вниз по спирали

Дневник Гермионы Грейнджер, 2 сентября

Я достаточно долго хотела начать записывать всё, что происходит в моей жизни, но никак не решалась это сделать. Наверное, думала, что всё наладится, что война забудется, что в Хогвартсе мне станет легче… и, что ж, сейчас я в Хогвартсе. Но лучше, к сожалению, не стало. Так что, судя по тому, как я себя чувствую, ведение дневника — это единственно разумное решение в моём положении. И, полагаю, единственно правильное. Рон, конечно, от этого не в восторге. Он говорит, что, цитирую, «в волшебном мире никто подобным бредом не занимается». Может, и так, ведь у магов есть омуты памяти, куда они могут слить любые воспоминания; многие владеют окклюменцией и, кроме того, почти каждый знает об Обливиэйт. Но магглы, не имея в своих жизнях ничего из вышеперечисленного, вынуждены выкручиваться немного иначе. И, честно говоря, способ с ведением дневника мне кажется вполне сносным. Его рекомендуют даже психологи. К тому же, я где-то читала о том, что это помогает справиться с переживаниями. Именно это мне и нужно. Разумеется, никакие воспоминания подобная практика не сотрёт и ни за что не изменит. Но, на самом деле, мне ничего менять и не хочется. Достаточно будет того, что мне не придётся говорить с Рональдом снова. Наверное, это звучит грубо. Что ж, пусть так и будет. Хотя, разумеется, злиться на него глупо. Он же не виноват, в том, что совершенно не понимает, какие слова я хочу от него услышать. Он не психолог, не психиатр и не психотерапевт. Рон — всего лишь мой друг, и, я уверена, он старается изо всех сил. Поддерживать отношения сейчас не кажется таким же простым занятием, как это было несколько лет назад, так что лишь за терпение, которое он проявляет по отношению ко мне, ему уже можно отгрохать целый памятник. Как бы то ни было, его попытки вернуть нашу жизнь в прежнее русло, всё равно не имеют ровно никакой пользы. Лучше не становится ни на йоту. Именно поэтому я начну, наверное, с самого неприятного. Во-первых, я как никогда обеспокоена ситуацией с мамой и папой. Я до сих пор никаким образом не продвинулась в вопросе их исцеления. Тем не менее, кое-что всё-таки случилось. На днях мне пришёл ответ на письмо, которое я писала Кингсли ещё летом. Я просила Министерство помочь мне вернуть родителям память, потому что, просмотрев целую тонну книг по данной теме, я так и не смогла найти нужную информацию об этой терапии. Конечно, есть огромная вероятность обнаружить что-то новое в библиотеке Хогвартса, однако читать фолианты с утра до вечера, как я это делала летом в доме Уизли, здесь не получится. Посещать занятия всё-таки придётся, а они, на секундочку, занимают как минимум половину дня, а иногда и больше! Если при этом вспомнить о возвращении памяти моим родителям, становится страшно от того, сколько же времени я потеряю впустую, сидя на лекциях. Мерлин, как бы мне сейчас пригодился Маховик Времени… Но, пожалуй, вернёмся к ответу Министерства. Сейчас совсем не та минута, в которую можно раскисать. Нужно успеть закончить записи до начала завтрака, иначе Рональд совсем взбесится из-за моего нового увлечения. Конечно, отказать они не могли. Думаю, сейчас первостепенной задачей Министерства является именно восстановление всего того, что было разрушено Волдемортом и Пожирателями, а значит, моими родителями кто-то однажды займётся, ведь данное происшествие имеет к войне непосредственное отношение. Тем не менее, в письме чётко прослеживается тот факт, что с потерявшими память магглами Кингсли собирается разбираться в самую последнюю очередь. И, чтобы сразу прояснить моё мнение, скажу, что это безумно меня разозлило. Я знаю, что в данный момент у Министерства полно других дел. И я понимаю, что конкретно сейчас гораздо важнее привести волшебный мир в порядок, а не помогать какой-то опечаленной Гермионе Грейнджер, которую напрочь позабыло всего лишь два человека, пусть и самых близких. Ведь, следуя