Ни слова о магии

      Пергамент не шевелился.       Люциус сидел за шатким столом в тесной каморке уже полчаса, пропахший насквозь оборотным зельем, которое варил несколько часов кряду. Его взгляд был прикован к куску пергамента — обычному, измятому, чуть пожелтевшему. Пергамент должен был подняться в воздух. Левитировать. Танцевать в потоках магии. Но он не двигался. Не сдвинулся ни на волос.       Люциус стиснул челюсти, напрягся почти до головной боли, выжимая из себя силу, которую раньше не нужно было даже звать. В его представлении пергамент взмывал вверх, кружился, как лист на ветру, покорный и легкий.       Ничего.       — Вингардиум Левиоса, — прошептал он, догадываясь, насколько это глупо.       Пергамент остался лежать. Как мертвый.       Он попытался по-другому. Как в детстве, когда магия вырывалась наружу сама, как дыхание. Он разозлился. Представил, как ненавидит этот дрянной кусок, как хочет, чтобы тот воспламенился, исчез, обратился в пепел. В семь лет такие вспышки гнева вызывали выбросы силы, разбивали стекла, сбрасывали со стен портреты предков.       Сейчас — ни искры. Ни трещинки на воздухе.       Люциус рухнул обратно на стул, холодный пот проступил на висках. Он перестал считать какая это была попытка за утро. Сначала была свеча. Потом — чашка с водой. Теперь — пергамент. И все одинаково бессмысленно. Он провел рукой по лицу, утирая липкий пот. Внутри зашевелилось что-то глухое и черное. Паника. Она разрасталась в груди, разливаясь вязкой тревогой, похожей на астматический приступ. Без магии он был… никто. Просто человек. А в этом мире обычные люди редко доживали до старости. Или до обеда.       За стеной звякнула посуда — Альгернон о чем-то говорил с Геральтом. Обычное утро. У кого-то. Не у него.       Он снова взглянул на пергамент. Простой, желтый, ничтожный. И невыносимо неподвижный. Как издевка.       — Сквиб, — прошептал он. — Грязный, жалкий сквиб…       От резкого движения стул с грохотом опрокинулся. Воздух взметнул пергамент в сторону — и это было единственное, чего он добился за целый час.       — Мерлинова борода, — выдохнул Люциус, сжимая кулаки.       Дверь скрипнула, заставив волшебника вздрогнуть и обернуться. На пороге стоял Геральт, с двумя дымящимися кружками в руках. Его янтарные глаза спокойно изучали его.       — Завтрак, — сказал ведьмак, протягивая одну из кружек. — Альгернон клянется, что это съедобно.       Люциус принял кружку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Но ведьмак уже заметил и напряженные плечи, и застывшую бледность, и хмурую складку между бровями.       — Все в порядке?       — Разумеется, — слишком быстро ответил Люциус, отводя взгляд. — Просто размышляю о предстоящем путешествии.       Геральт не двинулся с места. Его взгляд скользнул по столу, где валялись истерзанные клочки пергамента, обгоревшая спичка, перевернутый стакан с водой. Картина была красноречивее любого признания.       — Размышляешь при помощи левитации? — в голосе ведьмака не было насмешки, только тихая настороженность. — Думал, что если уменьшишь вес, то это сработает?       — Я просто… проверял, — пробормотал он, ставя кружку на стол так резко, что жидкость расплескалась. — Хотел убедиться, что готов к дороге.       — И как результаты?       Тишина затянулась. Люциус уставился в окно, за которым утреннее небо Оксенфурта уже рассыпалось облаками. Он хотел соврать. Сказать, что все в порядке, что магия с ним. Но ложь в этот раз застряла в горле.       — Плохо, — наконец выдохнул он. — Очень плохо.       Геральт поставил свою кружку рядом с его и осторожно приблизился, словно боялся спугнуть раненое животное.       — Насколько плохо?       — Я не могу зажечь свечу. Не могу поднять клочок бумаги. Черт побери, даже вода в стакане не теплеет, — голос Люциуса сорвался, перешел в крик, и он тут же стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки.       — И давно это началось?       — С первого дня моего пребывания тут. Вчера что-то еще чувствовалось, но сегодня — пусто. Совсем. Будто внутри все выжжено до тла.       Он резко обернулся к ведьмаку, и в его серых глазах полыхнула паника.       — Люциус…       — Нет! — он отмахнулся от протянутой руки. — Ты не понимаешь! В моем мире есть люди, рожденные в магических семьях, но лишенные дара. Сквибы.       Слово вышло как плевок. Как проклятие.       — Их прячут. Их стыдятся. Они — пятно на родословной. Их держат где-то на задворках, привратниками, уборщиками, если повезет… Никто не признает их полноправными членами магического сообщества.       Голос стал тише, сдавленнее, но от этого только злее и больнее.       — А если это теперь и я? Если все, кем я был, закончилось? Даже если Альгернон найдет способ вернуть меня домой… каким я вернусь? Бывшим волшебником? Сквибом в оболочке Малфоя?       Он развернулся к окну, не желая, чтобы ведьмак видел, как дрожат руки, и беспомощно вздохнул.       — Нарцисса… Драко… Они не смогут даже смотреть на меня. Сквиб в чистокровной семье — это не просто позор. Это проклятие. Это худшее из возможных унижений. Магия — это не просто абстракция. Это моя суть. Моя кровь. Без нее я не Люциус Малфой. Я — пустота. Ошибка. Жалкая тень того, кем был.       Геральт несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Потом тяжело вздохнув скрестил на груди руки.       — Ты правда думаешь, что только магия делает тебя кем-то?       — А что еще? — горько усмехнулся Люциус, даже не оборачиваясь. — Аристократические манеры? Танцы на приемах под взгляд предков с портретов? Безупречное знание генеалогии всех чистокровных до седьмого колена? Прекрасный багаж для никчемности, у которой отняли магию.       — Ты спас меня из тюрьмы, — просто сказал ведьмак. — И большую часть работы сделал без единого заклинания.       — Я использовал Империус. И еще, кажется, что-то… — отмахнулся он.       — После того, как ты разработал план, подкупил охрану, придумал легенду, сыграл роль, — перебил Геральт. — Магия была последним штрихом. Главная сила была не в ней, а в тебе.       Люциус покачал головой, но без прежнего упрямства:       — Но без силы…       — Без силы ты все равно опаснее большинства людей, которых я встречал, — перебил его ведьмак. — Ты можешь убедить человека в том, во что он сам бы не поверил. Можешь выкрутиться там, где другие давно легли бы в грязь. Твоя настоящая магия — не в формулах, Люциус. Она в том, как ты мыслишь. В том, что у тебя внутри.       Люциус медленно обернулся. В глазах Геральта не было жалости — только спокойная уверенность.       — Ты говоришь так, будто знаешь.       — Я мутант, — ответил ведьмак. — Меня создали искусственно. Я не свой ни людям, ни чудовищам. В твоем мире меня бы, скорее всего, сожгли на площади — просто для порядка. Но за эти годы я понял одну вещь: люди верят не в то, кто ты есть. Они верят в то, что ты им показываешь. Ведешь себя как изгой — они тебя затопчут. Ведешь себя как тот, кто знает, зачем он пришел — и тебе откроют двери, которые останутся для других запертыми навсегда.       Он пожал плечами.       — В любом случае, паниковать рано. Может, это временно. Истощение, стресс…       — А если нет? — Люциус все еще не мог поверить в слова ведьмака, но, кажется, они сработали, потому что паника начала отступать. — Что, если магия ушла навсегда?       — Тогда ты выживешь и без нее, — спокойно ответил Геральт. — Я научу. Как драться, как выживать, как быть опасным, не полагаясь на телесную силу. В этом мире девять из десяти живут без капли магии — и все равно живут. Некоторые даже счастливы. К тому же, я думаю, что как только ты вернешься в свой мир, все наладится. Твоя магия там, дома. Этот мир просто… не подходит тебе. Как рыбе — воздух. Она может какое-то время дышать, но рано или поздно ей будет нужна вода.       — Откуда такая уверенность? — спросил Люциус, и в его голосе прозвучала слабая надежда.       — Потому что магия — это часть тебя. Это не трюки и не слова. Это в тебе. А то, что в тебе — не умрет, пока жив ты.       — Ты действительно в это веришь? — тихо спросил Люциус.       — Верю, — без колебаний ответил ведьмак. — А пока что мы доставим тебя домой живым и здоровым. С магией или без нее.       Из лаборатории послышались шаги, и голос Альгернона:       — Эй, вы там не уснули? У меня для вас новости!       Геральт бросил на Люциуса внимательный взгляд.       — Стало лучше?       Люциус глубоко вдохнул, стараясь не думать о дрожи в пальцах. Он кивнул. Паника не ушла, но отступила на шаг. Возможно, Геральт прав. Магия вернется, когда он вернется. Дом все исправит. Дом, где даже стены умеют лечить. Или хотя бы делают вид, что умеют.       — Лучше, — сказал он, и впервые за это утро голос звучал уверенно.       Они вышли в лабораторию, где Альгернон суетился над столом, покрытым схемами, амулетами и чернильными чертежами. На его лице играла торжествующая улыбка, безумная от бессонницы и вдохновения.       — Друзья мои, — объявил он с пафосом, выпрямляясь, — у меня есть отличные новости. И… не очень хорошие. С чего начнем?       — С хороших, — сказал Люциус, прежде чем ведьмак успел буркнуть свое.       — Прекрасно! — обрадовался алхимик. — Я закончил расчеты. Все — до мельчайшей детали: точки привязки, фазы луны, временные окна, даже возможные помехи. Все задокументировано. Если со мной что-то случится — вы найдете полный план в моем дневнике. Он лежит вон там, в запечатанном футляре. Код — дата подписания Конвенции Магов.       Он указал на резной ящик у дальней стены и добавил тише:       — Там не только схемы. Там… все. Даже личное. Надеюсь, вам не придется его читать. Но если придется — вы должны знать.       Люциус и Геральт переглянулись. Впервые в голосе Альгернона зазвучала не бравада, а что-то, похожее на прощание.       — А теперь — плохие новости? — сухо уточнил Геральт.       — К сожалению, да, — кивнул алхимик, потерев руки. — Жезл начинает вести себя нестабильно.       Будто в подтверждение его слов, артефакт, покоящийся на краю стола, едва заметно задрожал. Затем снова. По его поверхности пробежали искры, вспыхивая и затухая, как светлячки в грозу.       — Что это значит? — нахмурился Люциус, инстинктивно делая шаг ближе.       — Это значит, что Филиппа, скорее всего, что-то почуяла, — мрачно ответил Альгернон. — Возможно, она осознала наши намерения. Или ее связь с жезлом становится сильнее по мере накопления энергии…       Он не успел договорить. Жезл внезапно вспыхнул слепящим светом, и в воздухе запахло озоном и жженой бумагой. Искры срывались с его поверхности, как капли пламени.       — Отойдите! — крикнул Альгернон, бросаясь к ним.       Но было поздно.       Волна магической энергии вырвалась из жезла, пронеслась по лаборатории, ударила в полки, сбив флаконы, заставила задрожать стены. Колбы затрещали, свечи погасли. Воздух сгустился, как перед грозой, и вспыхнуло нечто иное — не пламя, но присутствие.       И в тот миг, когда пространство дрогнуло, Геральт без колебаний шагнул вперед и заслонил собой Люциуса — инстинктивно, всем телом, как щитом. Магия хлестнула по ним, как буря по скале, но ведьмак стоял, стиснув челюсти, не двинувшись ни на шаг.       Вдруг прозвучал голос — хриплый, женский, живой. Филиппа.       — Я слышала каждое слово. Каждый ваш разговор об Ортолане, о ритуалах, о «сжигании энергии жезла».       Голос был натянут, как струна. Холодная ярость, пронизывающая до костей. Жезл поднялся в воздух, начал вращаться, рассыпая искры, словно живой факел.       — Думали, что запертая чародейка — это просто инструмент? Что можно спокойно планировать мою смерть, пока я молчу в углу?       — Филиппа, — осторожно произнес Люциус, делая шаг вперед. — Выслушай меня…       — Нет! — прорычала она. — Теперь ты будешь слушать! Хочешь вернуться к своей драгоценной семье? Забудь. Я высвобожу всю энергию прямо сейчас. Потрачу до последней капли — только чтобы ты остался здесь. Навсегда.       Жезл начал пылать, от него исходили волны жара. Альгернон попятился к стене.       — Она действительно может это сделать, — прошептал он. — Если выплеснет всю энергию… для открытия разлома ничего не останется.       — Именно! — злорадно воскликнула Филиппа. — Если я не могу жить, то и ты не вернешься домой! Будешь до конца дней своих скитаться по этому чужому миру!       Искры превратились в языки пламени. Деревянная мебель начала тлеть.       — Филиппа, остановись, — Люциус встал между ней и Геральтом, и сделал короткий шаг к артефакту, от которого шел жар, будто от горна. — Ты не ведешь себя как стратег. Ты ведешь себя как обиженная девочка с факелом.       Жезл вздрогнул. Магия внутри будто замерла.       — Что ты сказал? — прошипел голос.       — Я сказал — ты в истерике. Вместо того чтобы использовать свои карты, ты рвешь их в клочья. Хочешь сжечь жезл, потому что не можешь пережить, что кто-то не стал твоим трофеем? Это даже не ярость, Филиппа. Это капризы.       — Капризы?! — В голосе зазвенела опасная нота. — Я пыталась дать тебе все, что ты хотел. Силу, власть, даже… близость.       Жезл задрожал, и в воздухе мелькнул призрачный образ — Нарцисса, такая же прекрасная, как в тот раз.       — Я предложила себя тебе! Стала той, кого ты любишь! А ты… Ты оттолкнул меня, как прокаженную!       — Потому что это была не она, — спокойно ответил Люциус. — Это была ложь. Иллюзия. Манипуляция.       — И что с того? — взвизгнула Филиппа. — Разве ощущения были менее реальными? Разве твое тело не откликалось? Ты хотел меня, Люциус! Я чувствовала это!       Геральт и Альгернон переглянулись, но не вмешивались.       А Люциус тем временем ощущал, как внутри него поднимается раздражение — и от жара, и от слов, и особенно от этой непрошеной откровенности. Его всегда выводили из себя подобные сцены: эмоциональные всплески, обнаженные нервы, публичные крики о чувствах. Все это казалось ему слабостью — и он терпеть не мог выглядеть слабым, даже перед самой собой.       — Да, хотел, — неожиданно согласился он. — Но не тебя. Воспоминание. Иллюзию. То, чего мне не хватало.       Он сделал еще шаг к жезлу.       — И именно поэтому я отказался. Потому что понял — если поддамся, то предам не только Нарциссу, но и самого себя. Стану тем, кого ты хочешь видеть, а не тем, кто я есть.       — Лицемер! — прошипела чародейка. — Ты просто боишься настоящих чувств!       — Возможно, — спокойно сказал он. — Но это мой выбор. Я не стану твоей марионеткой. Даже если это лишит меня магии. Даже если это закроет мне путь домой.       Жезл медленно опустился. В воздухе повисла тишина, напряженная, как натянутый канат.       — Ты… действительно готов остаться здесь? — спросила Филиппа уже не столь уверенно.       — Если придется — да, — твердо ответил он. — Но ты готова провести вечность в заточении из-за уязвленной гордости?              Повисла напряженная тишина. Жезл медленно вращался в воздухе, все еще источая жар, но уже не такой обжигающий. Филиппа молчала, и в этом молчании чувствовались сомнения.       — Ты предлагаешь торг? — наконец произнесла она.       — Я предлагаю вернуться к нашему разумному соглашению, — кивнул Люциус. — Ты помогаешь мне вернуться домой. Я — даю тебе свободу в своем мире. Там ты начнешь новую жизнь. Вдали от Вильгефорца и тех, кто тебя помнит.       — И почему я должна тебе верить в этот раз? — в ее голосе звучала усталость и… страх.       — Потому что у тебя нет выбора, — жестко сказал Люциус. — И я готов поклясться.       Жезл медленно опустился на стол. Искры погасли.       — На чем? — выдохнула она, почти с насмешкой. — На чести Малфоев?       — Я дам Непреложный обет.       — Я не верю тебе и твоим клятвам.       — Хочешь потратить остаток своей силы, чтобы проверять каждое мое слово? — спокойно спросил Люциус, не приближаясь, но и не отступая. — Или потратить этот шанс, который может стать твоим спасением?       Он протянул руку и бережно поднял жезл. Магия снова вспыхнула, но не угрожающе — как будто почувствовала перемену тона.       — К тому же артефакт, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, — связан с тобой. Он чувствует твою магию. Если я солгу — ты узнаешь.       Он знал: тонкая ложь — надежнее прямого давления. Она уже почти поверила.       — Я поклянусь, что освобожу тебя в моем мире. Дам тебе возможность жить свободно, — Люциус сделал паузу. — Но взамен ты должна гарантировать мне энергию для ритуала.       — Всю мою силу? Это означает смерть. Я знаю правила вашей паршивой игры, мой милый.       — Не обязательно, — вмешался Альгернон, словно понимая план Люциуса. — Я сам работал с подобными артефактами. Если правильно распределить энергию, оставить себе каплю… Ты выживешь. Ослабнешь, но выживешь.       — Это возможно?       — Конечно, — уверенно солгал Люциус. — Живая союзница лучше мертвой.       Филиппа задумалась.       — А если ты нарушишь клятву?       — Обет покарает меня, — пожал плечами Люциус. — Магия не различает намерений. Преступишь обет — умрешь.       — Люциус, — осторожно вмешался ведьмак. — Ты точно уверен?.. Филиппа — не тот, с кем стоит играть в клятвы.       — Не волнуйся. Я верю в ее… благоразумие, — ответил он, не глядя на ведьмака.       — Хорошо, — сказала Филиппа. — Клянись.       Люциус взял жезл в руки, почувствовав его знакомую тяжесть. Артефакт был теплым, и больше не обжигал. Он поднял его торжественно, как священный предмет.       — Геральт, нужен свидетель. Кто-то, кто запечатает обет.       Чертыхаясь сквозь зубы, ведьмак всё же подошёл ближе. Люциус, не церемонясь, схватил его за запястье и вложил в его ладонь жезл, соединяя руки, как того требовал ритуал.       — Я, Люциус Абраксас Малфой, — начал он формальным тоном, — именем древнего рода Малфоев и силой магии, что течёт в моих жилах, клянусь…       Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Нужно было звучать убедительно, но не пообещать слишком многого.       — …что по возвращении в мой мир приложу все усилия, чтобы обеспечить тебе, Филиппа Эйльхарт, свободу и возможность существовать вне заточения, и что буду искать способы дать тебе физическую форму и место в новом мире.       Жезл слегка потеплел в его руках.       — Сей обет связывает меня до исполнения обещанного или до моей смерти. Пусть магия станет моим судьей. И взамен, — продолжил он, — ты, Филиппа Эйльхарт, клянешься предоставить необходимую энергию для ритуала возвращения, сохранив при этом часть своей сущности для выживания.              — Клянусь, — отозвалась чародейка, и жезл вспыхнул мягким светом.       Он взглянул на Геральта:       — Твоя очередь. Подтверди.       — Что-то особое?       — «Принимаю сию клятву и сковываю вас узами Непреложного обета».       Ведьмак тяжело вздохнул. Потом ровно произнес:       — Принимаю сию клятву и сковываю вас узами Непреложного обета.       — Клятва дана, — с удовлетворением сказал Люциус.       — Превосходно, — произнесла она. В ее голосе впервые за долгое время прозвучала слабая, почти болезненная тень облегчения.       Возможно, ей было проще поверить в обещание, чем снова остаться одной — сломленной, запертой в магической тюрьме, где каждый день похож на приговор.       Жезл в руке Люциуса вновь стал приятно теплым. Комната будто вздохнула с облегчением: исчез накал, пульсирующее напряжение растворилось, воздух стал светлее и легче.       Только Геральт по-прежнему хмуро смотрел на волшебника, не скрывая сомнений. Но Люциус молчал. Он не собирался ничего объяснять — ни ведьмаку, ни чародейке. Потому что решение было принято давно. Просто признать его вслух оказалось сложнее, чем лгать. Где-то глубоко внутри он, возможно, хотел верить Альгернону: что если все рассчитать правильно — Филиппа выживет. Может, он сам поверил, чтобы легче было убедить других.       Но сейчас это уже не имело значения. Цель определена. Союз заключен. И в этом, несмотря на вкус лжи во рту, было что-то почти утешительное.       И все же…       Пока в тесной комнате воцарилась напряженная, зыбкая тишина, далеко за ее стенами уже начинало происходить нечто, что могло перечеркнуть все их планы — и клятвы, и намерения, и спасение.       Альфидия ничего не подозревала. Слишком наивна. Слишком молода. Слишком заметна.       Она и не знала, что за ней уже несколько дней наблюдает агент Вильгефорца — худощавый мужчина в сером плаще, настолько неприметный, что взгляд скользил по нему, не задерживаясь. Чародей был слишком осторожен, чтобы полагаться на случай: каждый, кто хоть как-то выделялся в городе, оказался под наблюдением. А девочка, слишком часто появляющаяся в кварталах, где останавливались приезжие, быстро привлекла внимание.       Сегодня все встало на свои места.       