Ни слова о магии

      Альфидия сидела на краю узкой кровати, обхватив колени, как будто могла удержать себя от распада, если только не разожмет рук. Она смотрела в потрескавшийся камень на стене и не видела его — как не видела давно погасшую свечу, воск которой застыл на подоконнике неровными безобразными потеками, словно кто-то плакал здесь долго и молча. Наверное, плакала она сама. Или время. Или все сразу.       В голове — снова и снова:       «Я считаю это неуместным. Мы готовим сложнейший ритуал, на кону наши жизни. А ты хочешь обсудить чувства?»       Она зажмурилась. Но голос остался — холодный и чужой. Настолько, будто говорил не живой человек, а артефакт, зачарованный произносить обидные истины. Он обращался к ней не как к той, кто без колебаний шел за ним. Не как к союзнице, и не как к женщине. Он говорил с ней, словно читал заклинание — точно, выверено, будто за магической формулой не было человека.       Она и не знала, что так можно: вычеркивать из уравнения того, кто чувствует. Что боль может оказаться «неуместной». А забота — «несвоевременной».       Если он и со своей обожаемой женой говорил так же… Чудо, что она вообще осталась рядом!       «Ты прекрасно знаешь, насколько ты ценна. Но у всего есть свое место. И свое время.»       Ну как же… ценна. Только не сама по себе, а тем, что можно было из нее извлечь — как из редкого ингредиента для зелья. Она была похожа на реликт: его сохраняют не из любви или почтения, а ради пользы.       Эти мысли заставили Альфидию вскочить, метнуться к окну, потом обратно. Комната казалась тесной, как клетка. Несколько шагов туда, несколько сюда — слишком мало, чтобы спрятаться от себя. Мысли толпились, давили, слипались в вязкую кашу из обиды, злости и стыда. Она остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За тонкой преградой простиралась ночь — молчаливая, бескрайняя, усыпанная равнодушными звездами, которые уже тысячи лет смотрят сверху на людские страсти и не моргают. Ни одна не дрогнула. Ни одна не вспыхнула жалостью.       Где-то там, в тенях долины, затаились Вильгефорц и Йеннифэр. Где-то там решалась ее судьба — и судьба того, кто только что разложил ее по слоям, как алхимик разбирает редкий артефакт: состав, свойства, нестабильность. Все, кроме сердца.       Как же она была глупа.       Воспоминания нахлынули, как вода, прорвавшая плотину.       Тот день в Венгерберге. Осень — еще теплая, но уже с дыханием прохлады в тени. Они только что прибыли через портал: Йеннифэр, Люциус и она. Наставница была в хорошем настроении, как это случалось редко — сдержанно-игривая, даже чуть язвительная. Урок едва начался, когда, бросив взгляд через плечо, она произнесла — мимоходом, но с тем особым оттенком, который Альфидия улавливала безошибочно:       — Моя ученица решила написать некий труд, который должен заинтересовать наших уважаемых ученых-чародеев Капитула. Все-таки, в этом году они учредили особую стипендию для таких вот тянущихся к науке молодых чародеек. Конкурс ожидается огромный… однако наша упорная госпожа Нерваль имеет амбиции стать магистром-наставницей при Аретузе. А тут без регалий никуда.       Она сказала это при Люциусе.       И внутри у Альфидии что-то защемило. Словно кто-то дотронулся до самого сокровенного. Это была не просто похвала — это была вера. Признание того, что она — не просто способная ученица, а та, в кого стоит вкладываться. И Йеннифэр позволила себе эту гордость при нем — при человеке, которого Альфидия тогда еще считала загадкой, уникальной структурой для изучения.       С того момента она поверила: в цель, в ценность, в то, что может вырваться.       К тому же — тысяча крон. Не просто сумма. Свобода. Возможность выбирать, решать, двигаться по своему пути. Оставить позади Гелибол, культ, наследие, от которого тошнило. Эта стипендия открывала дверь туда, где начиналась ее мечта — к должности магистра-наставницы, к собственному крылу в Аретузе. Она хотела учить. Передавать знания. Помогать другим найти путь — так, как Йеннифэр когда-то помогла ей. Быть уважаемой за ум и силу, а не боящейся своей тени ведьмой с мутным прошлым.       И объектом своей диссертации она выбрала Люциуса Малфоя.       Альфидия горько усмехнулась, вспоминая первые строки заметок. Как усердно, почти благоговейно, описывала его магическую природу, строила гипотезы, искала аналогии. Как с воодушевлением разбирала каждое его заклинание, каждый жест, каждую реакцию. Тогда — не как женщина, а как исследователь, которому досталась редкая находка.       «Загадочный чародей из параллельного мира с уникальной магической сигнатурой» — так начиналась ее работа. Она собиралась исследовать природу его силы, воздействие двимерита, адаптацию магии в чужой среде. Он был сложным, редким — безупречно подходящим, чтобы впечатлить совет.       Когда же все изменилось?       