Маленькая зеленая змея

Минцзуэ помогает Ксиеронг сесть в седло. Он всегда делает это сам, не подпускает ни слуг, ни телохранителя. Когда Ксиеронг упирается ногой в стремя, он берет ее за талию и поднимает к седлу – благо, позволяет рост, - а потом проходит под головой лошади и вставлает ее ногу во второе стремя. Когда Минцзуэ держит ее - вот так, Ксиеронг вспоминает о том, как давно они не были близки. Она смотрит на Минцзуэ сверху вниз, ей хочется пробежаться пальцами по линии его челюсти, запустить в волосы и поцеловать – чтобы в ответ он взял ее за локти, обрамленные лепестками рукавов, и крепче прижал к себе. Минцзуэ расправляется с вторым стременем дольше обычного. Его спина загораживает их от глаз слуг, Ксиеронг чувствует его ладонь у себя на икре, Минцзуэ перехватывает ее ногу под коленом – прикосновение будоражит чувства. Сначала Ксиеронг была на последних неделях беременности, потом они были в разлуке, потом у Минцзуэ начались мигрени – со дня прибытия в Нечистую Юдоль они не возлегли ни разу. Во времена Аннигиляции Солнца, когда они были наедине, Минцзуэ вдевал ноги Ксиеронг в стремена, приподнимал ее юбки и целовал колени, прижимаясь к ним губами почти в молитвенном благоговении. Перед расставанием он просил ее, положив ладони на крутой лошадиный бок: «Держись подальше от опасности, прошу – и сохрани голову на плечах». «Почему ты говоришь это сейчас?» - спрашивала Ксиеронг, касаясь кончиками пальцев его лица. Вот подбородок, который она целовала, а вот высокие скулы, покрытые легким румянцем. Кожа еще горячая, словно в лихорадке – она и сама горит, ведь даже постель еще не остыла. «Потому что я не желаю жизни без тебя», - признается Минцзуэ. Ксиеронг толкает лошадь пятками в бока, та бросается с места почти мгновенно, устав гарцевать. На скаку Ксиеронг оборачивается – Минцзуэ смотрит ей вслед, пока серая в яблоках кобыла, покрытая черной с золотым попоной, не скроется из виду. Минцзуэ все же отпускает ее щиколотку. Когда он идет к своей лошади, Ксиеронг незаметно провожает его взглядом. Он хватается рукой за луку и рывком поднимает себя вверх, забираясь в седло. Жеребец под ним тяжелый, черной масти, с широкими бабками, из тех, которых его предки запрягали в боевые колесницы. У его телохранителя, Мин Нуанзу, конь – каурый, сегодня утром в путь отправляются всего три человека. Хуайсан стоит на крыльце, спрятав руки в рукавах, он скучает, морщится на солнце, и то и дело прикрывает глаза, как будто борясь со сном. Кормилица держит на руках Шучун, прикрывая ее лицо газовым платком от солнца. «В мое отсутствие соблюдай порядок в приеме жалобщиков, - Минцзуэ наставляет Хуайсана. – В первую очередь – донесения и просьбы от избавления от злых духов, демонов, одержимых и мертвецов. Пошли туда свободных заклинателей, которые давно не отправлялись на Охоту, пусть их отберут учителя. Никаких решений по договоренностям с орденами без меня не принимай. И сосредоточься уже!» Хуайсан вздрагивает, его взгляд из отсутствующего становится осмысленным. «Ты меня понял?» – Минцзуэ сверлит Хуайсана взглядом. «Конечно понял, дагэ. Я слушал, - с досадой отвечает Хуайсан. – Делать все так же, как и ты, никакого самоуправления. Я знаю. Меньше всего на свете я хочу заново изобретать зонтики». «Если ты понял, то повтори», - допытывается Минцзуэ. Хуайсан весь морщится и темнеет лицом, как укушенное яблоко. Хуайсан повторяет за ним слово в слово, немного запинаясь: жалобщики, заклинатели, никаких совместных решений с другими орденами. Минцзуэ немного остывает, когда Хуайсан может ответить осмысленно. Его ноздри все еще раздуваются, но когда он говорит, в его голосе уже не звучит раздражение. «Ты остаешься за главу ордена, Хуайсан. Когда я вернусь, я хочу тобой гордиться». «Да, конечно, старший брат», - Хуайсан нервно обмахивается веером. Шучун, у которой начали резаться зубы, плачет. Минцзуэ придерживает коня, кормилица пытается успокоить Шучун, Минцзуэ мешкает, на его лице проскальзывает тень беспокойства. «Не беспойтесь, господин глава ордена, - кормилица отвечает раньше, чем он успевает задать вопрос, - с первыми зубками приходит жар и плаксивость. Вам не о чем беспокоиться: я позабочусь о маленькой первой госпоже». Минцзуэ кивает, хотя выражение лица у него неспокойное; он и Мин Нуанзу двигаются с места, Ксиеронг придерживает коня и подъезжает почти под самый навес из зеленой черепицы, под которым прячутся кормилица и Хуайсан. «Ты справишься, это не бог весть какая наука, дать два приказа усмирить мертвецов и один изнать демона средней руки», - говорит она, обращаясь к Хуайсану, натягивая поводья. «Теперь это звучит как лесть», - кривится Хуайсан. Ксиеронг выпрямляется в седле. «Если ты не справишься, я сломаю тебе ноги. Так лучше?» «Звучит ближе к правде», - посмеивается Хуайсан. Лицо у него все такое же бледное. Кормилица протягивает Ксиеронг Шучун для прощания, а Ксиеронг не знает что делать и куда деть руки. Шучун открывает рот с воспаленными красными деснами, хоть взгляд у нее и фокусируется, выражение лица остается совершенно бессмысленным. «Ну-ну, - Ксиеронг неловко поправляет пеленки, заколотые брошью-стрекозой. – Я скоро вернусь, кузнечик, ты даже не заметишь. Хотя ты и так не заметишь потому, что пока ничего не понимаешь». Золотой рассвет катится по крышам Цинхе. У Ксиеронг отчего-то делается необычайно хорошее настроение. Она нарочно поднимает кобылу на дыбы, красуясь – слуги и заклинатели наблюдают за ней. Хуайсан прикрывается веером и закатывает глаза, «старшая сестра не может не выставиться на прощание». Ксиеронг подмигивает ему, и пускается в галоп, чтобы скорей поравняться с Минцзуэ и Мин Нианзу. «Почему ты такая довольная?» - спрашивает Минцзуэ, когда она нагоняет его. Ксиеронг придерживает кобылу, та толкает его коня крупом. Эта парочка хорошо знает друг друга, лошади фыркают, касаясь друг друга мордами, конь бьет хвостом. Они выросли вместе, и кобыла стала свадебным подарком для Ксиеронг. «Потому что ты прислуживал мне сегодня утром. Сажаешь меня в седло каждый раз, как конюх. Боишься что я упаду?» - подкалывает она. Минцзуэ усмехается, но не отвечает. «Как давно мы не были на прогулке», - Ксиеронг оглядывается по сторонам. Они покинули Нечистую Юдоль: путь идет через равнину, через горбатый мост с когда-то красными перилами, которые от ветра и дождя сделались розоватыми. «Только это не прогулка. Это достаточно серьезная поездка», - поправляет Минцзуэ, хотя его тону и нехватает решимости: похоже, он тоже в хорошем настроении, подставляет лицо ветру. «И поэтому ты опять похож на грозовое облако?» «Я не похож на грозовое облако, - спорит Минцзуэ. – А ты... Ты похожа на сливу». «Почему это я похожа на сливу?» - удивляется Ксиеронг. «На углу дома несколько веток сливовых, озябшие, одиноко цветут. Издалека узнаешь — это не снег, оттого, что доносится тонкий аромат*», - неожиданно читает по памяти Минцзуэ. Ксиеронг становится приятно – кажется, на ее щеках выступает румянец. *Ван Вэй, перевод В. Марковой

*** *** ***

На нижних юбках – кровь. Как это неудачно и как неуместно! Ксиеронг с размаху бьет кусты выплеском духовной энергии. «Все хорошо?» - спрашивает Минцзуэ из-за деревьев. «Все просто отвратительно!» - Ксиеронг становится на одно колено и сердито рвет подол юбки. Ей следовало бы делать пометки в календаре. Во время беременности кровь приходила почти до пятого месяца, после оставались только едва заметные розоватые следы. Ее тело выбрало неподходящий момент для того, чтобы заявить о своей готовности иметь больше детей. Минцзуэ проходит сквозь кусты чтобы застать Ксиеронг с окровавленными тряпками в руках. Он суживает глаза, кладет руку на саблю, оглядываясь – но вспоминает. «О», - он выглядит немного смущенным. Когда во время войны у Ксиеронг впервые появились на юбках кровавые следы, все были в ужасе. Цзян Чен кричал «Проклятые Вэни!» и настаивал на том, чтобы убить