Когда Альфидия достала из-под плаща сложенный лист и, оглянувшись, начала писать, агент сразу понял: момент настал. Он смотрел, как дрожат ее пальцы, как нервно она озирается, как слишком быстро царапает буквы.       Письмо было коротким — несколько торопливых строк, написанных мелким почерком:       «Завтра к вечеру сюда прибудут люди Вильгефорца. Они прочешут аптекарский квартал. А.»       Она капнула на письмо каплю духов — старый трюк, чтобы придать записке вид любовной. И пошла в сторону аптекарского квартала, крепко сжав его в ладони. Но нервы подвели — она уронила его, даже не заметив.       Агент дождался, пока она скрылась за углом, затем поднял письмо. Прочел. Его губы тронула хищная улыбка.       Теперь он знал все. И главное — он знал, кто пытается предупредить беглецов.       Альфидию схватили всего в двух кварталах от того места. Девочка даже не успела понять, что произошло: из переулка вынырнули двое, схватили ее, скрутили руки за спиной. Она не кричала, не сопротивлялась — только сжала губы и резко выпрямилась, будто отказалась быть испуганной.       — Так, так, так… — протянул тот самый незнакомец, медленно подходя. — Юная шпионка.       Она молчала.       — Не хочешь говорить? — он кивнул. — Отведите к Вильгефорцу. Он умеет развязывать языки.       Альфидию уволокли прочь — она не кричала, не сопротивлялась. Только ее глаза, мрачные и горящие, смотрели вслед чему-то невидимому. Или кому-то.

***

      К утру следующего дня в лаборатории Альгернона царила лихорадочная деятельность. Словно что-то в воздухе сменилось за ночь. Он чувствовал: времени больше нет. Все было слишком тихо. Подозрительно тихо.       Альгернон метался между столами, запихивая в мешки свитки, колбы, амулеты. Люциус и Геральт в спешке собирали свои немногие пожитки — никто не говорил, но все знали: что-то пошло не так.       — У нас не осталось времени, — бормотал алхимик. — Йеннифэр, Вильгефорц, малышка Альфидия… Нет, медлить больше нельзя.       Он допил остатки оборотного зелья — тягучая, вязкая жидкость защипала горло и, растекаясь по телу, начала ломать черты, как гончар ломает только что вылепленную форму. Через несколько секунд перед Люциусом уже стоял незнакомец — рыжебородый торговец средних лет, сутулый, с бегающими глазами и усталым лицом. Ни следа от чудаковатого алхимика. Только глаза — все те же, умные и тревожные.       — Давай, быстрее, — протянул он флакон Люциусу. — Геральт следующий.       Люциус молча взял склянку. Всыпал в нее острые, как иглы, темные ногти — последний ингредиент. Сделал глоток.       Зелье обожгло, как расплавленный свинец, и пошло по телу вязкой, пульсирующей волной. Кожу закололо, черты лица начали плавиться, искажаться. Светлые волосы потемнели, свалялись войлоком. Скулы огрубели, губы истончились, взгляд померк. Он чувствовал, как магия не просто меняет облик — она вымывает изнутри все, что делает его собой. Оставляя пустую оболочку.       В зеркале он бы не узнал себя: на него смотрел уставший ремесленник с тусклым взглядом и незапоминающимся лицом. Мимо такого пройдут, не заметив. Геральт, не говоря ни слова, тоже выпил свою дозу. Его плечи стали сутулыми, походка — нерешительной. Морщины поползли по скулам, волосы поседели, щетина огрубела. За несколько секунд ведьмак превратился в старого городского работника, может, пекаря или плотника — не воина. Не ведьмака.       Альгернон метнул быстрый взгляд на часы у дальней стены и произнес тише:       — Выходим по одному. Встречаемся у северных ворот.       Он хотел добавить еще что-то, но осекся. Слова застряли в горле — ненужные, лишние.       — Если что-то пойдет не так… — начал было он, но осекся вновь.       Все уже знали и поняли. Наступила короткая, напряженная тишина. Никто не прощался. Только взгляды — быстрые, прямые, без слов. Было не время для речей.       Геральт вышел первым — сгорбленный, прихрамывающий, в поношенной куртке. Он выглядел так, будто только что покинул кузницу, где проработал двадцать лет без выходных. Через минуту вслед за ним вышел Люциус, перекидывая через плечо мешок с инструментами. Он тоже был неузнаваем: облик обычного городского ремесленника прятал все — и родовую гордость, и остатки магического достоинства.       