Lacoste

      — Твою мать! Макс! — уставившись в экран вопящего на всю квартиру телефона, по-совиному округляю глаза и начинаю пихать мужчину локтем в бок. — Вставай!       — Лана, дай поспать, — ворчит Савельев, накрываясь с головой одеялом. Вздыхаю, откидывая смартфон обратно на тумбочку — не забыв попутно отключить подбешивающий будильник — и забираюсь на Макса сверху. Принимаюсь усиленно его трясти и ёрзать тазом. Бью куда ни попадя, а он только бурчит что-то недовольно-матерное и никак не желает капитулировать. — Света, прекращай. Блять!       Наконец, он сдается, резко скидывая меня обратно на кровать, и тут же заваливается сверху, глядя прямо в глаза. А взгляд-то какой бешеный, прости Господи. Ух, не любит его Высочество, когда сон царский нарушают холопы обнаглевшие, ох, не любит.       Совёнок мой.       Макс тем временем хитренько так хихикает, а я кусаю губы, стараясь не думать о нашем недвусмысленном положении и стояке, что упирается прямо в промежность, поэтому тихо повторяю:       — Ма-а-акс…       — М-м?       Попытка отпихнуть его заканчивается моим полным поражением. Эту тушу не так-то просто поднять. Скотина тяжелая!       Набираю в грудь побольше воздуха, собираясь разразиться не самыми лестными эпитетами в его сторону, как мужчина вдруг быстро склоняется и целует в губы, поглощая вместе с воздухом и мой возмущенный крик. По коже бегут мурашки, и я почти забываю о своей миссии, но будильник, как назло, снова начинает скандировать на всю квартиру «Deutschland, mein Herz in Flammen…» голосом Тилля Линдеманна, и Максиму приходится отстраниться.       Еле оторвавшись от любимых губ, предпринимаю ещё одну попытку заговорить, пока левой рукой шарю по прикроватной тумбочке, но Макс — чтоб его! — опять затыкает мне рот, одновременно с этим проникая пальцами под край пижамных шортиков.       — Савельев… ах… прекрати. Стой! Макс! — упираюсь обеими ладонями в мужскую грудь.       Он куксится, без особо восторга скатывается с меня обратно на подушку и обиженно надувает губы. Как ребёнок, ей-богу!       — Макс, ты в ЗАГС опаздываешь, — наконец удается донести до мужчины суть проблемы, и он тут же вскакивает, будто ошпаренный.       Хватает со спинки стула джинсы, кое-как запихивает себя в ужасно помятую, словно из задницы, рубашку и нервно приглаживает растрепанные темные волосы.       — Лять, Лана, почему сразу не сказала?!       Ну нихера себе предъявы. А ты не оху… лел ли, дорогой?!       — Да я… тебя… ой, все! — фыркаю оскорбленно, наблюдая, как этот сумасшедший несется в ванную, потом возвращается в спальню, на ходу чистя зубы, и пытается найти документы. — В прихожей, — подсказываю сухо.       Макс благодарно мычит, снова исчезает за дверьми ванной комнаты, чего-то там шуршит и быстро подбегает ко мне.       — Прости, моя девочка, опаздываю, — чмокает смазано в губы, обжигая кожу мятным дыханием. — Люблю тебя, — и убегает, даже не дав шанса сказать, что я его, вообще-то, тоже люблю.