Возможно, в тот день, когда она впервые села напротив него с книгой — не как ассистентка и не как чародейка, а как учитель. Когда объясняла ему почти по слогам, как устроен этот мир — терпеливо, как будто очень далекому, но странно важному человеку. Сначала ее голос был точным, строгим, как у лектора. Потом — мягче, живее. Она стала рассказывать больше, чем нужно, больше, чем позволял протокол. Такие вещи не говорят объекту изучения. Такое рассказывают тем, кому начинаешь доверять. Она водила его по страницам, исправляла ошибки, терпеливо ждала, пока он научится выводить буквы — кривые, упрямые, сдержанные, как он сам. И в какой-то момент перестала видеть в нем задачу. Он оказался живым — настоящим, с характером, сложностью и странностями, но именно из-за этого стал своим.       С этого все и началось. Наверное.       Хотя… теперь уже все равно.       Потому что главное — это то, что случилось потом.       Она влюбилась — глупо, безнадежно, до щемящей боли внутри. Влюбилась в человека, который никогда по-настоящему ее не видел. Он хвалил ее расчеты, но не замечал, как она искала его взгляд. Ценил точность формул, но не обращал внимания на того, кто их писал.       И ради этого чувства она предала Йеннифэр. Уничтожила все, к чему шла. Все усилия, годы учебы, надежды. Все то, за что наставница боролась вместе с ней, перечеркнула своим выбором. А ведь наставница ей доверяла — так, как доверяют немногим. Гордость в ее голосе — это было редкое сокровище. Она собиралась представить ее работу Капитулу, провести ее за руку в круги, где решается будущее магии. И что получила в ответ?       Ученицу, которая сбежала с тем самым человеком, которого велела найти.       Альфидия не хотела представлять себе этот холодный и пронзительый взгляд. Безмолвный взгляд разочарованного мастера.       Тысяча крон на дороге не валяются.       А она… выбросила их. Вместе со своим будущим.       И ради кого?       Ради человека, который лишь несколько часов назад сказал, что чувства — это неуместно. А она — всего лишь ценный ресурс. Не женщина и не друг, а всего лишь ресурс которым, не стоит разбрасываться.       В ней вспыхнула паника.       Альфидия резко отвернулась от окна. Комната вдруг показалась невыносимо тесной — будто стены придвинулись ближе, а воздух стал тяжелым и влажным. Оставаться здесь еще хоть минуту было выше ее сил.       Накинув плащ на плечи, она выскользнула в коридор.       Замок ночью жил своей особой, сонной жизнью. Коридоры, еще недавно наполненные голосами, теперь хранили только эхо и тени. Каменные стены впитали холод, а каждый шаг отдавался глухо, будто сам Каэр Морхен прислушивался к чужакам, к их воспоминаниям, к дыханию тех, кто не может уснуть.       Альфидия спускалась по лестнице медленно, не особенно представляя, куда идет. Просто прочь из комнаты, прочь от мыслей, которые грызли изнутри. В главном зале было темно, только отблески углей в камине бросали красноватые блики на стены.       — Не спится?       Голос донесся из полумрака. Тихий, но весомый. Альфидия вздрогнула, сердце пропустило удар. Но она сразу узнала его — Эскель. Он сидел у очага, почти растворившись в танце теней, сползающих по закопченным стенам. Спина чуть ссутулилась, локти покоились на коленях. Серебряный меч лежал вдоль лавки, рядом, на расстоянии одного вздоха. Когда он пошевелился, лавка скрипнула глухо, будто протестуя — звук старого дерева, привычного к тяжелым телам и тяжелым молчаниям.       — Простите… — прошептала она, еле слышно. — Не хотела мешать. Просто думала прогуляться.       — А ты и не мешаешь. Все равно не спится. А теперь еще и думать есть над чем, — отозвался ведьмак, но в голосе не было упрека. — Лучше присядь. У камина теплее.       Альфидия колебалась. Пространство вокруг него словно уплотнилось — не угрожающее, но наполненное присутствием. Казалось, он не просто сидит, а сторожит.       Но все же подошла. Осторожно, не спеша. Эскель молча сдвинулся, освобождая место. Лавка была жесткой, но теплой от тела. Альфидия села рядом, не касаясь плеча, не глядя в лицо. Протянула руки к огню. Тепло обожгло озябшие пальцы, но она не отдернула руки.       — Был у них, — тихо произнес ведьмак, словно продолжая внутренний монолог. — На той стороне оврага. Картина сильно изменилась со вчерашнего дня.       — Как изменилась?       — Вчера там были только двое — Йеннифэр и Вильгефорц. Костер, палатка — и ни души вокруг. А сегодня… — он замолчал, будто сам не до конца верил в увиденное. — Десяток палаток, может, и больше. Появились за одну ночь.       Альфидия нахмурилась.       — За ночь? Порталы?       — Да, — коротко ответил Эскель. — Медальон едва не сорвался с цепи, трясло как в припадке — я рукой прижал, чтобы не выдал. Магия там движется, это чувствуется — но куда, зачем, не скажу. Не та у меня школа. Я просто вижу, что там что-то варится. И так сильно, как в котле, у которого вот-вот сорвет крышку.       