». Хотел бы отвернуться. Хотел бы оттолкнуть. Но пальцы сами сжались вокруг ее запястий, словно тело давно приняло решение за разум.       — Ты скучал? — ее голос был мягким, певучим. — А я скучала. Я помню, как ты держал меня за руку, как целовал мои запястья перед сном. Помню, как ты говорил: «никто не смеет смотреть на тебя, как на равную — ты выше всех».       Лицо Нарциссы, такое любимое и прекрасное очутилось настолько близко, что Люциус с трудом вытолкнул воздух из легких и непроизвольно склонил голову в надежде оставить на приоткрытых губах поцелуй.       — Мне так не хватало тебя, — прошептала она и с легкой полуулыбкой коснулась губами шеи. — Твоего взгляда. Твоих слов. Твоих рук.       Она была слишком близкой.       Слишком настоящей.       Он чувствовал, как тончайшая ткань ее одеяния скользит по его коже, невесомо, как дыхание — но каждое прикосновение отзывалось жаром, будто ее пальцы оставляли на нем ожоги. Горячее бедро прижималось сбоку, мягко, обволакивающе, скользя медленно вверх-вниз — будто случайно, будто просто двигаясь ближе. Но не случайно.       Он знал.       Она дышала в такт его сбившемуся сердцебиению, грудью касаясь его груди. Он чувствовал, как ее тело подается вперед при каждом вдохе — тяжелом, влажном, почти затуманенном. Ее грудь была горячей, мягкой, податливой — и сейчас упиралась в него сквозь тонкую ткань, вызывающе настойчиво. Она двигалась так, будто случайно терлась о него всем телом. Но он знал — каждое движение было выверенным.       Невольно его руки поднялись — и остановились в воздухе, напряглись, дрожали. Хватило бы одного дюйма — и он бы коснулся. Сжал бы. Потянул бы к себе.       Один дюйм.       Ее волосы щекотали его шею. Запах жасмина и чего-то теплого, пряного, знакомого — как цветочный парфюм Нарциссы — заполнял легкие. Он чувствовал, как в животе нарастает глухое, тягучее напряжение. Каждая клетка тела отзывалась: давай. Теплая тяжесть в паху, позорная в своей предательской ясности, давила, подчиняя.       Разум бился, как птица в клетке.       Это не она.       Ты знаешь, кто это.       Ты знаешь, зачем она это делает.       Но тело — жаждало. Оно помнило, каково это: вжиматься в женское естество, вдыхать дыхание, чувствовать ногти на спине, губы — на груди, язык — на ключице. Оно помнило шепот в темноте. Помнило, как собрать ее волосы в кулак. Как запрокидывать голову от стона.       Она знала это. И нажимала.       Ее бедро прижалось ближе — скользнуло вперед. Она провела губами по его подбородку, по щеке, задержалась у уголка рта.       — Люциус, — шептала она, касаясь губами его подбородка, щеки, виска. — Я знаю, каково это — когда из тебя делают пешку. Я знаю, каково — притворяться, что ты все еще владеешь ситуацией. Сопротивляться. Уставать. Сгорать.       Ее пальцы скользнули по его ключицам вниз, к животу. Остановились у пояса. Он дернулся, но не отстранился.       — Ты же понимаешь, — прошептала она, чуть касаясь его уха языком, — он не остановится. Вильгефорц. Он не оставит нас в покое. Он силен. Умен. Безжалостен.       Он сжал челюсти. Напряг все тело. Его пальцы вцепились в собственные бедра — лишь бы не схватить ее.       — Он выследит нас. Он найдет тебя. Он раздавит нас, как ты когда-то раздавил тех, кто стоял у тебя на пути. Ты помнишь, как это было… — она шевельнулась бедрами, скользнув по его паху. Он зашипел, как от ожога. — Как сладко было… уничтожать. Как приятно — когда боятся твоего имени.       Она взяла его руку и, несмотря на все невнятное сопротивление, прижала к своей груди. Ее сердце билось, будто принадлежало живой женщине. Он почувствовал, как сжимаются его внутренности от этого ритма — родного, но чужого.       — Убей его, — прошептала она. — Убей Вильгефорца. Ради нас. Ради будущего, в котором ты больше не на коленях. В котором не молчишь. В котором выбираешь сам.       