тех, кто сотворил подобную мерзость. Лань Сичень мягко отвел ему в сторону и объяснил – удивительно, как он знал, молодые господа имели очень мало представлений о том, как работает женское тело. «По крайней мере, я здорова», - вздыхает Ксиеронг, пытаясть дорвать до конца нижнюю юбку. Подол подшит так крепко, что ни нитки, ни подворот не поддаются. Минцзуэ опускается на колени рядом с ней и берет подол в руки. Вены на его кулаках чуть взбухают, когда он с усилием дергает и разрывает подол. «Интересно, твой телохранитель слышит все эти звуки – что он думает?» - спрашивает Ксиеронг, оглядываяст. «Что ты решила перекроить свое платье по новой моде, - в тон ей отвечает Минцзуэ и протягивает длинный лоскут, который Ксиеронг сворачивает несколько раз. – Нам стоит вернуться в Юдоль». «Это того не стоит, - возражает Ксиеронг. – День пути туда и обратно, чего ради поворачивать?» Минцзуэ качает головой и начинает раздеваться. «Что ты делаешь?» - удивляется Ксиеронг. «Больше тряпок, - объясняет он. – Ты же не можешь ходить в платье на голое тело». Минцзуэ кладет халат на землю и расслабляет завязки нижней рубашки. Он стягивает ее через голову и рвет на большие лоскуты равного размера, которые, когда одевается, затыкает за пояс под халатом. «Так у тебя по крайней мере будет запас», - отмечает Минцзуэ. Он тактично отворачивается, когда Ксиеронг закрепляет лоскут от нижних юбок с помощью маленьких булавок и остатками рваной юбки сердито вытирает кровь с бедер. Она вспоминает, как была с Минцзуэ в первый раз, когда у нее началась менструация – он вынул пальцы, и они все были в крови. Его ужас был примерно равен ужасу Цзян Чена, но он был уверен в том, что сам нанес Ксиеронг ужасные раны по неосторожности. «Помнишь, как ты решил, что это все ты, - смеется она. – И что мне немедленно нужен целитель? Ты схватил меня в охапку и хотел нести к целителю, хотя я пыталась объяснить, что я жива и это вовсе не ты». «Теперь я могу считаться намного более опытным мужем», - отвечает Минцзуэ. Ему тоже смешно. «Господин глава ордена и госпожа глава ордена, все хорошо?» - теперь уже Мин Нуанзу подает голос, тревожно похрустывая ветками вокруг кустов. Ксиеронг откидывает окровавленную тряпку в кусты и поджигает ее, щелкнув пальцами. Когда они возвращаются к лошадям, Минцзуэ сплетает пальцы, чтобы Ксиеронг могла опереться на них, забираясь в седло. Телохранитель вежливо отворачивается, и Ксиеронг перекидывает ногу через спину лошади, опираясь рукой Минцзуэ о плечи. Он меняет руку и берет ее за бедро под юбками. «Все же, нижних юбок было слишком много, - говорит Минцзуэ негромко. – Когда я хотел прикоснуться к тебе, моя рука как будто бы попадала в облако». «Мои юбки служат цели – удерживать тебя от отвлечений на пути совершенствования», - Ксиеронг наклоняется и целует Минцзуэ. Она наклоняется и ложится ему на плечи, Минцзуэ берет ее за спину, удерживая на весу. Поцелуй влажный и скомканный – Минцзуэ зажимает ее нижнюю губу между своих, она чувствует его язык у себя во рту, - но такой он даже приятней, чем церемонные и безвкусные соприкосновения губ. «Я люблю тебя», - говорит он, открывая глаза. «О, благородный господин Не, боюсь, я не могу принять ваши чувства – я замужем», - отвечает Ксиеронг, когда Минцзуэ ласкает ее лицо: она прижимается лбом к его лбу, и Минцзуэ гладит ее щеки, нос, подбородок. «И кто же ваш муж? – Минцзуэ приподнимает брови. – Готов поспорить, он никогда не испытывал к вам таких же чувств, как испытываю я, не заботиться о вас так же, как я. Что за муж отпускает жену на прогулку с незакомцем?» «Не с незнакомцем, а с прославленным Чифен-Цзунем, - возражает Ксиеронг выпрямляясь. – Что особенно в этом месте, что оно делает тебя сентиментальным?» «Здесь, во время ночной охоты, погиб мой отец», - неохотно признается Минцзуэ. Пальцы Ксиеронг под его подбородком вздрагивают. «Ты думаешь об этом?» «Иногда. Не так часто, как раньше. Не бойся, все хорошо», - Минцзуэ целует ее в пальцы и отстраняется. Ксеронг слегка хмурится – Минцзуэ не выглядит таким уж убежденным в том, что все будет хорошо. Минцзуэ забирается в седло. Они продолжают путь, лес становится все более темным, все более мрачным. Это место пропитано темной энергией, Ксиеронг удивлена, что чему-то подобному позволено существовать в Цинхе. Мин Нуанзу не убирает руку с эфеса сабли, Минцзуэ выглядит настороженным, очень внимательным. Кисеронг кладет Жемчужный меч поперек седла, готовая к нападению, но лес, кажется, спит. «Что это за место такое?» Мин Нуанзу смотрит на нее, хочет ответить – но переводит взгляд на Минцзуэ. Деревья понемногу расступаются, из сумрачной дымки выплывают каменные купола зданий, покрытые лианами. Это похоже на храм, но у башен, соединенных каменными переходами, нет дверей – двери всего одни, на вершине каменной лестницы между чашами с колдовским огнем. «Это некрополь моей семьи», - говорит Минцзуэ с каким-то странным сочетанием неудовольствия и усталости. Лошади останавливаются у каменной черты, на которой начертаны охранные иероглифы. Ксиеронг отмечает, что они направлены не внутрь, а не наружу: не для того, чтобы что-то не вошло, а чтобы что-то не вышло.

*** *** ***

Когда они заходят, телохранитель закрывает за ними двери. «Ты привел приносить меня в жертву?» - спрашивает Ксиеронг. Минцзуэ смотрит на нее досадливо и качает головой. Он подходит к статуе предка, опирающегося на саблю, и, сложив ладони, с достоинством кланяется. Ксиеронг повторяет его поклон, подспудно разглядывая высокие темные порталы, которые ведут в переходы, освещенные все тем же колдовским огнем. Минцзуэ указывает путь в один из переходов. Мин Нуанзу остается со статуей предка. Ксиеронг касается спины Минцзуэ в темноте и он берет ее за руку, она чувствует кольцо у него на пальце – то кольцо, свой подарок. В колдовском огне мерцают и переливаются геометрические узоры на стенах, в которые вплетены заклинания. Ксиеронг думает, что ордена, скрывающие свои секреты, все действуют одинаково – таинственные пещеры и охранные сигилы, слуги, остающиеся снаружи, чтобы не слышать разговор господ. Это место не просто полно секретов, оно полно тьмы. Когда заходят в зал, светильники вспыхивают. В кругу стоят четыре саркофага, на каменном панно над ними изображена голова зверя. Мелкие темные сущности бросаются в стороны, прячутся в тенях, красные глиняные стены как будто подрагивают, словно стенки матки. Минцзуэ упирается в крышку саркофага обеими руками и сдвигает ее, Ксиеронг наклоняется, ожидая увидеть запечатанного лютого мертвеца. В саркофаге – не мертвец. В саркофаге – алая от ярости сабля, вокруг которой клубится темная энергия. Духи сплетаются: гневно пылает меч, принимая форму то огненного хлыста, то красного зверя, то демонической руки; шипит темная энергия, становясь существом со множеством щупалец, в которых, словно в мазуте, плавают бесчисленные желтые глаза. Оба они пульсируют, и защитное поле вздрагивает от пульсации, подобной биению сердца. Ксиеронг исследует пальцами защитный барьер и смотрит на иероглифы на стенах, которые пульсируют в такт тому же невидимому сердцу. У всего здесь – единый ритм. Она идет к стене, но Минцзуэ берет ее за руку. «Тебе стоит быть осторожней со стенами здесь», - предупреждает он. «В них тоже идет борьба?» - спрашивает Ксиеронг. Он не отвечает, но отпускает ее руку. Она подходит к стене и вытягивает вперед ладони, затем складывает их и поворачивает одна против другой, читая заклинание – повторяющийся, монотонный напев. Сначала Ксиеронг ничего не чувствует, ее сознание медленно проваливается в глину, чтобы оказаться в водовороте темноты. Запертые души, боль, страдание, крики; брызжет кровь, обломанные ногти скребут по глинянной стене изнутри, оставляя глубокие царапины. Минцзуэ хватает Ксиеронг за плечи, прикладывает пальцы ей к виску, пытаясь выдернуть ее, но она отталкивает его руку. Она двигается во всех направлениях