Он замолчал. В зале зазвучала тишина. Где-то щелкнул уголь, и этот звук показался неуместно громким.       — Но вот что меня действительно насторожило, — добавил он. — Лес вокруг их лагеря мертв. Вчера там еще пели птицы, шуршали в листве белки. А сегодня — тишина. Ни звука. Даже мыши под корягами не шевелятся. Словно жизнь ушла отсюда — или ее вытянули до последней капли.       Альфидия почувствовала знакомую дрожь — ту, что приходит, когда инстинкт предупреждает об опасности. Она вытянула руку и, почти машинально, начертила в воздухе старую формулу обнаружения магических потоков. Простейшее заклинание. То, что в Аретузе учили на втором месяце.       Свет вспыхнул между пальцами… и тут же погас.       Она попробовала еще раз. И снова — тусклая искра, как умирающее дыхание. Воздух сопротивлялся. Словно наполнен не силой — а ее отсутствием.       — Они истощают фон, — прошептала она. — Если так пойдет дальше… к утру мы можем остаться ни с чем.       Эскель повернул к ней лицо. Шрам на щеке лежал тенью, но глаза — ясные, усталые — смотрели прямо.       — Значит, все же мешают. Не штурмуют, не крадутся. Просто лишают нас возможности бить в ответ.       — Или завершить ритуал, — тихо добавила она.       — Именно, — кивнул он. — Это по-ней. Йеннифэр всегда действовала тонко. Не ударить — задушить. Так, чтобы ты не заметил, что уже не дышишь.       Он вздохнул, провел рукой по колену, будто стряхивал невидимую пыль.       — Все это нехорошо. Есть такое чувство… — его голос стал глуше, — как перед бурей. Когда небо застыло, птицы притихли, и даже ветер куда-то делся. А ты знаешь: сейчас рванет. Вопрос только — куда и кого зацепит первым.       — Вы думаете, они нападут?       — Я думаю, они уже начали. Просто делают это по-своему.       Они замолчали. Альфидия не шевелилась. Лишь кончики пальцев, протянутые к огню, медленно отогревались — обжигаемые, но живые. Тепло ползло по коже и поднималось вверх, в запястья, локти, плечи, где еще держалась ледяная усталость.       Эскель не смотрел прямо. Только коротко, мимолетно скосил взгляд — будто между делом, но этого взгляда хватило, чтобы выдать больше, чем сказали бы слова. Он видел не только ссадины. Заметил напряжение в пальцах, тревогу в лице, бессонницу в глазах.       Затем потянулся к поясу, расстегнул небольшой клапан и достал флакон с мутновато-золотистой жидкостью. Выглядел он просто, по-походному — как и все у ведьмаков: без украшений, без названий, но с тем самым тусклым блеском, по которому узнают зелья, проверенные временем.       — У тебя все руки в ссадинах, — заметил Эскель, бросив короткий взгляд. — И ветер тебя не пожалел. Вот, возьми. Это «ласточка». Заживляет не мгновенно, но поможет.       — Разве это не ведьмачий эликсир? — удивилась она.       — У ведьмаков припасов хватает, — пожал он плечами. — А тебе сейчас нужнее. Только используй аккуратно: мажь по коже, избегай слизистых.       Альфидия кивнула и бережно приняла флакон — словно это была не просто лечебное средство, а жест доверия. Вылила немного на пальцы, аккуратно коснулась синевы под глазом, потом — запястий, где кожа налилась болезненной краснотой. Эскель молчал, как будто знал: обработка собственных ран — это тоже разговор, только без лишних слов.       В их живой тишине слышался только треск углей, редкий скрип старой лавки и дыхание, его — глубокое, ровное, и ее — сбивчивое, невесомое.       — Что-то случилось? — негромко спросил Эскель, не отрывая взгляда от огня. — Выглядишь так, словно весь мир ополчился против тебя.       Она не ответила сразу. Только чуть скривила губы в слабом подобии усмешки. Затем молча протянула ему флакон.       — Может, и ополчился, — выдохнула она наконец. — А может, это я ополчилась против него.       — Знакомое чувство, — сказал он. — Особенно в молодости. Тогда все кажется навсегда. Каждый взгляд — приговор. Каждая потеря — вечная. А счастье бывает только в чужих историях.       Альфидия посмотрела на него.       Огонь лепил на его лице рельефные тени, которые преломлялись на шраме — грубой, неровной линии от виска до щеки. Он не отворачивался от пламени, не искал тени. Сидел открыто, прямо — как человек, который больше не боится, что кто-то увидит, через что он прошел, чтобы стать тем, кем стал.       Но, как ни странно, по мнению Альфидии шрам не делал его уродливым. Именно поэтому она не отвела взгляда, хотя пальцы все же едва заметно дрогнули. И впервые за весь вечер внутри нее стало по-настоящему тихо — не мертво, не пусто, а как-то по-живому спокойно.       — А ваш шрам… — начала она осторожно, но тут же запнулась. — Простите. Не мое дело.       Эскель только вздохнул и откинулся назад, выпрямился:       — Это не тайна, — он провел пальцем вдоль рубца. — Я получил его не от монстра, а от человека.       