размышлениям Министра, мои родители всё равно ничего не помнят — могут и подождать. Вселенная от этого не рухнет, а значит, дело не такое уж и важное. Да, Бруствер, представь себе, твоя логика мне понятна. Но ведь я-то, в отличие от мамы с папой, всё помню. И я больше не могу выносить этих воспоминаний. Если ничья жизнь не рушится от данного обстоятельства, это не значит, что с моей тоже всё в порядке. Я устала каждый день просыпаться и мучиться от собственных мыслей, устала видеть родителей во снах, устала не иметь ни единой возможности с ними пообщаться. Я устала быть уязвимой перед знакомыми и перед самой собой. Я не могу продолжать делать вид, будто всё идёт так, как надо, когда это совершенно не так! Год назад волшебный мир нуждался в помощи, и я наложила на свою семью Обливиэйт. Теперь помощь нужна мне, и волшебный мир просто отворачивается от меня. Чувствую ли я себя преданной? Ну, ещё бы! Я чувствую себя не просто преданной, а ещё и обманутой, даже если никто не кланялся мне в колени, рассыпаясь в бесконечных обещаниях помочь. Мне хочется плакать от несправедливости и злости, но единственное, что я могу — писать обо всём происходящем и пытаться подавить свой гнев. Даже если это не то, что мне на самом деле нужно. Даже если я прекрасно осознаю то, что никто не просил меня чем-то жертвовать. Я сама так решила, да. Значит, и ответственность за содеянное — полностью моя. Так почему же я так надеялась на понимание Бруствера? Ответа на этот вопрос я не знаю. Наверное, я полагала, что моя жертвенность рано или поздно окупится. Очередная ошибка, не более. Конечно, глупо было думать, что у Министерства появится совесть, и кто-то кинется мне на помощь. Наверное, так я до конца жизни и буду сама по себе решать свои проблемы. Они же только мои, в конце концов. Кроме меня самой до них никому не может быть дела. Нужно лишь понять, наконец, эту очевидную истину. Иногда мне кажется, что даже Рону всё это до безумия надоело. И я, и моя семья, и мои мысли по этому поводу всё чаще вызывают у него раздражение. Конечно, я стала до невозможности навязчива и даже этого не заметила. Поэтому я и решилась написать обо всём. В последнее время любая наша с ним беседа заканчивается так или иначе плохо, поэтому категорически нельзя допустить того, чтобы Рон вновь увидел меня в таком состоянии. От этого станет только хуже. Он и сам чувствует себя неважно, но ничего не говорит, так что мне остаётся лишь следовать его примеру. Раз уж у него хватает сил притворяться, будто всё нормально, то и я смогу сделать то же самое. Надеюсь, ему от этого станет легче. В общем, подводя итог по поводу исцеления моих родителей, могу сказать лишь одно: от Министерства помощи мне в ближайшее время не дождаться. Поэтому я буду продолжать искать нужную информацию самостоятельно. По крайней мере, даже если это займёт много времени, я не буду корить себя за бездействие, что, несомненно, гораздо лучше всех этих бестолковых размышлений о собственной никчёмности. Так что, я должна продолжать пытаться… Вот только на проблеме с родителями моё беспокойство не заканчивается. Ещё одна тема, которую я бы хотела упомянуть, связана с Гарри. Я до сих пор не могу поверить в то, что он до последнего не говорил нам с Роном о своём решении. Мне до безумия обидно от того, насколько сильно я старалась поддерживать с ним связь, писать письма, назначать встречи, и всё это оказалось бессмысленным. Я могла перетерпеть то, что он закрыл от нас камин; то, что он не отвечал ни на одно послание; то, что он отдалился от нас так сильно и так внезапно. Но спокойно отнестись к тому, что Гарри не сообщил нам о своём решении продолжить обучение на дому, я, судя по всему, не способна. Я искренне не понимаю такой отчуждённости и закрытости. И мне больно осознавать то, насколько сильно изменился мой друг. Наверное, мы с Роном должны были сильно надоесть Гарри, раз уж ему гораздо легче справляться с