Альгернон остался последним, чтобы замести следы.       На улице стояла тишина, как перед бурей. Слишком пусто. Слишком спокойно. Люциус шел медленно, стараясь держать голову опущенной и не встречаться взглядами с прохожими. Сердце билось в висках, кожа зудела под чужой личиной. Без магии он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, будто снял броню перед началом боя.       Он почти достиг северных ворот, когда внезапно застыл.       По главной улице двигалась группа — и в ее центре шла Альфидия. Маленькая, избитая, с растрепанными волосами, она шагала между двумя рослыми мужчинами, как осужденная. А рядом вальяжной походкой шел Вильгефорц. Его темный плащ развевался, как знамя. Лицо — холодное и резкое, словно вырезанное из обсидиана. Люциус застыл в нерешительности. Они идут к воротам! Значит, ее схватили… она все рассказала?       Но потом он услышал.       — Значит, дом алхимика в старой части квартала? — громко спросил Вильгефорц.       — Да, — еле слышно ответила Альфидия. — С красной черепицей, рядом с лавкой старьевщика. Там, где продают сушеный шалфей.       Люциус почувствовал, как у него подкосились ноги. Она лгала. И делала это с такой уверенностью, как будто всю жизнь занималась шпионажем. Потому что дом Альгернона вовсе не был с красной черепицей — он стоял у заброшенной аптеки и крышу его покрывала тусклая серая кровля. Она уводила их прочь. Даже сейчас. Даже в таком состоянии.       — А если ты обманываешь меня, малышка? — мягко спросил Вильгефорц, останавливаясь.       — Не обманываю, — прошептала она, и с ее губ капнула кровь. — Я видела их. Светловолосый вошел вечером, а ведьмак утром черпал воду из колодца.       Онемев, Люциус следил, как Вильгефорц дает знак. Двое поворачивают, и вся процессия направляется в противоположную часть города. Но вдруг — заминка. Альфидия споткнулась и рухнула на колени.       — Не могу больше, — прошептала она. — Нога…       Один из надсмотрщиков рявкнул, резко дернул девочку за плечо, но, стоило ему чуть ослабить хватку, как Альфидия вывернулась и рванулась в сторону. Хромая, шатаясь, будто загнанный зверек, она метнулась в ближайший переулок. Все произошло за долю секунды — стража даже не успела выругаться. Только Вильгефорц дернул подбородком, прищурив глаза, и сделал шаг вперед… но было уже поздно. Девочка растворилась во дворах, в переулках, в тенях — как будто ее никогда и не было.       Она знала: далеко уйти не даст ни боль, ни погоня. Но бежать все равно стоило. Хотя бы попытаться.       Неподалеку, в тени арки у северных ворот, застыл Геральт, все еще в облике сгорбленного рабочего. Он неотрывно смотрел в сторону суеты, затаив дыхание. Через несколько мгновений к нему быстрым, но осторожным шагом подошел Люциус. Лицо у него было каменное, глаза напряженные.       — Ты видел? — прошептал ведьмак.       — Видел, — мрачно ответил Люциус. — Она увела их в другую сторону.       — Мы должны вернуться за ней.       — Что? — Люциус схватил его за локоть. — Ты в своем уме? Там Вильгефорц и целая свора его прихвостней!       — Она ребенок! — прорычал Геральт. — Она спасла нас, а мы…       — А мы ничем не сможем ей помочь! — Люциус сдержал крик, лишь на миг сбившись на ярость. — У меня нет магии, у тебя нет мечей, а у Альгернона… Кстати… — его взгляд метнулся по сторонам, напряженный, настороженный. — А где он?       Разговор оборвал тихий, но отчетливый звук шагов — сзади, в проулке, кто-то шел быстрым, уверенным шагом. Они обернулись.       Это был Альгернон. Без всякого маскарада, без зелий — с растрепанными волосами, в запыленной одежде, с лицом, на котором читалась решимость, граничащая с безрассудством. Его глаза метались, щека была исцарапана, а взгляд — насторожен.А в руках — свернутая фигура, закутанная в его плащ.       — Что вы тут устроили? — резко прошептал он. — Агенты Вильгефорцы прочесывает улицы. Вы так и собираетесь стоять здесь, споря, пока вас не схватят?       