сразу, чтобы убедиться в том, что увидела, и, когда она открывает глаза, то поворачивает голову к Минцзуэ. «С каких пор орден Цинхе Не использует живых людей в стенах некрополя, чтобы кормить духи сабель?» «Это не просто люди – это бывшие главы ордена и адепты, - объясняет Минцзуэ. – Они пошли на это добровольно незадолго до смерти...» «Все ли? – Ксиеронг вздергивает брови. – Я чувствую мятежные души, заключенные здесь помимо своей воли». Теперь пульсация у нее в животе похожа на пульсацию пещеры. Духи чувствуют ее кровь, она притягивает их. Минцзуэ обводит рукой в воздухе широкий сияющий круг, другие круги вспыхивают рядом, формируя защитный барьер. «Это грабители могил, - отрывисто объясняет Минцзуэ. – Иногда им все же удается попасть сюда. Хуже всего, если они выпускают духи сабель. Тогда некрополь поглощает их, чтобы восстановить баланс». «Крепость-людоед», - вырывается у Ксиеронг. «Да». «Что ты мне не говоришь?» - она сдвигает брови. Минцзуэ не отводит взгляда. «Я сказал тебе все». «То, что мне нужно знать, или то, что знаешь ты?» – она хватает его за плечи. Ноздри Минцзуэ раздуваются, он наклоняет голову и молчит. «Когда грабители проникают сюда, я возвращаюсь чтобы восстановить баланс сил. Вернуть защитные барьеры, заточить освобожденные духи сабель. Они слишком опасны, чтобы оставлять их на свободе. Тогда я теряю людей». «Как много?» «Прошлый раз я пришел сюда с отрядом. Вернулись только я и мой телохранитель». «Не Минцзуэ! – восклицает Ксиеронг. – Ты же в своем некрополе занимаешься самой настоящей некромантией – приносишь живых людей в жертвы духам сабель!» «Какой у меня есть выход? – Минцзуэ вспыхивает от гнева и стыда. – Духи сабель так же могущественны, как и их владельцы. Если они освободятся, невероятные бедствия прокатятся по Цинхе. Погибнут невинные люди. Я не могу этого допустить!» Ксиеронг делает глубокий вдох. «Ты хотел убить меня за то, что я была одержима демоном – а сам в своем клане практикуешь самые настоящие темные искусства. Если бы я узнала об этом первой – ты думаешь я попыталась бы зарезать тебя за это?» «Я сожалею о своей горячности так сильно, как ни о чем в жизни. Но я поверил тебе». «Мне пришлось просить, чтобы ты мне поверил, - взрывается Ксиеронг и отталкивает его руки. – Я стою в крепости-людоеде которую ты пичкаешь телами своих людей, своих заклинателей, и я понимаю тебя – а твоим первым порывом было запереть меня в моих покоях, как демона?» «Тогда я был уверен, что ты и есть демон, и это разбивало мне сердце, - Минцзуэ следует за ней, когда Ксиеронг разбивает защитный барьер и выходит в центр зала. – Что я должен был думать? Ты приняла форму демона!» «Ты жил со мной, спал со мной, я родила от тебя ребенка. Неужели ты бы не заметил, что я была демоном?» – ярость Ксиеронг заставляет ее на минуту забыть о том, что она демон по крайней мере наполовину, и она осекается. Минцзуэ как будто бы не может взорваться в ответ – он страдает, он по-настоящему страдает, но его страдание вовсе ее не смягчает. «Как ты мог? Как ты мог не поверить мне, зная, что сам скрываешь вещи, о которых никому не следует знать? Дело даже не в этой проклятой крепости, а в том, что... Насколько же ты не доверяешь мне, что готов обратиться против меня?» «Ксиеронг!» - Минцзуэ хочет объяснить, но его лицо вспыхивает и растворяется: перемещение похоже на стремительный взмах рукава танцовщицы. Ксиеронг стоит во внутренних покоях Змеиного Гнезда. Куай Ху Ли лежит на диване, задрав ногу на мягкую подушку-валик. На столике перед ней стоит вино и пустая чашка. Куай Ху Ли убирает руку с лица и смотрит на Ксиеронг. «Дай-ка угадаю – поругались?» Ксиеронг хватает сосуд с вином, делает несколько глубоких глотков – и швыряет его в стену. «Ты хоть представляешь что он сделал?!» «Что-то героическое и глупое, не иначе как, - Куай Ху Ли садится и хлопает рукой по дивану. – Давай, расскажи лисе. Что не так? И больше подробностей – обожаю подробности».