Он знал, что стоит позволить себе одно — и он не остановится.       Мерлин…       Он почти задохнулся.       И все-таки — устоял.       Она манипулирует им. Снова. Использует его желание, его гордость, его страхи и даже физическое влечение. Все ее слова, все прикосновения, даже эта показная ярость — лишь инструменты для достижения цели.       — Подумай, Люциус, — мурлыкнула она, обвивая его. Он буквально услышал как она улыбнулась, а ее дыхание обожгло кожу. — Вместе мы можем получить все. Власть, которой ты никогда не имел. Силу, перед которой склоняются даже те, кто когда-то смотрел на тебя свысока. Твой Темный Лорд показался бы жалким мальчишкой рядом с тем, кем ты мог бы стать.       Она знала, как попасть в цель. Образы власти и могущества всегда манили его, всегда были его слабостью. И она это прекрасно понимала. Он закрыл глаза. Видел себя — в прежней мантии, с палочкой в руке, с гордостью в голосе, с ее губами на своей шее, с восхищением в глазах подчиненных. Темный Лорд? Он был бы пылью.       Вдруг внутри словно щелкнуло. Треснуло. Очистилось.       Он вдохнул. Глубоко. Отстранился — не резко, но с силой, с волей. И открыл глаза. Теперь он видел манипуляцию. Чувствовал ее, как неприятный привкус во рту.       — Нет, — тихо сказал он.       Филиппа замерла, словно статуя. Ее руки застыли на его груди, а глаза широко распахнулись.       — Что?       — Ты — не она, — произнес он глухо. Без ярости, без обиды, с тем печальным достоинством, что приходит только после выстраданного выбора. — Ты — приманка. Твоя кожа — ее. Твои слова — это мои мысли. Но ты — не она.       Она не шевелилась.       — Я бы мог, — продолжил он, — мог притвориться. Поддаться. Сделать вид, что верю. Потому что… — голос его сорвался, и он выдохнул. — Потому что я скучаю. До боли. Потому что я сплю на чужих подушках и мечтаю, чтобы ее запах остался хотя бы на простыне. Потому что я уже давно не чувствовал себя живым.       — Не можешь? — переспросила она, и ее голос вдруг стал резким, чужим. Словно в нем больше не было ни нотки той ласковой певучести. — Или не хочешь?       Облик Нарциссы начал таять. Взгляд потемнел. Плечи выпрямились. От ее прежней мягкости не осталось и следа — только сверкающее напряжение, как перед ударом заклятия.       Люциус отвернулся, не выдерживая ее пронзительного взгляда. Внутри него бушевала буря противоречий. С одной стороны — он понимал, что Филиппа манипулирует им, использует его страхи и желания. С другой — она была права насчет Вильгефорца. Чародей не остановится, будет преследовать их, пока не получит желаемое.       — Послушай, — он сделал глубокий вдох, пытаясь найти разумное объяснение. — Возможно, нам и не придется с ним сражаться. Если все пойдет по плану, мы просто переждем в укрытии. Альгернон работает над Ключом, Геральт организует защиту… Через несколько недель я смогу вернуться домой.       — Несколько недель? — Филиппа рассмеялась, но смех вышел истеричным. — Люциус, ты говоришь так, будто мы идем на пикник. Вильгефорц не будет ждать, пока ты тут отсиживаешься!       — Мне не нужно становиться героем или великим магом. Мне нужно только дожить до момента, когда Ключ будет готов. А значит… возможно, я смогу обойтись без заклинаний. Или хотя бы без сложной магии.       — Без магии? — Филиппа смотрела на него, как на сумасшедшего. — Ты собираешься выживать в мире, полном чудовищ и враждебных чародеев, вообще без магии?       — У меня есть Геральт, — сказал Люциус, и сам удивился уверенности в своем голосе. — Он знает этот мир, умеет сражаться, умеет прятаться. Если мы просто будем осторожны…       — Геральт? — Филиппа отступила, и в ее глазах вспыхнул гнев. — Ты готов довериться мутанту больше, чем мне? Предпочтешь его защиту моей силе?       Люциус колебался. Вопрос был сложнее, чем казался на первый взгляд.       — Дело не в доверии, — медленно сказал он. — Дело в том, что с Геральтом я остаюсь собой. А с тобой… с тобой я становлюсь кем-то другим.       — Кем-то сильнее! — вскрикнула Филиппа. — Кем-то, способным защитить себя!       — Кем-то, кто становится оружием в твоих руках. Так что для тебя важнее — твоя месть или право на свободу, которое ты требуешь, но не даешь другим?       Повисла тяжелая тишина. Филиппа стояла неподвижно, но он видел, как напряжены ее плечи, как сжаты кулаки.       — Хорошо, — наконец сказала она, и голос ее стал ледяным. — Допустим, твой план сработает. Допустим, ты сумеешь отсидеться в норе как крыса, пока твой алхимик колдует над своими расчетами. Что тогда?       — Тогда я вернусь домой, — ответил Люциус. — К жене, к сыну. К своей жизни.       — И забудешь обо мне, — в голосе Филиппы прозвучала горечь. — Оставишь меня в этом проклятом жезле навсегда.       Люциус почувствовал укол совести, но подавил его.       — Нет. Я освобожу тебя, как и обещал.       — Обещал? — она вскинула бровь. — Как ты «обещал» убить Вильгефорца, когда у тебя был шанс?       — Это был не шанс, — процедил он. — Это было безумием. Он чертовски силен, а я слабею. С каждым днем, пока нахожусь в этом мире.       — А моя свобода — не безумие? — прошипела она.       — Я пытаюсь найти путь, в котором никто не погибнет.       — Особенно ты, — уточнила она.       Он стиснул зубы.       — Если тебя это не устраивает… Возможно, Альгернон сможет тебе как-то помочь. Когда завершит Ключ…       — Альгернон? — Филиппа рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Этот полусумасшедший алкоголик? Люциус, он едва справляется с базовыми заклинаниями, а ты хочешь доверить ему сложнейший ритуал освобождения?       — Он работает над Ключом. Это наш единственный шанс.       — Нет, Люциус. Это твой шанс. А я — просто побочный эффект твоей свободы?       Он не знал ответа на этот вопрос. И это его пугало.       — Я дал слово, что найду решение. По крайней мере — попытаюсь, — тихо сказал он.       — Попытаешься? — Филиппа отступила, словно он ударил ее. — Это все, что ты можешь мне обещать? Попытаешься?       — Филиппа, я не хочу, чтобы ты страдала, но…       — Но что? — она развернулась к нему, и ее глаза горели огнем. — Но твое удобство важнее моей жизни? Твое спокойствие дороже моей свободы?       Люциус открыл рот, чтобы возразить, но понял, что не знает, что сказать. Может быть, она была права. Может быть, он действительно думал только о себе.       — Хорошо, — выдохнул он. — Давай попробуем договориться. Ты помогаешь мне пережить эти недели — но без давления, без принуждения. А я, в свою очередь, сделаю все, чтобы сдержать обещание.       Филиппа изучала его лицо долгое время. Люциус почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он и правда забыл об их изначальном соглашении.       — Только помни, — ее голос стал жестче. — Убийство Вильгефорца — это тоже был наш уговор.       — Будь готова к тому, — медленно произнес он, — что обстоятельства могут измениться.       — Обстоятельства? — Филиппа вскочила с места. — Какие еще обстоятельства? Ты пользовался моей силой все это время! Без меня ты был бы уже мертв!       — Я знаю, но…       — Никаких «но»! — она перебила его резким жестом. — У нас был договор, Люциус. Честный обмен. Моя сила за его смерть. И теперь ты хочешь изменить условия?       — А если единственным способом убить его станет самоубийство? — возразил Люциус. — Если это будет означать верную смерть для меня?       — Тогда ты найдешь другой способ! — вскрикнула Филиппа. — Ты умный, изворотливый… найди способ убить его и остаться в живых!       — А если не получится?       Филиппа замерла, глядя на него с яростью.       — Ты обещаешь убить его, но только если это будет безопасно для тебя? — голос ее стал опасно тихим. — Это не выполнение договора, Люциус. Это жалкая попытка его нарушить.       — Я не собираюсь совершать самоубийство ради твоей мести, — твердо сказал Люциус.       — Это не месть! — вскрикнула она. — Это договор! Ты воспользовался мной, а теперь отказываешься платить цену!       Она начала мерить шагами комнату, ее движения стали резкими, злыми.       — Ты бесчестный лгун! — выпалила она, развернувшись к нему. — Пользуешься моей силой, но когда приходит час расплаты, начинаешь выкручиваться. «Я убью его, но только если это будет удобно»? Это не честь. Это расчет. Это… трусость.       Ее глаза вспыхнули холодным светом.       — Филиппа…       — Заткнись! — она сжала кулаки. — Знаешь, что самое отвратительное? Ты даже себе не признаешься, что просто боишься. Прячешься за красивые слова о разумности, а на деле просто трус, который хочет получить все и ничем не рисковать!       — Я реалист, — возразил Люциус. — Моя смерть никому не поможет.       — Твоя смерть? — Филиппа подошла ближе, и в ее глазах полыхал огонь. — А что будет со мной, если ты умрешь? Но тебя это не волнует, правда? Главное — твоя драгоценная шкура!       Она отвернулась:       — Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Попробуем по-твоему. Но помни, Люциус — когда твой трусливый план провалится, а он провалится, не жди от меня помощи. Ты хочешь играть в безопасность? Играй. Но в одиночку.       Портьеры начали растворяться, картины в деревянных рамах поплыли перед глазами, и Филиппа, скривив губы в ядовитой усмешке, добавила:       — И не забывай — без меня ты здесь никто. Посмотрим, как долго ты протянешь, когда твой драгоценный ведьмак не сможет тебя защитить.       Комната вновь обрела форму — холод простыней, тяжесть остывающего тела, тупая боль в затылке, глухая, как от удара изнутри. Люциус лежал, распластанный на матраце, словно выброшенный волной. Взгляд цеплялся за потемневший потолок с его паутиной трещин, будто в них можно было разглядеть смысл, которого не было. Но все, что он ощущал — это жар, неистребимый, растекающийся по телу с мучительной ясностью.       Магия ушла, но ее след остался — не на коже, а глубже. В каждом нерве, в каждой прожилке, словно ток, замедленный, но не ослабший. Он пытался не думать об этом. Не вспоминать ее дыхание — то чужое, то знакомое. Не вспоминать, как зыбкая ткань скользила по его груди, как голос — лживо-теплый, искусно сотканный из воспоминаний — шептал ему слова, которые знал только он сам.       Филиппа надела ее лицо.       Она играла в Нарциссу. Так точно, так смело. И так бесстыдно.       Они поссорились — слова были сказаны, тон стал холоден, игра оборвалась. И все же сейчас, очнувшись, он чувствовал возбуждение. Остаточное, яркое, непрошеное. Тело предало его, как всегда. Оно не знало, кто была перед ним на самом деле. Оно запомнило лишь ощущение — и имя.       Нарцисса.       И это было отвратительно.       Он зажмурился, надеясь, что темнота прогонит видения. Не помогло. Образ не рассеивался, а напротив — сгущался, становился плотнее, ощутимее. Тепло ее бедра, почти невесомое прикосновение к шее, голос, вкрадчивый, как яд в бокале с вином: «Я всегда с тобой, Люциус».       Он сдавленно выдохнул. Рука опустилась — сначала нерешительно, как будто ждала, что он остановится в последний момент. Но он не остановился. Пальцы скользнули вниз, и это прикосновение вызвало вспышку стыда еще до того, как наступило облегчение. Он двигался резко, неумолимо, без желания наслаждаться — хотел только одного: выбросить из себя ее остатки, стереть из плоти наваждение, изгнать призрак, не дающий дышать.       В голове — ни фантазий, ни образов, только звуки. Ее голос, дыхание, шепот в темноте. Ритм ускорялся, тело выгнулось — само, без воли, как под заклятием. И когда все кончилось — резко, судорожно — он застыл, тяжело дыша. А затем пришло то, что всегда приходит после. Пустота.       