Ни слова о магии

      В лаборатории Альгернона царило тяжелое молчание. Трое мужчин сидели за заваленным пергаментами столом, каждый погруженный в собственные мысли. Остатки скудного ужина — черствый хлеб и разбавленное вино — оставались нетронутыми. Воздух был густым от напряжения, запаха трав и алхимических реагентов.       — Итак, раз наш напудренный иномирный гость соизволил прийти в сознание, — объявил Альгернон, откинувшись на спинку стула и театрально вознеся руки, — позвольте, наконец, выразить восхищение.       Он склонил голову, словно кланяясь.       — Вчерашний побег произвел на всех неизгладимое впечатление. Половина городской стражи до сих пор прочесывает берега Понтара, надеясь, что вы оставили им хоть пару костей на память.       Геральт хмыкнул, массируя запястья, все еще хранящие следы от кандалов.       — Я не первый раз сбегал из тюрьмы. Но раньше обходилось без взрывов и прыжков с высоты.       — Нам пришлось импровизировать, — сухо заметил Люциус, закатав рукава позаимствованной рубашки. — Вильгефорц не оставил нам выбора.       — Ох уж этот Вильгефорц, — устало повторил Альгернон. — Один из самых могущественных чародеев континента. И теперь он знает, что ты здесь, в Оксенфурте. Это, скажем так, усложняет ситуацию.       — Усложняет? — Геральт покачал головой. — Это катастрофа. Его люди прочесывают город. Мы не сможем выйти отсюда, не рискуя быть схваченными.       Альгернон вздохнул и потер лоб:       — Боюсь, у нас проблемы куда серьезнее, чем Вильгефорц, — мрачно констатировал он навалившись на стол       — Работа над Ключом зашла в тупик. Без трудов Ортолана я не продвинусь ни на шаг. И… если у тебя, мой дорогой аристократ, случайно завалялось хоть что-то из твоего мира — капля арканической материи, хоть какой-нибудь фрагмент предмета, любого — сейчас самое время признаться.       — Кровь. И мой фамильный перстень, — отозвался Люциус, даже не задумываясь.       — Что? — Геральт резко вскинул бровь. — Ты собирался проводить ритуал?       — Не я, — фыркнул Люциус. — Скорее, ваша обожаемая Йеннифэр пыталась привязать меня к жезлу вместе с Филиппой. Очередной гениальный замысел взбалмошных волшебниц.       — Холера… Йен совсем с ума сошла? — буркнул ведьмак.       — Она просто… увлеклась экспериментами, — хмыкнул Люциус. — Хорошо ещё, что мне хватило ума отказаться. И сохранить свою драгоценную кровь при себе. Иначе я бы оказался связан с Филиппой тысячей невидимых нитей. Против своей и ее воли, разумеется.       Альгернон, забыв про бумаги, которые взялся было бездумно перебирать, замер:       — Филиппа Эйльхарт, говоришь? Ну, характер у нее — да, как у бешеной виверны… Но фигура, должен признать, впечатляющая. С такой не грех и связаться не только нитями.       — Мерлин! — всплеснул руками Люциус. — Куда ни плюнь, все знают Филиппу!       — Еще бы, — ухмыльнулся алхимик. — Советница короля Визимира, мозг Ложи, королева интриг… И вы, господа, находитесь, считайте, в самой ее вотчине — в Оксенфурте, второй столице Редании.       Комментарии были излишни. Альгернон же, едва заметив реакцию волшебника, довольно усмехнулся и продолжил:       — И если мы закончили с немыми истериками, предлагаю вернуться к делу: труды Ортолана необходимо добыть. А это значит — покинуть убежище. Выйти наружу, прямиком в лапы Вильгефорца и его прислужников.       Геральт хмыкнул, выпрямляясь:       — И не только за книгой. Мои мечи и сумка остались в тюрьме. Если их не сожгли, значит, кто-то уже продал их за полмешка флоренов.       — О, в таком случае, — сказал Альгернон с ленивым интересом, — загляните в Старый порт, к складам у воды. Там, где контрабандисты делают вид, что торгуют рыбой.       Он бросил взгляд на пузырящуюся колбу, затем снова на ведьмака:       — Поищите лавку под названием «У Вальтера». Это неофициальный рынок всего, что нельзя продавать. Если твои вещи еще в Оксенфурте — они либо там, либо уже у наемников Вильгефорца.       — Чудесно, — хмыкнул ведьмак. — Выбор, достойный Ведьмачьей школы: либо украдут, либо убьют.              Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и добавил с кривой усмешкой:              — Можно даже бросить монетку.       Люциус лишь чуть приподнял бровь, но на слова ведьмака не ответил. С невозмутимым спокойствием человека, которого чужие мечи волнуют едва ли меньше, чем вчерашняя погода, он постучал пальцами по столу и произнес:       — Думаю, идти с открытым забралом не обязательно. Раз уж у нас так хорошо пошло с алхимией, можно попробовать обойтись иначе.       Он поднял взгляд:       — В моем мире для таких случаев существует Оборотное зелье. Меняет внешность, голос, даже походку. Все, кроме сути. Хотя… иногда и ее.       Альгернон мгновенно оживился. Его глаза, только что полуприкрытые сонной усталостью, вспыхнули хищным, почти детским восторгом — взгляд человека, которому только что пообещали разгадку новой тайны.       — В твоем случае, я бы начал с сути. Ты предлагаешь трансфигурацию через алхимию? — переспросил он, вскинув брови. — Превосходно. Невероятно. Рассказывай подробнее. Все. От начала до конца.       — Нужен образец того, в кого хочешь превратиться, — спокойно начал Люциус. — Волос, ноготь, капля крови. Чем свежее — тем лучше. Это якорь для зелья, его морфогенетическая матрица. Базовая же основа обычно варится месяц — с отстаиванием, стабилизацией и ферментацией.       — Что это за основа такая? — насторожился Геральт.       — Оборотное зелье — одно из самых сложных, что мне доводилось встречать, — Люциус говорил с усталой иронией, будто вспоминал неудачный экзамен. — Классический состав: настой сушеных златоглазок — это разновидность полевых цветов с магической линзовидной структурой, водоросли с озера Шепчущих, собранные исключительно в полнолуние, пиявки болотные, спорыш, тертый рог двурога и шкура бумсланга.       — Бумсланга? Змеи? — уточнил Альгернон, уже роющийся в своих пергаментах.              Люциус задумчиво кивнул.       — Понятно. У нас на Континенте используют чешую зерриканских песчаных змей. Очень чувствительна к эфирным потокам, но капризна. Однако если ввести экстракт из хвоста драконида — устойчивость возрастает. Да, вполне применимо.       — Рог двурога? — уточнил Геральт. — Я даже не хочу знать, что это.       — Магическое парнокопытное. Редчайшее. Рог содержит уникальную соль, удерживающую структуру трансформации, — пояснил Люциус. — В твоих краях есть хоть что-то подобное?       — Порошок кожи допплера, — тут же отозвался Альгернон. — Не совсем тот вид, конечно, но остаточная морфическая энергия помогает удерживать форму. Их ткани сами «помнят», что значит — быть другим.       — А златоглазки? — продолжал Люциус. — Собираются на рассвете, должны настаиваться двадцать один день.       Альгернон кивнул:       — У нас — сизая лунница. Цветет под новолуние. Если дать ей отстояться в спирте из медовухи альвов и соединить с соком корня мирта — да, можно заменить.       — Водоросли?       — Гниль-трава. Растение склизкое, вонючее, но ее слизь имеет ту же структуру.       — Пиявки? — спросил ведьмак.       — В изобилии. Но только северные, с мутной кожей. У них сильнее сдвиг магической полярности. Подойдут.       — Спорыш?       — Нет. Заменю семенем спорыньи. Старое, опасное средство. Но если знать дозу — дает даже более стойкий результат. Ведьмаки используют в мутагенах. Срезает лишнее. Оставляет только нужное.       Люциус с некоторым удивлением откинулся назад.       — Ты, должно быть, самый опасный алхимик, с которым мне доводилось общаться.       — Скорее — самый изобретательный, — самодовольно ухмыльнулся Альгернон.       Геральт тяжело вздохнул:       — Значит, все, как обычно.       Алхимик вдруг прищурился словно прикидывал что-то в уме и наконец обернулся к ведьмаку.       — Геральт. У меня есть работа для ведьмака.       — Удиви меня.       — Проберись в подвал под аптекарским кварталом. Лучше сейчас — солнце как раз село. Там у меня спрятана «экспериментальная кладовка». Возьми фонарь и будь осторожен — не вдыхай пары из банки с желтой печатью, если, конечно, хочешь сохранить разум, а то и жизнь.       — Превосходно, — пробурчал ведьмак. — Что именно мне искать?       — Семя спорыньи — в бронзовом ларце, запечатано сургучом. Не вскрывай внутри, если, конечно, не хочешь задохнуться. Впрочем твоя ведьмачья устойчивость к ядам должна справиться.       — Гниль-трава?       — Под потолком, на медной проволоке. Висят три пучка — тебе нужен тот, что рядом с сушеными пальцами утопца. Пахнет болотом и медом.       — Что-нибудь еще?       — Да. Не трогай подвеску из стеклянных бусин.       — А если трону? — мрачно уточнил Геральт.       — Умрешь весело и ярко, — бодро ответил Альгернон. — Или, скорее всего, просто оглохнешь на пару часов.       Люциус тихо рассмеялся.       — С таким рвением вы бы прекрасно вписались в Хогвартс. Там, как известно, безумие — формальное требование к преподавателям.       Альгернон криво усмехнулся:       — На третий день я бы взорвал им лабораторию. Но, согласись, это был бы чертовски познавательный урок.       Он протянул Геральту мешочек с амулетом:       — На случай, если кто-то решит, что ты мешаешь.       Помолчал, потом почти буднично добавил:       — В прошлый раз туда пробралось что-то… зубастое. Думаю, его привлекла одна из банок. Хотя не исключено, что оно пришло за ней осознанно.       — Разумеется, — буркнул ведьмак, подхватывая с вешалки накидку и натягивая капюшон. — Если не вернусь — зови барда. Пусть сложит балладу о моей славной смерти среди тухлых трав. Впрочем, в этот раз хотя бы позвали ведьмака до того, как стены начали кого-нибудь жевать.       — Лучше не умирай. Мы еще не закончили, — бросил ему Альгернон и вернулся к своим смесям.       Геральт только хмыкнул и растворился в сгущающейся вечерней сырости. Дверь за ним закрылась с мягким скрипом. В лаборатории снова воцарилась тишина — вязкая, настороженная. Люциус остался наедине с алхимиком. Пока ведьмак занимался поисками, у них оставалось немного времени на подготовку.       — Дай мне пергамент, — попросил он. — Хочу записать точный рецепт, пока помню все детали.       Альгернон протянул ему лист и перо. Люциус сосредоточился, восстанавливая в памяти уроки зельеварения. Рука двигалась уверенно, выводя знакомые формулы:       Оборотное зелье — базовый состав:             Настой златоглазок (21 день) — 3 унции             Водоросли озера Шепчущих (полнолуние) — горсть             Пиявки болотные — 12 штук             Спорыш — щепотка             Тертый рог двурога — четверть драхмы             Шкура бумсланга — кусочек размером с галлеон       — Теперь посмотрим на твои заменители, — сказал он, изучая собранные Альгерноном ингредиенты.       Люциус взял пучок сизой лунницы и понюхал. Растер один лепесток в пальцах. Резкий, но знакомый аромат — да, структура была похожей на златоглазки, хотя концентрация отличалась.       — Этого понадобится в полтора раза больше, — заметил он. — Активность ниже.       Он извлек одну пиявку из банки и, не особенно церемонясь, проколол ее острой металлической иглой, найденной среди колб. Капнул на палец. Консистенция — как надо. Цвет, правда, темнее, чем должен быть.       — Нужно разбавить чистой водой, — решил Люциус. — Иначе зелье получится слишком густым.       Порошок кожи допплера оказался настоящей находкой — по магическим свойствам даже превосходил рог двурога.       — А вот это можно использовать в меньших количествах, — одобрил Люциус. — Не четверть, а восьмую часть.       Когда Геральт вернулся с остальными компонентами, Люциус уже успел составить подробный план варки, аккуратно разложив ингредиенты по степени летучести и взаимодействия. Он учел местные особенности: нестабильность магического поля, мягкую воду Оксенфурта, температуру в подвале и даже фазу луны — на всякий случай. Все было выверено до мелочей: от времени добавления до точной последовательности перемешиваний.       — Нашел все? — спросил Альгернон.       — Нашел, — буркнул ведьмак, бросив на стол сверток в промасленной ткани. — И чуть не сдох от паров в твоей «безопасной» кладовке.       Он откинул капюшон, и устало провел рукой по лицу.       — В следующий раз повесь табличку. Или хотя бы не ставь банки с желтой печатью у самого входа.       — Я ведь предупреждал, — беззаботно отмахнулся алхимик. — Ну ничего, главное, что живой.       — И знаете что? Пока наш уважаемый маг возился с ингредиентами, я тут кое-что вспомнил, — Альгернон резко поднялся и заскользил к резным шкафам у дальней стены и начал перебирать стопки пыльных фолиантов и пузырьков. — У меня, кажется, завалялось нечто любопытное. Даже тебе, Люциус, понравится.       Он достал запыленную шкатулку и с легким хрустом раскрыл крышку. Внутри — несколько маленьких баночек и свертков, аккуратно разложенных на вытертом бархатном ложе. Тут были обрывки кожи, тщательно высушенные и промаркированные, ногтевые пластинки, сложенные в пергамент, крошечный стеклянный пузырек с засохшей слюной и, как будто в шутку, обертка от леденца с прилипшей к ней каплей запекшейся крови.       Альгернон склонился над содержимым с видом коллекционера:       — Волосы — это для дилетантов. Настоящая алхимия начинается с фрагментов сущности.       — Зачем ты это хранишь? — с отвращением спросил Геральт.       — Для науки! — с искренним возмущением в голосе отозвался Альгернон. — Никогда не знаешь, что может понадобиться. Вот, к примеру: для тебя, Геральт, образец молодого студента. Эдрик. Учился на поэта, пока не полез к жене профессора.       Он кивнул на склянку с куском пересушенной кожи, бережно уложенной в воск.       — А для Люциуса… — он выразительно ухмыльнулся и поднял небольшой мешочек из серого шелка, — мадам Розалия. Торговка тканями, вдова, очень респектабельная. Вся ее сущность — в этом кусочке мочки уха.       — Женщина? — Люциус поднял бровь.       — Лучшая маскировка — та, которую никто не ждет, — пожал плечами Альгернон. — И вообще, женщин реже останавливают стражники. Особенно если они внушают доверие и пахнут лавандой.       Люциус посмотрел на него в упор.       — А она жива?       Альгернон заморгал.       — Ну… насколько я знаю, да. Хотя, признаюсь, месяц-другой не проверял. А какая разница?       Люциус закатил глаза и процедил сквозь зубы:       — Разница в том, что если источник сущности мертв, зелье либо не сработает, либо вызовет обратную реакцию. И ты очень быстро узнаешь, как это — когда тебя одновременно рвет и расплющивает.       Он выхватил мешочек и начал его внимательно изучать.       — Для Оборотного зелья требуется эфирный след, живой. Уцелевшая частичка идентичности. Ты, может, и алхимик, Альгернон, но в трансмутациях ты, мягко говоря, не силен.       Альгернон хмыкнул, явно не слишком задетый.       — Зато у меня хороший вкус. Посмотри, какая симпатичная мочка.       — Главное, чтобы ее владелица все еще дышала, — буркнул Люциус и вернулся к своим записям, бегло окинув взглядом собранные ингредиенты.       Он выдохнул, собрался.       — Что ж, начнем. Но делать будем по моей схеме. В этом деле точность — залог успеха. И жизни.       Оставшееся время до рассвета они провели в кропотливой работе над зельем. Люциус руководил процессом с той же педантичностью, с которой когда-то готовил сложные составы в подземельях своего поместья. Альгернон оказался на удивление способным помощником — его руки двигались точно и уверенно, а знание местных ингредиентов позволяло мгновенно корректировать рецепт. А Геральт дремал на стуле, бесцеремонно закинув ноги на стол и скрестив на груди руки.       — Теперь добавляем кровь пиявки, — произнес Люциус, помешивая основу ровно против часовой стрелки одной рукой, а второй вытирая мокрый лоб. — Медленно. По три капли, с интервалом в десять секунд.       Он склонился над зельем с почти академическим выражением лица.       — В классических рецептах, конечно, упоминаются сами пиявки. Но это — для дилетантов. — Он усмехнулся. — Мы с Северусом экспериментально выяснили: чистая кровь куда эффективнее взаимодействует с остальными компонентами. Да и консистенцию так проще контролировать. А нервы целее.       Зелье зашипело, сменив цвет на мутно-зеленый с тусклым, болотным отблеском. Над его поверхностью начали подниматься мелкие пузыри, будто оно дышало. Геральт открыл глаза, его разбудил голос Люциуса, который уже с трудом держался на ногах, бледный, с испариной на лбу. Ведьмак зевнул, скептически взглянул на бурлящую смесь и, наблюдая, как та начинает пузыриться особенно активно, хрипло спросил:       — А ты уверен, что это не убьет нас?       — В моем мире это зелье считается относительно безопасным, — отметил Малфой, аккуратно всыпая в смесь толченый порошок кожи доплера. — Хотя, разумеется, побочные эффекты не исключены. Легкая тошнота, головокружение, кратковременная дезориентация… у некоторых — ощущение, будто ты не в своем теле. Но это, как правило, проходит. Обычно.       — Обычно? — уточнил ведьмак.       — Ну, в большинстве случаев, — Люциус пожал плечами. — Были прецеденты более… продолжительных осложнений, но это исключение.       Альгернон хихикнул, держась на плаву исключительно за счет медовухи, которую тянул с упорством, достойным ученого:       — Не волнуйся, Геральт. В худшем случае ты пару дней проведешь, разговаривая как пряничный купец из Цидариса.       — Утешительно, — пробурчал ведьмак.       Когда зелье было готово, оно имело консистенцию густой сметаны и источало аромат, который можно было бы описать как «тухлые яйца с нотками болотной тины».       — Сколько у нас есть времени? — спросил Геральт, наблюдая, как Люциус разливает зелье в два потускневших серебряных кубка. Густая жидкость плеснулась о стенки с неприятным, чавкающим звуком.       — Зависит от качества приготовления, — ответил Люциус, принимая от Альгернона аккуратно завернутые в пергамент остатки ингредиентов. — Обычно от десяти минут до двенадцати часов. В нашем случае, я бы сказал, часа два… может быть, три. В любом случае, если зелье не сработает, мы узнаем сразу. А если задержимся — трансформация начнет распадаться постепенно. Сначала изменится голос, потом лицо. Поверь, это зрелище не для слабонервных.       В кубок Геральта мягко опустились кусочки кожи; в кубок Люциуса — иссушенная мочка уха.       — Два-три часа, — пробормотал ведьмак, вертя кубок в руках и морщась от зловония. — Этого должно хватить, чтобы пробраться в библиотеку и найти труды Ортолана.       — Если повезет, — буркнул Люциус, отстраненно разглядывая свой дымящийся кубок. Из него зеленоватыми завитками поднимался пар, отдавая сыростью и гнилью. — А если нет — будем объяснять городской страже, почему уважаемая торговка тканями внезапно превращается в беглого аристократа средь бела дня.       Он взвесил кубок в руке. Зелье оказалось густым, маслянистым, и от одного его запаха желудок скрутило в узел. Мельком Люциус вспомнил студенческие годы в Хогвартсе, когда Оборотное зелье казалось вершиной алхимического искусства. Тогда он и представить не мог, что однажды будет пить его версию — сваренную в чужом мире, в подпольной лаборатории безумного алхимика.       — За науку, — мрачно произнес Геральт и опрокинул содержимое в рот одним решительным движением.       Лицо ведьмака тут же исказилось гримасой такого отвращения, что Люциус невольно отшатнулся. Геральт зажмурился, его щеки раздулись, и на мгновение показалось, что он вот-вот выплюнет зелье.       Люциус понял — дальше тянуть нельзя. Зажав нос свободной рукой, он залпом опрокинул кубок. Зелье скользнуло по горлу густой, склизкой массой, оставляя за собой привкус тухлой рыбы, болотной тины и ржавого металла. Слезы выступили из глаз, горло сжало, но он сумел проглотить все до капли.       Трансформация началась сразу.       