переживаниями в одиночку; раз уж пустой дом кажется ему лучше, чем наличие друзей. Если бы я только понимала, что с ним творится… возможно, я бы смогла уговорить его поехать с нами. Ведь Хогвартс без Гарри — уже не Хогвартс. И Рон — уже не Рон. И я — уже не Гермиона. Я не могу представить нас поодиночке и всё время думаю о том, что было бы, если бы он приехал с нами. Эти размышления сильно меня расстраивают, но, как бы я ни пыталась выбросить их из головы, они всё равно возникают одно за другим. Иногда я думаю, что стоит написать Гарри: спросить, как у него дела; поинтересоваться, что за программу ему подготовила Макгонагалл; узнать о его планах на выходные; рассказать о том, как сильно нам с Роном его будет не хватать… Но потом я вспоминаю обо всех наших письмах, оставшихся без его ответа, и мне вдруг становится ещё хуже, чем было. Я не готова снова остаться проигнорированной. Я не готова снова встретить этот взгляд Рональда из разряда «я же говорил». И я не просто расстроена из-за поступка Гарри, — я ещё и очень зла на него. Как он мог поступить настолько эгоистично? Неужели он ни разу не задумался о том, что я не вынесу постоянной компании Рона? Как он мог взять и оставить меня наедине с ним совершенно одну? Хоть Рон и не плохой человек, он всё равно никогда не сможет поддержать меня так, как это делал именно Гарри. Когда он был рядом, я чувствовала себя гораздо спокойнее, а ещё, я знала, что у меня есть, с кем поговорить. Наверное, Гарри не догадывается об этом (ведь я ему об этом никогда не говорила), но он — просто замечательный слушатель. Когда я чем-то с ним делюсь, он внимателен к деталям; всегда задаёт уточняющие вопросы, никогда не перебивает, старается понять мои чувства и, что самое важное, не бежит сразу после окончания разговора советоваться с Роном. Когда я рассказываю что-то Гарри, я могу быть уверена в том, что это останется между нами. Я доверяю ему. И я точно знаю, что, будь он с нами, я бы не ощущала себя такой несобранной и беспомощной. Что же произошло с ним? Неужели годы дружбы были напрасны? Действительно ли мы теперь чужие люди? Мерлин, как бы я хотела задать эти вопросы Гарри Поттеру! Рон говорит, что теперь нам нечего даже думать о нём, что он нам никакой не друг, раз решил всё за нас троих и даже не посоветовался. Он настолько разозлился из-за всей этой ситуации, что я не могу даже упомянуть Гарри в разговоре, — Рональд сразу сердится и начинает огрызаться (и делает он это ещё хуже, чем Малфой, честное слово). И, наверное, в чём-то я такую реакцию понимаю. Ведь о таком решении нельзя сообщать ни с того ни с сего, а Гарри именно это и сделал. Словами не передать, какой ужас мы оба испытали в тот момент, когда он во всём сознался. И, тем не менее, моя злость и злость Рона меня лишь расстраивают. Я не могу думать о той неприязни, которую мы испытываем по отношению к самому близкому другу. Я не могу заставить себя ненавидеть Гарри, даже если он так сильно меня разочаровал. И это чувство злости внутри меня отчаянно борется с ощущением понимания и сострадания. Моя ярость то одерживает победу, то снова скрывается за паутиной дружеской любви, оправдывая любое, даже самое идиотское, решение Гарри. К тому же, мне не даёт покоя его дрожащий голос и затравленный взгляд, которые он не смог скрыть, рассказывая о своих планах на год. Ему тоже было нелегко принять это решение. Он бы не стал так поступать, если бы имел силы вернуться. Я почти уверена, что дело не в нас с Роном, а в нём самом. Возможно, пока что он просто не способен переступить через свои потери, воспоминания и страхи, и, как подруга, я должна его поддержать. Я должна верить ему. И, раз уж он считает, что поступает правильно, я вынуждена принять это. Принять и дождаться того момента, когда он будет готов вернуться. Всё-таки, друзья для того и нужны, чтобы быть рядом в тот момент, когда это нужно. А сейчас момент явно не такой. Так или иначе, дел у меня, даже