Он замолчал на мгновение, будто проверяя, стоит ли говорить дальше. Потом все же продолжил:       — Было это давно. Очень давно. Дитя-Неожиданность… Девчонка, которую я должен был забрать в обмен за спасенную жизнь. Я и сам не знал, зачем тогда попросил именно ее. Даже и не думал, что когда-нибудь вернусь за ней, но через много лет она пришла сама. Сбежала из своего княжества, гонимая чародейкой, и нашла меня. Каэр Морхен оказался единственным местом, где ее не хотели убить. Мы все сомневались, спорили, но в конце концов решили разрешить ей остаться с нами. А потом… все пошло наперекосяк. Она не справилась с собой. В пылу — не злобы даже, а паники, — схватилась за оружие. Она метила не в меня. Но в итоге… — он криво усмехнулся, — вот.       Он снова провел пальцем по шраму, как будто проверяя, не стал ли тот глубже.       — Не чудовище, не проклятье, не эксперимент. Просто человек, которому я когда-то пообещал защиту. И не смог простить за то, как она ее приняла.       Альфидия смотрела на него молча, и в груди что-то болезненно дрогнуло.       — Вам было больно? — спросила она почти шепотом.       — Физически? Конечно. — Он чуть пожал плечами. — Но хуже было другое. Я ведь верил, что поступаю по совести. А в итоге остался и с этим шрамом, и с этой виной. До сих пор не знаю, стоило ли ей доверять. Но все равно не смог предать ее.       — Но вы остались здесь, — тихо сказала Альфидия, опуская взгляд. Пальцы невольно сжались на коленях.       — А куда мне было идти? — спокойно отозвался Эскель. — Каэр Морхен — мой дом. А эти люди моя — семья. Даже если я для них навсегда останусь напоминанием о том, что нельзя верить сердцем, когда вокруг только клинки и заклинания.       — А вы не злитесь? На ту… на ваше… дитя?       Эскель долго молчал. В тишине снова зашуршали угли, где-то вдалеке капнула вода.       — Злился, — произнес он наконец. — Долго. Я винил то ее, то себя. Но потом понял — злость ест только тебя. А у нее, может, и не было настоящего выбора. Она поступила так, как считала единственно возможным. Испуганная, запутавшаяся, сломанная девочка. А я заплатил цену за свое решение. И теперь… просто живу с этим.       Он говорил тихо, глухо. Без горечи — но и без облегчения. Это была не исповедь. Это было принятие.       — Но ведь это несправедливо…       — Справедливость — роскошь, — сухо заметил Эскель. — Особенно для таких, как мы. Ведьмаки, чародеи… мы живем на границе между долгом и выбором. Остаться или сбежать. Принять — или сломаться. И эта граница почти никогда не бывает удобной. Но по ней мы и идем.       Альфидия опустила взгляд, потому что знала: она уже бежала. И сломалась. И теперь оказалась среди чужих, среди клинков и заклинаний. Среди тех, кто носит в себе раны и все равно идет дальше.       — А что с тобой? — осторожно спросил Эскель. — Тоже живешь на границе?       Она колебалась. Рассказывать или нет? Но что-то в его голосе, в спокойном принятии собственной боли, располагало к откровенности.       — Я… выросла не в самом обычном месте, — начала она осторожно.       — И где же?       — В долине Гелибол. Слышали о ней?       Эскель нахмурился.       — Старые культы? Запрещенные храмы?       — Один из них, — кивнула Альфидия. — Корам Агх Тэра. Львиноголовый Паук.       Ведьмак присвистнул.       — Серьезное дело. И что, родители были адептами?       — Не просто адептами. Отец — Владыка Нитей, мать — Пророк Судьбы. Я росла в самом сердце культа, училась читать паутину судеб, понимать переплетения жизни и смерти.       — А потом?       — А потом мать увидела пророчество. Что я должна помочь великому чародею изменить ход истории. Она отправила меня учиться, думая, что я стану ученицей Йеннифэр и исполню свое предназначение.       Альфидия горько усмехнулась.       — Только она ошиблась в том, кто этот чародей. И теперь я предала наставницу, разрушила все, ради человека, которому нужна от меня только польза.       Эскель помолчал, словно подбирал слова.       — Значит, поэтому ты так хорошо разбираешься в магических полях, — сказал он наконец. — И потому помогаешь с ритуалом. Не просто из-за него, а потому что ты действительно умеешь видеть то, что другим недоступно.       — Культ учит видеть связи между вещами, — подтвердила Альфидия. — Но иногда это больше проклятие, чем дар. Видишь, как все переплетается, но не можешь ничего изменить.       — А сейчас? Что видишь сейчас?       Альфидия задумалась. Потом осторожно протянула руку к Эскелю.       — Можно? — спросила она. — Я попробую прочитать ваши нити.       Он посмотрел на нее внимательно. Лоб прорезала едва заметная складка — не тревога, не сомнение. Скорее — внимательное, почти бережное ожидание. Он колебался. И все же протянул ладонь.       Рука была большой и теплой. Живой — как земля после дождя. Уверенной, но без нажима, без жеста силы.       Альфидия едва коснулась ее кончиками пальцев — и мир качнулся.       Не магия. Не чары. Плоть. Пульс. Присутствие.       