*** *** ***

«А он что?» - спрашивает Куай Ху Ли, приподнимаясь над Ксиеронг на локте. Ксиеронг рада видеть ее человеческое лицо. Ей пришлось подключить горных лекарей, которые часто вступали в контакты с лисами-оборотнями, чтобы под ритуал возвращения в тело подобрать подходящие снадобья. Результат того стоил – Куай Ху Ли снова похожа на себя. «А что – он. Он старается как может, но ему бы все обрубить, отрезать, приказать, - морщится Ксиеронг. – Он как привык все делать сам, так до сих пор никого к себе близко и не подпускает. Меня – немного, мы довольно близки, но все равно скрытный и своевольный до противного. Невыносимый человек». «Кого же мне это напоминает», - Куай Ху Ли перелезает через Ксиеронг и берет бутылку за горлышко – та пуста. Она морщится и трогает разные бутылки, пока не находит ту, на дне у которой еще что-то плещется. «Можем ли мы обойтись без гнусных намеков? – Ксиеронг привстает, прическа у нее наполовину рассыпалась. – Я намного более открыта и больше доверяю людям». «Ну да, конечно», - Куай Ху Ли соглашается с противным смешком, и Ксиеронг толкает ее локтем. Куай Ху Ли толкает ее локтем в ответ. «До чего же ты гадкая, - жалуется Ксиеронг. – Тоже мне подруга». «Ты еще более ужасная подруга, - возражает Куай Ху Ли. – Прогнала меня как только узнала правду, и даже не узнала, почему я служила твоей матери. Был ли у меня выбор? А тут ты и без вопросов сразу же поняла, что у твоего ненаглядного есть причина на то, чтобы заточать мертвецов в подземелье». Ксиеронг вздыхает. Она оставила Куай Ху Ли наместницей вместо себя, и кланы не решились возразить – после восстания и казней, они совсем перестали с ней спорить. Она вспоминает Цзинь Гуанъяо, бывшего Мэн Яо, который считал, что может добиться расположения добротой и услужливостью, но главы орденов продолжали презирать его как сына проститутки. Только когда он стал главой клана Ланлинь Цзинь, они прикрыли рты. Отец всегда говорил, что добротой ты можешь получить симпатию, но силой ты можешь подкрепить ее уважением. «А как там поживает маленький А-Сан?» – как будто бы походя спрашивает Куай Ху Ли. Она решает разлить вино по стаканам; когда она заканчивает, то облизывает горлышко бутылки. «Скажу честно – он о тебе не спрашивал», - Ксиеронг тянется за своим стаканом. Куай Ху Ли шлепает ее по руке. «Подожди пока я возьму свой. Маленький гаденыш! Как он только смог устоять перед лисой-оборотнем? Другие умоляли меня остаться с ними, а он просто забыл. Мужчины», - фыркает Куай Ху Ли. Комната плавает у Ксиеронг перед глазами. Она ложится щекой на диван и смотрит на стакан с вином, который стоит перед ней. Когда Куай Ху Ли прыгает на диван, стакан опрокидывается и вино разливается по покрывалу. Ксиеронг закрывает глаза, поток уносит ее. Когда она снова открывает их, ее окружают сверкающие здания из стекла и стали. Ксиеронг это не удивляет: все как будто бы так, как должно быть. Женщины в блестящих платьях, похожих на чешую, стоят у бассейна, в руках у них длинные стеклянные бокалы. Ксиеронг садится и касается волос – волосы жесткие, как будто бы чем-то сбрызнуты. На ней серебристое платье, на запястье – маленькие часы из гладкого металла. Ксиеронг смутно помнит, что видела налоговый отчет за этот год, и у нее есть некоторые вопросы к бухгалтеру. Она