в отсутствие Гарри, довольно много. И, я надеюсь, их окажется достаточно для того, чтобы о нём не вспоминать (ну, или, по крайней мере, делать это немного реже, чем обычно). Помимо поиска решения проблемы с родителями, я каким-то образом должна сосредоточиться на учёбе и подготовке к ЖАБА. Кроме того, Джинни попросила меня занять должность помощницы старосты, Рон её поддержал, а все остальные напрочь отказались выдвигать свои кандидатуры. То, что я, как и все прочие, занимать эту должность не хотела, слушать никому было не интересно. Пришлось согласиться. Так что, теперь я должна помогать Джинни патрулировать коридоры и перенять некоторые её обязанности. Да, знаю, полнейший кошмар, однако объяснять всему факультету о причинах моего отказа было бы ещё сложнее. В конце концов, лишь ограниченный круг лиц знает о том, что я решаю вопрос о возвращении родителям памяти, и будет лучше, если всё так и останется. Ни к чему оповещать об этом всю школу. Уж лучше вести себя как обычно. А ещё, я бы очень хотела поговорить с новенькой, которая перешла в нашу школу на восьмой курс. Хоть она и попала на Слизерин, ничего угрожающего (судя по внешности) в ней нет. Да и вела она себя, по-моему, вполне обычно. Так что, я думаю, ничего плохого не случится, если я поинтересуюсь у неё о том, как проходит обучение в других магических школах. Надеюсь, она не взбесится от того, что я магглорождённая и не кинет в меня каким-нибудь проклятьем. Знаю, глупо считать, что все слизеринцы ведут себя, как Малфой и его прихвостни, однако ничего не могу с собой поделать. В любом случае, не думаю, что в начале учебного года она хоть что-нибудь может обо мне знать. Надеюсь, слизеринцы ещё не успели обсудить, какая у кого в школе кровь. В общем, на этом я буду заканчивать, потому что с минуты на минуту начнётся завтрак. Рон наверняка уже нервничает от того, что я до сих пор не спустилась — ему жутко не нравится остывшая еда. Так что, мне следует поторопиться, если я не хочу слушать его ворчание целый день. Надеюсь, в скором времени я смогу продолжить записи, ну а пока — побежала. P.S. Мерлин, хоть бы первый учебный день прошёл без происшествий, и никто больше не вздумал спрашивать том, куда подевался Гарри. Думаю, нервы Рональда этого не выдержат. Буду стараться держать ситуацию под контролем и, в случае чего, заговаривать ему зубы. О, боги, завтрак через минуту! Рон, держись, я уже спускаюсь.

***

Под конец первого дня Поттер буквально валился с ног от усталости. Причин для этого было несколько (к примеру, ночь без сна, проведённая юношей на Астрономической башне, или же пропущенный завтрак, на который спускаться ему было до невозможности лень), однако основная была связана непосредственно с самым первым уроком. На Защите от Тёмных Искусств новый преподаватель (кажется, профессор Хейл, или, может быть, Хейг, Гарри точно не помнил), решил сразу же провести практическое занятие. Очевидно для юноши (и неочевидно для учителя), в случае со слизеринцами эта идея оказалась тотально ошибочной. Впрочем, вполне возможно, на начальном этапе катастрофу получилось бы избежать. Для этого достаточно было лишь позволить восьмикурсникам самим выбрать себе пару для учебной дуэли, а не настаивать на том распределении, которое решил произвести сам профессор. Тем не менее, опыта ему явно не хватало. Именно поэтому Малфой оказался в паре с Ноттом (что, по мнению гриффиндорца, уже предвещало беду), Паркинсон — с Забини (эти двое, как оказалось, тоже совершенно не ладили), а Поттеру выпала честь «сражаться» с Булстроуд. Однако поначалу всё шло хорошо. Честно. Недовольная распределением Миллисент не прилагала во время дуэли особых усилий, поэтому Гарри расслабленно отражал её атаки и изредка кидал в сторону девушки Экспеллиармус. Откуда-то слева слышался голос Пэнси, без конца вызывающей Протего, и восклицания Блейза, то и дело посылающего в неё Жалящее. Все остальные занимались тем же