Тело Эскеля не излучало мощь — оно хранило ее. Без показной тяжести, без резких всплесков. Глубоко и сдержанно. Как древний камень, что бережет в себе жар солнца даже в самую долгую зиму.       И в тот самый миг, когда она прикоснулась, сила — его эманация — мягкой, но настойчивой волной прокатилась по ее коже.       Словно внутри него жила цельность — простая, настоящая. И на мгновение Альфидия почувствовала себя ее частью.       Пальцы дрогнули. Одной доли секунды хватило бы, чтобы отдернуть руку. Но она не позволила себе этого. Просто закрыла глаза.       Тишина сгустилась.       Огонь потрескивал, где-то в зале еле слышно скрипнула балка. Но все это было где-то далеко, на поверхности. А здесь остались только их руки. Тепло. Касание кожи. Медленная вибрация силы.       И потом — видение.       Альфидия затаила дыхание. Образы вспыхнули под закрытыми веками — неясные, зыбкие, как отражения в воде, но цепляющие.       — Не смерть, — прошептала она. Голос стал ниже, глуше. — Не битва.       Она нахмурилась, морщась от напряжения.       — Дорога. Длинная. Камни, грязь, лес. Вы будете идти… долго. Один. Но не совсем. Кто-то будет рядом. Женщина. Не та, что бросается в глаза. Но та, кого ищут. Молчаливая. С запахом полевых трав и золы. С руками, которые больше привыкли лечить, чем калечить.       Она чуть поморщилась, как от жжения в груди.       — Вы встретите ее — не сразу поймете. А когда поймете… уже не будет дороги назад. Она… как перекресток. После нее все изменится. Не сразу и не легко. Но навсегда.       Эскель молчал. Его лицо было каменным, но в глазах — движение.       Альфидия замолчала, прислушалась. Образы ускользали, но один — не исчез.       — В ее крови… старые имена. Забытые. Опасные. Те, от которых прячут детей.       Она открыла глаза.       — Осторожнее с ней. У нее могучая судьба.       Эскель посмотрел на нее медленно. Как будто увидел не только ее, но и то, что еще не случилось.       — Спасибо, — сказал он, почти шепотом. — Буду иметь в виду.       В этот момент в зал вошел еще один ведьмак — высокий, с угловатыми скулами, короткой черной бородкой и взглядом, в котором пряталась легкая насмешка. Взгляд человека, привыкшего встречать опасности с прищуром, а не с молитвой.       — О, компания собралась, — заметил он, подходя ближе. Голос был ровный, негромкий — сдержанный, но живой. — А я уж думал, только мне не спится.       Он снял перчатки, хлопнув ими по бедру, и кивнул Альфидии с доброй, почти домашней улыбкой:       — Койон, — представился он. — Ты, значит, та самая спутница Люциуса, о которой говорил Весемир?       — Альфидия, — отозвалась она.       — Рад знакомству, — искренне сказал ведьмак. — Уж больно он про тебя с уважением отзывался. Это, поверь, редкость.       Он развернулся к огню, будто собирался просто постоять у тепла, но затем словно вспомнил что-то и хлопнул ладонью по поясу.       — А я как раз вышел поискать, чем согреть вечер. Не хотите составить компанию? У меня с собой кое-что… по-настоящему хорошее.       Из-за спины он достал бутыль и, не торопясь, откупорил ее. По залу потянулся теплый, насыщенный аромат — дубовая выдержка, вино с терпкой сладостью и отголосками лета.       — Туссентское, — пояснил он. — Без муки, без присадок. Самое то для ночей, когда нужно не забыть, зачем мы вообще живем.       — А это такой случай? — усмехнулся Эскель.       — В такие вечера воздух будто замирает, — произнес Койон. — Никто не знает, каким будет завтра.       Разливать было некуда, потому ведьмак просто сделал глоток и передал бутылку Эскелю. Тот — не спеша, по-ведьмачьи сдержанно — отпил и молча передал ее Альфидии. Она колебалась едва заметно, но все же поднесла бутылку к губам.       Вино оказалось мягким, как шелк, но глубоким, с долгим послевкусием. Оно разлилось теплом внутри, и вместе с этим теплом отпустило напряжение — не полностью, но достаточно, чтобы она позволила себе выдохнуть.       Когда бутылка вернулась к Койону, он поднял ее чуть выше — не для пафоса, а просто по-человечески.       — За выживание, — тихо, но твердо произнес он.       — За выживание, — эхом отозвались Эскель и Альфидия.       После этого ведьмак опустился на лавку — неторопливо и бесшумно, будто не хотел нарушать тишину зала. В его движениях чувствовалась внутренняя выверенность — спокойствие того, кто привык быть на вторых ролях, но не стал от этого меньше. Кто был чужим — и не считал это недостатком.       — Так о чем вы тут вели разговор? — спросил он, глядя на огонь.       — О границах, — откликнулся Эскель.       — Философия, — хмыкнул Койон, но без иронии. — Хорошо. Под туссентское вино все звучит умнее.       Он перевел взгляд на Альфидию.       — А ты что скажешь, девочка? Чародеи, ведьмаки… мы все на одной границе. Между.       — Что скажу?.. — Альфидия чуть повела плечами. — Чувствую себя чужой. Где бы ни была.       — Иногда именно в этом сила, — отозвался Койон. — Чужие видят больше. Слышат глубже. И знают цену вещам, которые другим кажутся само собой разумеющимися.       