Сначала пришла тошнота — тягучая, давящая, но вполне ожидаемая. А потом кожа вспыхнула изнутри, словно по венам заструилось пламя. Боль пронзила тело, как ток, одновременно во всех направлениях. Люциуса скрутило, он пошатнулся и едва не рухнул, успев вцепиться в край стола, за который держался изо всех сил. Кости начали трещать — не ломаться, а именно трещать, как пересохшее дерево на ветру, перестраиваясь, сдвигаясь, подгоняя себя под новую, чужую форму.       Его рост стремительно уменьшался. Он чувствовал, как позвоночник сжимается, плечи сужаются, а грудная клетка расширяется совершенно неестественным образом. Руки стали мягче, пальцы — тоньше и изящнее. Волосы потемнели до насыщенного каштанового цвета и начали расти с пугающей скоростью, тяжелыми волнами спадая на плечи.       Самым странным образом ощущалось лицо. Он чувствовал, как его черты — резкие, выточенные — размягчаются, округляются, теряют грань. Нос укорачивался. Скулы становились шире. Губы — полнее. Когда он попытался заговорить, из горла вырвался чужой, мелодичный женский голос.       Геральт рядом корчился в не менее мучительных судорогах. Его мускулистое тело стремительно худело и уменьшалось. Белые волосы приобрели золотистый оттенок и завились мягкими кудрями. Характерные шрамы — следы когтей чудовищ, ожоги от магии, отметины клинков — исчезали один за другим, словно их стирала невидимая рука. Янтарные глаза ведьмака потемнели до теплого карего цвета.       Превращение длилось вечность. На деле — не больше пяти минут, но каждая секунда показалась им пыткой. И вот, наконец, все стихло. Люциус стоял, сгорбившись, упершись руками в столешницу, тяжело дыша. Его грудь поднималась и опадала в новом, чужом ритме — не плоская, как прежде, а мягкая, наполненная, откровенно женская. Под одеждой ощутимо тянул округлившийся живот, непривычно тяжелый но, как будто нарочно уравновешивающий округлые бедра. Волосы — густые, темные, тяжелые — прилипали к шее, падая на плечи в мягких волнах. Они мешали, щекотали кожу, и он с раздражением откинул их назад.       — Зеркало, — прохрипел он, и собственный голос показался совершенно чужим.       Альгернон, все это время наблюдавший за происходящим с восторгом безумного ученого, вскочил и поспешно подтащил к ним старое треснутое зеркало из угла лаборатории. Повернул его лицом к превращенным — с церемониальной торжественностью, как будто представлял публике свое величайшее творение.       То, что Люциус увидел в отражении, заставило его невольно ахнуть.       На него смотрела женщина средних лет — полная, с мягкими, чертами лица. Темные волосы, немного взъерошенные после трансформации, тяжелыми локонами спадали на плечи. Карие глаза излучали тепло и спокойствие, в них таилась почти материнская мягкость — полная противоположность прежнему холодному, колючему взгляду Люциуса. Даже осанка изменилась: вместо выверенной аристократической прямоты появилась естественная расслабленность, округлая женственность в каждом движении, легкий наклон головы, как будто тело само подчинилось новой природе.       Геральт, тем временем, поднялся на четвереньки, и в зеркале появилось новое лицо. Там не было следов ведьмачьей свирепости или шрамов — только худощавый, немного растерянный юноша лет двадцати. Волосы стали светло-золотистыми и завивались в мягкие кудри. Карие глаза смотрели исподлобья с неожиданной тревожной чуткостью. Лицо было почти детским — слишком открытым, слишком живым. Даже его движения стали неловкими, как будто тело впервые не слушалось привычной силы.       — Великолепно! — воскликнул Альгернон, хлопая в ладоши с энтузиазмом ребенка, получившего новую игрушку. — Просто превосходно! Лучше и не придумаешь.              Теперь одежда — и можно отправляться покорять Оксенфурт.       Он суетливо достал из массивного дубового шкафа женское платье приличного покроя. Темно-синяя ткань была качественной, но не роскошной — именно то, что носила бы зажиточная, но не богатая торговка. К платью прилагались корсет, чулки и все прочие премудрости женского туалета, от одного вида которых Люциус испытал приступ паники.       — Мадам Розалия одевается со вкусом, но без излишеств, — пояснял Альгернон, помогая Люциусу разобраться с корсетом. — Достаточно хорошо, чтобы вызывать уважение, но не настолько богато, чтобы привлекать воров или излишнее внимание стражи.       Процесс облачения в женское платье оказался настоящей пыткой. Корсет безжалостно сдавливал грудь — чужую, но пугающе ощутимую, — не давая как следует вдохнуть. Юбки цеплялись за ноги при каждом шаге, мешая двигаться, а сместившийся центр тяжести заставлял Люциуса покачиваться, хвататься за стены и тихо ругаться сквозь зубы. Каждое движение вызывало непривычные ощущения: как ткань скользит по коже, как корсет поддерживает новую форму тела, как грудь откликается на малейшее изменение положения. Все казалось одновременно нелепым и тревожно реалистичным.       — Как женщины вообще в этом ходят? — простонал он, едва не споткнувшись о подол. Голос — высокий, женский — звучал особенно жалобно. — Это же не одежда, а какое-то средневековое орудие пытки!       — Привычка, дорогой мой, — усмехнулся Альгернон, поправляя на Геральте студенческую мантию с гербом филологического факультета. — Главное — не забывай: ты — мадам Розалия. Торговка тканями, со вкусом и репутацией. Знаешь все о материях, ценах, красках и качестве нитей. Вдова, но не нуждающаяся. Уважаемая в купеческих кругах. Ведешь себя как приличная женщина. Ни шагу навстречу незнакомцам, особенно мужчинам. Ни взгляда лишнего, ни улыбки без повода. А если что — падай в обморок. Это всегда срабатывает.       Геральт выглядел не менее неуютно в своем новом облике. Студенческая мантия висела на его щуплом теле мешком, а каждый раз, когда он пытался заговорить юношеским голосом, на его лице появлялось раздраженное выражение, будто он сам себе мешал.       — А ты, — повернулся к нему Альгернон, — изучаешь древние языки на филологическом факультете. Второй курс. Робкий, вежливый, всех немного боишься — особенно девушек и особенно преподавателей с выраженными бровями.       Он прищурился.       — Хорошо учишься, но не лезешь вперед. Молчалив, застенчив, всегда немного не в себе. И, желательно, сутулься.       — А если кто-то начнет задавать вопросы по учебе? — спросил Геральт. Его новый голос звучал мягко и неуверенно — и это неожиданно усиливало правдоподобность образа.       — Скажи, что готовишься к экзамену по эльфийской поэзии классического периода, — посоветовал Альгернон, криво усмехаясь. — Это настолько унылая тема, что никто не станет углубляться. А если вдруг найдется настырный — начни декламировать что-нибудь печальное про листья, осенний ветер и смерть надежды. Главное — монотонно. И с трагической дрожью в голосе.       Он передал каждому по небольшой кожаной сумке, соразмерной их новым ролям: Геральту — сумку с пергаментами, Люциусу — аккуратную женскую сумочку. Затем сделал шаг назад, оценивая свою работу с видом художника, отступающего от законченного полотна.       — Ну что ж. Постарайтесь не попасться. Или попасться хотя бы не сразу.       Люциус взял сумку и с легким удивлением отметил, как естественно тонкие пальцы легли на ручки. Движения стали плавнее, жесты — мягче, точнее. Тело будто само подсказывало, как действовать.       — Готов? — спросил он, взглянув на Геральта.       — Насколько это вообще возможно в моем положении, — проворчал тот, поправляя мешковатую мантию и стараясь выглядеть неуверенным в себе юнцом.       Они направились к двери. Каждый шаг давался Люциусу с трудом: ткань путалась у ног, дыхание сдавливал корсет, и приходилось сосредотачиваться, чтобы не споткнуться.       Альгернон проводил их до выхода, сияя от удовлетворения.       — Удачи, мои дорогие актеры, — сказал он, распахивая дверь. — И помните: если что-то пойдет не так — вы меня не знаете. А если все пройдет гладко… Я встречу вас с кружкой эля и уймой бестактных вопросов.