Он лежал, не двигаясь, как после пытки, позволяя стыду течь по телу холодным потом. Он знал: то, что произошло — не просто слабость. Это была капитуляция. И пусть короткая, пусть без свидетелей — она была настоящей. Геральт был прав. Филиппа влияла на него сильнее, чем он готов был признать. Она знала слишком многое — о его страхах, о желаниях, о тех местах внутри, до которых не дотрагивался даже он сам.       Больше — никогда.       Она может играть с его телом, вызывать воспоминания, искажать голос прошлого — но это был предел. Он позволил себе упасть — раз, и только раз.       Сама Филиппа молчала. Не просто не говорила — ее присутствие стало едва ощутимым, словно она отгородилась от него невидимой стеной. Жезл на столе казался обычной палкой, лишенной магического тепла.       Люциус медленно сел, морщась от боли в ребрах и с трудом вытерся о край потрепанной простыни. Комната покачнулась, но он удержался, вцепившись в край кровати. Его отражение в мутном зеркале на стене выглядело… чужим. Растрепанные волосы, впалые щеки, синяки на скулах. Но дело было не только во внешности. Что-то изменилось в самих глазах. Надменность, которую он культивировал годами, куда-то испарилась. Вместо нее — усталость и обреченность, что ли?       Он поднял руку, разглядывая собственные пальцы. Те же — длинные, аристократичные. Но теперь под ногтями въелась грязь, а костяшки были исцарапаны. Ощущение уязвимости не покидало. Будто что-то в нем надломилось тогда, когда он впервые переступил порог той таверны у недотепы Юрко в Вызиме. Странно, но он запомнил его имя. Юрко. Мерзкий маггл, как он подумал тогда. Сказал вслух, возможно. И все же — запомнил.       Когда это началось? Когда Люциус Малфой, чистокровный волшебник, глава древнего рода, начал… меняться?       Может, все началось, когда Геральт не выгнал его сразу? Когда не потребовал плату, а просто указал на свободную койку? Или когда, не обронив ни слова, помог подняться с пола, где он валялся без сил после неудачного заклинания? Нет, еще раньше. Возможно, в тот самый момент, когда ведьмак впервые посмотрел на него — устало, без злобы, но с таким же одиночеством в глазах. И не убил. Хотя вполне мог.       Люциус закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти Малфой-мэнор. Величественные залы, портреты предков, запах полированного дерева и старых книг. Но образы расплывались, словно подернутые дымкой. Он помнил факты — количество комнат, цвет гобеленов, расположение мебели. Но ощущения… ускользали.       Попытался вспомнить лицо Нарциссы. Бледная кожа, светлые волосы, ледяная красота. Но черты смазывались, становились нечеткими. Он все еще любил ее — по крайней мере, так ему казалось. Но любовь эта стала абстрактной, как воспоминание о вкусе вина, которое пил много лет назад.       А Драко? Сын, ради которого он готов был на все. Образ мальчика — мелькнул перед внутренним взором. Платиновые волосы, острый подбородок, высокомерная усмешка. Копия отца. Но что скрывалось за этой маской? Люциус с ужасом понял, что не знает. Он всегда учил сына презирать слабых, смотреть свысока на грязнокровок и маглов. Внушал важность чистоты крови, превосходства их рода. А теперь…       Теперь его спас полукровка-ведьмак. Мутант, которого в его мире сочли бы мерзостью. И этот «недочеловек» проявил больше благородства, чем многие чистокровные волшебники.       Люциус горько усмехнулся. Что бы сказал его отец, увидев, как наследник рода Малфоев полагается на помощь какого-то бродяги? Как доверяет свою жизнь существу, созданному алхимией и магией? Но правда была в том, что Геральт стал для него больше, чем просто проводником. Он стал… Люциус не мог подобрать слово. Другом? Нет, это слишком. Союзником? Ближе к истине, но все равно не то.       Ведьмак относился к нему без подобострастия, но и без презрения. Не пытался использовать, не искал выгоды. Просто был рядом. Помогал. Защищал. И ничего не требовал взамен.       