На мгновение она замолчала. Потом, будто приняв внутреннее решение, осторожно проговорила:       — А можно… — начала она осторожно, — можно я попробую прочитать и ваши нити? Просто любопытно.       Койон приподнял бровь.       — Читать нити? Это как?       — Магия культа, — пояснил Эскель. — Она видит будущее. Мне вот уже нагадала… встречу с одной непростой дамой.       Койон прищурился с веселой насмешкой.       — Вот как? — протянул он. — А может, и мне такая причитается? Ну давай, гляди, колдунья, не томи.       Он протянул ладонь — спокойно, без тени колебаний. Альфидия вновь коснулась ее — кончиками пальцев к коже. И сразу ощутила: он — другой.       Не глухой жар Эскеля, не сдержанная мощь. А свет. Устойчивый, мягкий, ровный. Будто его душа — старый маяк на скале: переживший сотни бурь и все еще светящий во тьму. Теплая эманация, как жар от сухих дров в очаге — не пламя, но стойкое тепло, что не гаснет.       Она закрыла глаза.       И почти сразу — видение.       Море. Тяжелое, серое. Каменные руины. Ветер, пронизанный зовом, от которого по спине ползут мурашки. И среди этого — девушка. Она не звала на помощь, не махала руками. Просто стояла. Ждала. Сила в ней клубилась, как гроза над водой. Проклятие — и надежда. Оружие — и исцеление.              Но за ее спиной — другая картина. Краткий всполох: знамена, барабаны, марш. Золотые цепи командования, отполированные доспехи. И вдруг — тень. Кровь на металле. Падение. Молчание.       Альфидия вздрогнула, но не отняла руки. Улыбнулась — неожиданно легко.       — Что? — приподнял бровь Койон.       — Вас ждет путь, — прошептала она. — Далекий. На юг, через горы и побережье. А потом — остров. Туманный, забытый. Там вы встретите ее.       — Ее? — переспросил он с прищуром.       — Девушку. Не простую. Она перевернет вашу жизнь — если сами ей позволите. Но берегитесь: путь к ней будет трудным. Не все тропы ведут к свету. Некоторые… заманивают блеском строя и звоном стали. Но за ними — не слава. Только пустота.       Он задумчиво нахмурился.       — Ты говоришь загадками.       — Иногда иначе нельзя, — мягко ответила она. — Просто помните: не все, что звучит как долг, ведет туда, где ждут.       Альфидия немного помолчала.        — Вы не солдат, Койон. Не становитесь им.       Он задержал на ней взгляд.       — Видела?       — Видела. И этого было достаточно.       Он молча кивнул — серьезно, без иронии. И больше не задал ни одного вопроса.       Они сидели у огня, передавая бутылку по кругу, перебрасываясь редкими фразами. Напряжение последних дней окончательно отпустило Альфидию. Впервые за долгое время рядом с ней не было ни осуждения, ни ожиданий, ни настороженности. Только тепло, запах вина и молчаливое принятие.       Это было… непривычно. Но так приятно, что она боялась испортить это словами.       — А твой Люциус? — спросил вдруг Койон. — Как он?       — Он не мой, — быстро ответила Альфидия. — И вообще… мы поссорились.       — Из-за чего?       — Из-за глупости, — вздохнула она. — Моей глупости. Я думала, что между нами что-то есть. А оказалось, я просто нужна ему для ритуала.       — А ты уверена? — мягко спросил Эскель. — Может, он просто не умеет выражать чувства?       — Он умеет выражать все, что нужно, и ясно дал понять, что я для него — лишь одна из фигур в его игре. Не больше.       — Жаль, — сказал Койон. — Хотя, по правде, он мне показался человеком… сложным. Из тех, кто всю жизнь держит все под контролем.       — Сложным, — согласилась Альфидия. — И… семейным.       Наступила короткая пауза. Койон прищурился, в голосе мелькнула тень иронии:       — Семейным?       Альфидия усмехнулась — устало.       — А разве может быть иначе? У него жена. Дом, обязательства, все как надо. Я — вне этой конструкции. Сбоку. Внизу. Где-то на черновиках его планов.       — Значит, ты — побочный эффект, — тихо сказал Эскель.       — Побочный эффект пророчества, — кивнула она. — И культа. И магии.       Койон тихо хмыкнул.       — Романтично до отвращения.       Альфидия усмехнулась.       — Это точно.       — Но ты все равно осталась рядом с ним, — заметил Эскель, внимательно глядя на нее.       — Осталась… потому что глупая. Потому что часть меня до сих пор надеется. Хотя не должна.       — Нет ничего глупого в том, чтобы хотеть быть нужной, — произнес Койон. — Даже если знаешь, что место уже занято.       Он протянул ей бутылку. Альфидия приняла ее и сделала глоток.       — Твое место не «сбоку», девочка, — тихо сказал он. — Просто сейчас ты ищешь не там. Или ищешь там, где еще не была. И, может, однажды — найдешь.       Тут дверь в зал скрипнула, и на пороге возник силуэт. Люциус. Он замер на мгновение, словно прислушивался — не к звукам, а к себе. Плащ чуть дрогнул от сквозняка, но сам он не шелохнулся.       