не будет этого подписывать, пока не пройдет годовая презентация по успехам компании. Хуайсан у бассейна снимает тиктоки. Он одет необычайно бедно - в белый брючный костюм и рубашку с цветным рисунком, - острижен коротко, как слуга, но выглядит довольным. Хуайсан изо всех сил заставляет друзей действовать более координированно: они должны подпрыгнуть все вместе. Среди них Цзян Чен, – на нем сиреневая рубашка, он оборачивается. Под руку его держит женщина в алом платье, Ксиеронг узнает ее профиль. Вэнь Цин! Но она же мертва... Ксиеронг смотрит вниз. Под платьем у нее выпирает небольшой живот, она кладет на него руку – ребенок еще не толкается, срок еще маленький. В голове у нее – множество новых слов, названий, которых она не помнит, они все связаны с яркими образами у нее в голове. Утром их ждет самолет в Лос-Анджелес. Муж полетит с ней, это их второй ребенок, и он хочет убедиться в том, что роды будут не такими сложными, как с первым. «Как ты себя чувствуешь?» - спрашивает знакомый голос. Ксиеронг порывисто оборачивается. На минуту она испугалась, что это будет Цзинь Хуаранг, но это Минцзуэ. Он похож на себя – и, одновременно, не похож. У него короткие волосы, выбритые виски и затылок, он одет так же бедно, как Хуайсан – как и все мужчины вокруг, в куртках странного кроя и простых штанах. Он садится рядом с ней и кладет ногу на ногу, наблюдая за весельем у бассейна. Усы и хмурость, впрочем, остались – Ксиеронг смотрит на него удивленно, как на чужого. Минцзуэ почти раздет, под курткой у него видны белые нижние одежды. Она видит его ключицы! Он ловит ее взгляд и сводит брови. «Я знаю, что был не прав, - говорит он, помолчав. – Мне следовало поговорить с тобой об этом раньше. Но у меня есть обязательства перед вкладчиками, перед советом директоров, перед моими сотрудниками. Я не не доверяю тебе, но я не мог сказать раньше». Ксиеронг криво улыбается. В этой реальности, как и в другой, это самое большое признание вины, на которое она может от него рассчитывать. Минцзуэ воспринимает ее улыбку как-то по-другому и напрягается. Он берет ее за руку – она видит у него на пальце два кольца – одно с головой быка, а другое – золотое, плоское. «Я всегда был один, - с трудом говорит Минцзуэ, – но от моих решений зависели многие люди. Мне тяжело привыкнуть к тому, что теперь это не так, но я хочу к этому привыкнуть. Ничего не хочу делать у тебя за спиной, никогда». Ксиеронг трогает его пальцы и поднимает к нему глаза. «У нас почти двое детей, - говорит она, вспоминая, из-за чего все это. – Даже я привыкла к тому, что я больше не одна. А ты все придумываешь отговорки». «Я хочу, чтобы ты знала, - Минцзуэ поднимает ее руку к груди и сжимает ее, – дороже тебя, Шучун и Хуайсана у меня никого нет». Друзьям Хуайсана удается подпрыгнуть одновременно, но, когда они прыгают, Вэй Ин спотыкается и падает в бассейн. Минцзуэ подскакивает. «Хуайсан!» Хуайсан оборачивается, лицо у него испуганное. Кисеронг кладет руку на плечо Минцзуэ и он недовольно садится. Когда он смотрит на нее, то успокаивается. «Я действительно могу иногда оставлять его в покое, - говорит он как будто бы защищаясь. – Он уже взрослый, а я все еще...» «Я тоже тебя люблю», - говорит Ксиеронг. Фейерверки взрываются, и Минцзуэ не слышит слов, но он понимает.