Люциус удивленно уставился на него:       — Где твой облик? Ты ведь выпил зелье…       — Прошло, — отрезал Альгернон. — Не знаю почему — должно было держаться хотя бы час, а исчезло через двадцать минут… — он осекся, — неважно. Главное — времени у нас больше нет.       Он сделал шаг вперед — и тогда Геральт увидел, кто в его руках. Хрупкое, едва дышащее тело, потрепанное и без сознания.       — Я нашел ее. Представилась Альфидией, — тихо сказал Альгернон. — Она пряталась в щели между домами и едва дышала. Сказала, что уловила наш запах — магия, инстинкт, не знаю. Но она шла на него, шла к нам. Как-то… добралась. Я не мог ее оставить.       Он аккуратно передал девушку Геральту — словно что-то драгоценное, эфемерное. Ведьмак бережно принял ее на руки. Альфидия была без сознания, губы потрескались, щеки побледнели, но она жила.       — Я все равно не смогу идти с вами, — тихо продолжил Альгернон. — Мою физиономию уже видели, зелье подвело, и теперь Вильгефорц отправит псов по следу. Мне не скрыться. Но я еще кое-что могу. Отвлеку его, а вы сбежите. План не обсуждается.       Он шагнул ближе, протянул Люциусу сумку. Потёртая, с выцветшими ремнями, она выглядела обыкновенно. Но весила, как целое наследие.       — Здесь все, что вам нужно, — негромко сказал он. — Компоненты, схемы… И мой дневник. Там есть подробная инструкция, формулы, черновики ритуалов, заметки о магических потоках. Все, что может пригодиться. Особенно тебе, Люциус.       Он замялся, затем добавил, почти шепотом:       — И еще… кое-что личное. Письма. Мысли.       Тот нерешительно взял сумку. Его пальцы дрожали.       — Ты говорил, он не для чужих глаз.       — Теперь он — для тебя, — просто ответил Альгернон. — Это все, что останется от меня.       Геральт опустил голову. Он чувствовал: спорить бессмысленно. Люциус же был иного мнения:       — Что ты такое говоришь? Ты идешь с нами!       — Нет, — тихо, но твердо перебил алхимик. — У каждого свой путь. Ваш — к месту силы. Мой — обратно. Кто-то должен закрыть за вами дверь.       — Альгернон…       — Кроме того, — алхимик улыбнулся, но улыбка получилась грустной, — мне некуда идти. Оксенфурт был моим домом. А вы… у вас есть цель. Есть смысл бежать.       Люциус попытался схватить его, но Альгернон лишь мягко оттолкнул.       — Позаботься о девочке, — сказал он Геральту. — И о жезле. Филиппа — опасная союзница, но пока что она — ваш единственный шанс.       — Мы не можем тебя бросить, — настаивал Люциус.       — Ты не бросаешь меня, — ответил Альгернон. — Ты позволяешь мне идти своим путем. Я всю жизнь прятался за книгами и колбами. Теперь хочу сделать что-то важное.       Он отвернулся. Натянул капюшон — словно хотел спрятать не только лицо, но и чувства. Уже в шаге от темноты он остановился.       — И, Люциус… если выживешь — прочти дневник до конца. Не только ради ритуала.       — Что там?       Альгернон криво усмехнулся.       — Вдруг ты узнаешь меня лучше, чем я знал себя. Не как алхимика, а как человека.       А потом исчез в тени, растворился среди кирпичных стен и пыльных улиц.       Они стояли молча, как высеченные из камня, пока за поворотом улицы не вспыхнуло зарево. Сначала — лишь слабое колыхание света, как отблеск от костра, но уже через мгновение оно окрасило окрестности в тревожный алый. В небе взметнулся столб дыма, и тут же до них донесся глухой, сотрясающий кости гул — звук разрушения, решимости и самопожертвования.       Геральт сжал челюсти. В его взгляде было все — гнев, боль, уважение. Он перехватил Альфидию у себя на руках, аккуратно и бережно, как что-то хрупкое и ценное, и торопливо двинулся к воротам.       Люциус шагнул следом. Его пальцы сжимали ремень сумки, пока не побелели костяшки. Там, в этой потертой ткани, жила последняя воля человека, который решился стать кем-то большим, чем просто ученым. Там звучал голос, который он теперь должен услышать. Он оглянулся в последний раз. Переулок, где исчез Альгернон, уже затянулся дымкой и тенями. Больше — ни следа. Только затухающие отблески пламени и грохот, перекатывающийся по мостовой, напоминали, что кто-то решил сгореть, чтобы кто-то другой мог идти дальше.