У огня сидели трое. Альфидия — между ведьмаками. Тепло, винный запах, смех, еще не успевший раствориться в треске поленьев.       Люциус не сразу поднял взгляд. А когда все же поднял — он был цепким, молчаливым. Пробежал по ее лицу, задержался на бутылке в руке, на пятнышках зелья на запястьях. Потом — обратно. Без осуждения и без вопросов. Но все было прочитано. Или он думал, что прочитал.       — Не хотел мешать.       — Не мешаешь, — отозвался Эскель. — Место у огня принадлежит всем.       — Благодарю, но у меня дела, — коротко бросил Люциус.       Он вновь бросил короткий взгляд на Альфидию — словно хотел встретиться с ее глазами, но не решился. И почти сразу отвернулся. Сдержанно, но ощутимо.       Койон чуть повернул голову, задержав взгляд на Люциусе — будто не верил тому, что видит:       — Вот это поворот… Может, вино все-таки окажется сильнее твоих рун?              Люциус едва заметно усмехнулся, не делая ни шага навстречу:       — Не обольщайся. Я вышел не к вам, а оттуда. Просто в другую сторону.       — А я уж решил, что ты передумал. Подумал, может, все же нужен не только расчет.       — Расчет у меня в порядке, — спокойно ответил Люциус. — Вот с остальным сложнее.       Он кивнул. Не в прощание — скорее, как человек, который закончил разговор и поставил точку. Ушел тихо, оставив после себя ощущение тишины, в которой кто-то что-то не успел сказать.       У огня повисла пауза. Койон вздохнул и посмотрел на полупустую бутылку.       — Сложный какой-то тип, — пробормотал он. — Но не гнилой. И это уже кое-что.       — Он… просто вымотан, — сказала Альфидия, тихо, будто сама себе. Даже ей эти слова прозвучали чужими.       — Устали мы все, — откликнулся Эскель. — Но не все из нас грызутся с теми, кто рядом.       Никто не спорил. Огонь тихонько потрескивал, и Альфидия вдруг почувствовала, как то тепло, что успело зародиться, опять уходит — внутрь, в глубину, где темно и тесно. Она вздохнула и встала.       — Я пойду, — тихо сказала она. — Завтра сложный день.       — Конечно, — кивнул Эскель. — Отдохни. И помни: сейчас ты не одна.       Альфидия задержала взгляд на нем, потом — на Койоне. Он все еще держал бутылку в руках, как будто ждал, что кто-то скажет еще что-нибудь. Или просто не хотел, чтобы вечер закончился.       — Спасибо, — сказала она. — За компанию.       И ушла — медленно, с прямой спиной, будто несла на себе не только вечер, но и все, что в нем не было сказано. Потому что даже когда рушатся надежды, остаются те, кто рядом — пусть ненадолго, пусть лишь на одну ночь перед бурей, но по-настоящему.       Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она думала о том, что видела в глазах Люциуса. О том, что значил его приход в зал именно в этот момент. О том, было ли случайностью его появление.       А может быть, он тоже не мог заснуть? Может быть, он тоже думал об их разговоре и жалел о сказанных словах?       Или это снова ее фантазии?       Она легла в кровать, но сон не шел. Ночь стояла глубокая, тишина за окном была почти мертвой — ни шороха, ни скрипа ветра в черепице. Где-то далеко в горах ухала сова, и каждый ее крик отдавался под кожей, как предвестие.       Еще один день. Последние сутки до ритуала. И она все еще не знала, готова ли заплатить за него любую цену.       Альфидия прислушалась. Замок не спал — за стенами шаги, шорохи, короткие фразы. Кто-то проходил коридорами, кто-то точил мечи, кто-то просто не мог уснуть. Каэр Морхен жил своей настороженной ночной жизнью. Завтрашний день мог стать последним — и все это чувствовали.       Она закрыла глаза и попыталась нащупать нити будущего, но видения приходили обрывками, неясными вспышками. Кровь на камнях. Крики. Фиолетовый свет магии, рвущий пространство. И сквозь все это — лицо Йеннифэр, холодное и беспощадное.       Альфидия дрогнула. Наставница придет. Сегодня или завтра — но придет. И тогда придется отвечать за все: за предательство, за побег, за разрушенные планы. Йеннифэр не будет звать. Не будет взывать к памяти, к чувствам, к прошлому. Она просто явится — как буря, как кара, как воля, от которой не убежать.       Что я скажу ей? Как оправдать то, что не имеет оправданий?       Альфидия села на кровати, обхватив колени руками. В горле пересохло, сердце билось слишком быстро. Страх сжимал грудь, но под ним, глубже, жило другое чувство.       Решимость.       Она предала Йеннифэр. Разрушила собственное будущее. Влюбилась в человека, который отверг ее чувства. И все равно…       Все равно она не могла оставить Люциуса.       Пусть он считает ее просто полезной. Пусть говорит о неуместности чувств. Пусть смотрит сквозь нее, словно она — часть мебели. Она все равно поможет ему в ритуале.       Потому что любила. Тупо, безнадежно, разрушительно — но любила.       И если ценой его спасения станет ее собственная жизнь, она заплатит эту цену.       