***

      Не человек, а… придурок! Мой придурок. Ох и люблю я его, моего героя-спасителя. Если честно, я безумно счастлива рядом с ним и уже не раз поблагодарила судьбу за то, что подарила мне Макса.       За этот месяц, что мы вместе, многое изменилось. В лучшую сторону. После случая со Стасом (гад, кстати, больше ни разу не заявил о себе), я будто заново училась жить, и, если бы не Савельев, который буквально в тот же вечер сообщил о своем решении развестись с Маринкой, наверное, так и блуждала бы потерянная и разбитая, рыдая над осколками своего растоптанного сердца.       Но Макс не дал мне упасть, вовремя протянул руку, прижал к груди, окутывая таким любимым запахом Лакоста, и больше не отпустил. А я и сама не хочу его отпускать, потому что только с ним поняла каково это — чувствовать себя нужной и любимой.       Со Стасом все было по-другому. Он только брал и ничего не предлагал взамен, а я, дура слепая, верила каждому слову, думая, что так и должно быть. Но нет. Оказалось, когда любишь, то даешь и принимаешь, подчиняешь и подчиняешься, и делаешь это по собственной воле, потому что на самом деле хочется. Хочется ощущать себя необходимой и дарить это прекрасное чувство другому.       С Максом не страшно. Знаю, не обидит. Верю беспрекословно, поэтому не побоялась раскрыть душу нараспашку. Зато и у меня теперь есть кусочек его души в ладони. Маленькая тайна, которую ни под какими пытками не выдам. Потерять его доверие — значит, потерять его навсегда.       О чем действительно жалею: что раньше не заметила, не поняла, не поверила в его чувства. Они ведь все это время буквально лежали на поверхности! Но я была слишком ослеплена своей ненормальной любовью к Стасу, которой и в помине-то, как оказалось, не было. Вся наша любовь — просто пшик. Розовая мечта наивной дурочки, которой я когда-то являлась.       Порой кажется, что где-то глубоко внутри я всегда любила Савельева. Ведь если подумать, в нашей жизни было столько звоночков, просто стоило быть повнимательнее, обратить взор на них раньше… Особенно, когда по первому же звонку летел ко мне на помощь, забив на недовольную Маринку. Когда кормил отвратительным куриным бульоном собственного приготовления, потому что меня скосил грипп, а Стасу оказалось на это наплевать. Когда помогал добраться до вокзала, волоча тяжеленный чемодан, чтобы могла навестить родителей. Когда… много было этих «когда» на самом деле. Слишком много.       Но главное, что теперь мы вместе, и буквально через пару часов он, наконец, будет официально освобожден от токсичных отношений с Мариной и станет целиком и полностью моим. Только моим.

***

      Мясо весело шкворчит на сковородке, пока я, покачивая бёдрами из стороны в сторону, напеваю под нос текст одной популярной песенки и жду возвращения своего мужчины домой.       Время близится к двенадцати. Его нет уже около трех часов, и я начинаю откровенно нервничать. Может, Маринка передумала разводиться и закатила скандал? Вот сука какая! Она ведь может! А если там ещё и Стас нарисовался хрен сотрешь, то пиши пропало, потому что эти две пиявки от моего Макса так просто не отстанут.       Беспокойно стучу пальцами по столешнице, снова переводя взгляд на часы. Ну где же он? Время обед!       Как по заказу, в ту же самую секунду раздаётся еле слышный щелчок из прихожей, а потом громко хлопает дверь, и родной баритон возвещает на всю квартиру (да и на весь подъезд тоже):       — Любимая, я дома!       Вот же засранец горластый! По вибрации голоса слышу, что он улыбается. Довольный. Значит, все получилось. Значит, мой теперь и пошли лесом все недовольные.       — Кисунь, — колючий подбородок упирается в макушку, а потом прохладные с улицы губы касаются виска в ласковом поцелуе. — Ты чего меня не встречаешь? Все ещё дуешься?       Фыркаю, щедро поливая и без того аппетитные кусочки свинины любимым соевым, отчего смесь из соуса и масла начинает шипеть и плеваться в разные стороны. Уворачиваюсь от обжигающих искорок, представляя «под огонь» Максима, но он оказывается быстрее, потому что резко накрывает посудину крышкой и разворачивает меня лицом к себе.       Сдуваю прядку со лба, поднимая на мужчину взгляд. Довольный, как слон! Глаза сияют, улыбка от уха до уха. Склоняется порывисто, касаясь своими губами моих, и шепчет:       — Ох, Лана, заживём теперь с тобой…       — Да, — не глядя откладываю ложку на столешницу, приподнимаясь на носочках, и опускаю обе ладони Савельеву на лицо. Целую в губы. Не могу долго на него злиться. Он же сразу такую моську делает несчастную, что тут даже у самого отбитого маньяка сердечко не выдержит. — Люблю тебя.       — И я люблю тебя, Волкова.       А потом подхватывает под ягодицы, делает пару шагов по кухне и усаживает прямо на стол, принимаясь целовать шею и плечи. Мурлычу котёнком, прижимаясь только крепче, пока не слышу, как недовольно шипит догорающая свинина на сковородке, а Максим издаёт хриплый смешок и, на мгновение отстранившись, выключает плитку:       — Закажем еду в ресторане. Сейчас я хочу сразу перейти к десерту.       Ох, да и черт с ней, с этой готовкой!..