Это было так непривычно. В мире Люциуса все строилось на взаимной выгоде, долгах и обязательствах. Дружба была роскошью, которую могли позволить себе только бедняки. А здесь…       Здесь он начал понимать, что, возможно, был неправ.       Люциус встал, опираясь на стену. Ноги дрожали, но держали. Он подошел к окну, глядя на улицы Оксенфурта. Город жил своей жизнью — торговцы выкрикивали цены, студенты спешили на лекции, стражники патрулировали улицы. Обычные люди, занятые обычными делами.       Раньше он смотрел бы на них с презрением. Жалкие маглы, копошащиеся в грязи. Но теперь… теперь он видел просто людей. Таких же, как он сам. Пытающихся выжить в жестоком мире, где магия и чудовища — повседневная реальность.       Может, дело было в том, что здесь никто не знал имени Малфой? Не склонялся перед его богатством и влиянием? Он был просто чужаком, пришельцем из другого мира. И вынужден был доказывать свою ценность не происхождением, а поступками.       Унизительно? Возможно. Но и… освобождающе.       Люциус прислонился лбом к холодному стеклу. Филиппа была права в одном — он изменился. Старый Люциус Малфой никогда не стал бы рисковать жизнью ради какого-то мутанта. Не стал бы испытывать вину за то, что скрыл правду. Не стал бы сомневаться в собственных принципах.       Но был ли он все еще собой? Или превращался в кого-то другого?       Образ Темного Лорда вспыхнул в памяти — красные глаза, змеиное лицо, скрипучий смех. Волан-де-Морт, которому он присягнул, которому служил из страха и амбиций. В этом мире не было Темного Лорда, но были свои чудовища. Вильгефорц, например. Или та же Филиппа с ее жаждой мести.       И он сам. Разве он не был чудовищем? Сколько раз использовал Непростительные? Сколько жизней разрушил ради собственной выгоды? Люциус покачал головой, отгоняя мрачные мысли. Прошлое не изменить. Но будущее…       Что ждало его, если он вернется домой? Сможет ли он снова стать прежним? Надеть маску аристократа, презирать «недостойных», служить безумцу? Или останется здесь? В мире, где он никто, но где может стать кем угодно?       Нет. Он должен вернуться. Ради Нарциссы. Ради Драко. Даже если их образы тускнели с каждым днем. Даже если воспоминания о доме становились все более призрачными. Но кем он будет, когда переступит порог родного поместья?       Люциус медленно вернулся к кровати и сел, чувствуя тяжесть во всем теле. Не физическую — ментальную. Груз осознания того, что обратного пути нет. Не в смысле возвращения домой, а в смысле возвращения к прежнему себе.       Он уже не тот Люциус Малфой, который пил отравленный чай в своем кабинете. И никогда им не будет. А может, это все ложь. Может, он просто сломался. Может, это не рост, а крах. Но в любом случае — назад пути нет. Эта мысль должна была ужасать. Но почему-то приносила странное облегчение.       Он взял жезл, чувствуя его тяжесть. Филиппа по-прежнему молчала, замкнувшись в своей обиде. Что ж, пусть. У него есть время подумать. Время решить, кем он хочет быть.       Не Малфоем. Не слугой Темного Лорда. Не марионеткой Филиппы.       Просто Люциусом. Человеком, который учится жить заново.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянул Альгернон.       — Ты очнулся? Отлично. Геральт сказал, что вы оба остаетесь. Нужно обсудить план дальнейших действий.       Люциус кивнул, медленно поднимаясь. Каждое движение давалось с трудом, но он заставил себя выпрямиться. Старые привычки умирали медленно — даже сейчас он не мог позволить себе показать слабость.       — Я сейчас приду, — сказал он.       Альгернон кивнул и исчез, оставив дверь приоткрытой. Оттуда доносились голоса — Геральт что-то объяснял, алхимик отвечал. Обычные звуки обычной жизни.       Люциус сделал глубокий вдох и направился к двери. Что бы ни ждало его впереди, он встретит это с поднятой головой. Не как аристократ, цепляющийся за иллюзию превосходства.       А как человек, который учится быть человеком.