Альфидия встала, подошла к окну. Ночь все еще властвовала над долиной, не давая ни намека на рассвет. Где-то далеко мерцал огонек факела, но даже он казался зыбким, будто вот-вот исчезнет. Горы чернели силуэтами, ветер шептал в карнизах, словно вспоминал мертвых.       А здесь, в древних стенах Каэр Морхена, горстка людей готовилась к безнадежной битве. И она — часть этой горстки, нравится это Люциусу или нет.       Тихие шаги в коридоре заставили ее обернуться. Кто-то проходил мимо ее двери, стараясь не шуметь. Альфидия подошла к двери, осторожно приоткрыла ее, выглянула.       Люциус. Он шел по коридору прочь от своей комнаты. Даже в полумраке она видела напряжение в его плечах, усталость в каждом движении.       Он тоже не спал.       На мгновение ей захотелось окликнуть его, сказать что-то, попытаться объясниться. Но слова вчерашнего разговора все еще звенели в ушах. «Я считаю это неуместным.»       Люциус скрылся за поворотом, и Альфидия тихо закрыла дверь.       Нет. Объясняться поздно. Самооправдания и жалобы ему не нужны. Нужны дела.       Она подошла к столу, где лежали ее записи о ритуале. Страницы, исписанные мелким почерком, схемы магических кругов, расчеты энергетических потоков. Вся ее работа за последние дни.       Альфидия взяла перо, обмакнула в чернила и дописала в самом конце:       «Если что-то пойдет не так, если мои расчеты окажутся неточными — вина только моя. Люциус Малфой заслуживает возвращения домой. Чего бы это ни стоило.»       Она сложила записи, спрятала в ящик стола. Потом взяла чистый лист пергамента, обмакнула перо в чернила и замерла.       Что написать? Как объяснить необъяснимое?       Несколько минут она сидела неподвижно, потом решительно провела пером по бумаге:       «Йеннифэр, если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. И значит, мне нечего терять, рассказывая правду.              Ты была для меня больше, чем наставницей. Ты была той, кем я хотела стать — сильной, независимой, уважаемой. Ты вытащила меня из тьмы и показала, что можно жить иначе. За это я буду благодарна тебе даже после смерти.              Но я предала тебя. Не ради власти, не ради тайных знаний, не ради мщения.              Я предала тебя ради любви. Безумной, разрушительной любви к человеку, который, возможно, никогда этого не поймет.              Люциус Малфой должен вернуться домой. К сыну. К себе. К миру, где он сможет жить.              И если цена этого — моя жизнь, я заплачу ее добровольно.              Прости меня. Ты заслуживала лучшую ученицу.

      Альфидия»

      Она перечитала письмо, не исправляя ни слова. Затем аккуратно сложила лист вдвое, потом еще раз — и положила рядом с расчетами ритуала. Без печатей, без подписей, как исповедь, написанная на случай, если все пойдет не так.       Неслышно отодвинула стул. Комната снова погрузилась в тишину. Только стук ее сердца, да мерцание свечи.       И холодная, все нарастающая уверенность: завтра она больше не будет колебаться.       Воспоминания накрыли внезапно, словно буря. Она снова увидела тот день — ясный, почти нереальный, когда Йеннифэр впервые провела ее в свои покои в Аретузе.       Помнила, как наставница водила ее между книжных стеллажей, касаясь корешков древних томов с тем особым почтением, которое бывает у тех, кто знает цену знаниям.       «Видишь эти книги? Каждая из них написана кем-то, кто хотел изменить мир. Кто не просто использовал магию, а понимал ее суть. Ты можешь стать одной из них, Альфидия. У тебя есть все необходимое — ум, сила воли, и самое главное — желание узнать истину.»       Тогда она стояла там, затаив дыхание, будто в храме. В глазах Йеннифэр — фиолетовых, уверенных — читалась вера. Наставница не просто видела в ней ученицу. Она видела преемницу. Ту, кто продолжит великое ремесло.       «Через пять лет ты займешь место среди магистров Аретузы. Через десять — возможно, войдешь в Капитул. А через двадцать… кто знает? Может быть, именно ты откроешь что-то, что изменит понимание магии навсегда.»       Голова тогда кружилась от этих слов, сердце билось как у ребенка, впервые услышавшего, что его рождение — не просто случайность, а часть чего-то великого.       А теперь она сидела в холодной комнате древнего замка, готовясь умереть за человека, для которого была лишь частью плана. Все, чему она стремилась, все мечты и надежды — рассыпались в прах.       Какой же ты дурой была, Альфидия, — думала она горько. Какой безнадежной, слепой дурой.       Но даже сейчас, осознавая всю глубину своего предательства, она не могла — не хотела — пожалеть о сделанном выборе.       Потому что любила.       И эта любовь была сильнее страха, упрямее логики, весомее всех мечтаний о светлом будущем.       Наутро она наденет свое платье, аккуратно заплетет волосы, еще раз перечитает записи.       Начнется день — последний перед ритуалом.       И она встретит его без страха, готовая заплатить любую цену за то, чтобы человек, которого она любила, смог вернуться домой.