самым, и, в целом, было бы просто замечательно, если бы так прошло всё занятие. Но, ясное дело, некоторые студенты всё же не особо понимали, что учебная дуэль не обязательно должна превращаться в самую настоящую. К удивлению Гарри, первыми об этом забыли даже не Малфой с Ноттом. На самом деле, первым сорвался Блейз. Поттер не мог точно сказать, что произошло между Забини и Паркинсон, однако, когда он отвлёкся от «поединка» с Миллисент на чей-то крик, Пэнси уже лежала на полу и потирала пальцами височную область, оглушённая заклинанием. «Обычно учебные дуэли заканчиваются тогда, когда противник перестаёт защищаться и роняет свою палочку на пол», — неожиданно вспомнил Гарри слова Гермионы, впрочем, тут же стараясь выкинуть образ подруги из головы. Так что, по всем правилам, Блейз должен был прекратить атаковать девушку и дать ей время прийти в себя. Как бы то ни было, слизеринец останавливаться и не собирался, в следующую же секунду бросая в сторону Паркинсон очередное Оглушающее. Хоть изначально Гарри и планировал остаться незамеченным, а желанием накликать на себя беду явно не горел, тихо наблюдать за происходящим со стороны он не мог тоже. Протего, которое он невербально призвал, чтобы защитить Пэнси, оказалось немного корявым, и заклинание Блейза отразилось прямо в стоящую напротив Поттера Булстроуд. Вот тут-то и началось самое интересное… Миллисент грузно упала на пол, истошно заорав и до невозможности напугав этим всех, кто находился в классе. Услышав визги слизеринки, студенты мгновенно прекратили собственные сражения, поворачиваясь в её сторону и пытаясь понять, что же произошло. Блейз брезгливо поморщился и рассерженно уставился на Гарри, видимо догадавшись, каким образом его Оглушающее минуло цель. Он уже открыл было рот, чтобы послать ещё одно, как вдруг (наконец-то, хвала всем богам и Мерлину), рядом с ними появился профессор. Заметив учителя, Поттер постарался как можно незаметнее отойти в сторону и слиться с каменной стеной замка. Принимать участие в каких-либо разборках он не хотел. Палочку пришлось по-быстрому спрятать в рукав, чтобы не вызвать лишних подозрений. В кабинете воцарилась тишина. Он мысленно закатил глаза, прокручивая в голове собственный поступок. Чёрт бы побрал эту его идиотскую манию всем помогать! Оказаться в самой гуще событий в первый же день, даже будучи Харриет, казалось в какой-то степени до невозможности смешным. Правда, по большей части, было всё-таки досадно. Он аккуратно оглянулся по сторонам, пытаясь сдержать стон разочарования. Восьмикурсники вопросительно таращились то на него, то на Миллисент, явно начиная догадываться, что падение девушки как-то связано с Эванс. Случайно наткнувшись на нечитаемый взгляд Малфоя, он тяжело сглотнул, тут же отворачиваясь в противоположную сторону. Одновременно с этим сидящая на полу Пэнси наконец-то подала признаки жизни. Она яростно выдохнула в сторону Блейза и решительно поднялась на ноги. Пальцы её крепко сжали волшебную палочку. — Прошу объяснить, что тут происходит, — деловито произнёс преподаватель, почему-то уставившись именно в сторону Поттера (и выглядя при этом так, как будто Гарри, хотя нет, Харриет, вообще должна быть рада тому, что он обратил на данную ситуацию своё драгоценное внимание). Не выдержав чужой взгляд, юноша раздражённо вздохнул и повернулся к старосте. Всё-таки, объясняться должен был не он, а та, из-за кого весь переполох и случился. Девушка недовольно поджала губы, приготовившись говорить. Правда, прежде чем Паркинсон успела открыть рот, подбитая Миллисент, всё ещё распластанная на полу, (и, видимо решительно убеждённая в том, что без её участия данный разговор не обойдётся) истерично заверещала: — Эванс без предупреждения кинула в меня Оглушающее! — Что?! — Поттер возмущённо вытаращился на слизеринку. Такой подставы он явно не ожидал. — Я просто неудачно отразила заклинание Забини, которое он послал в Пэнси! И, кстати, в дуэли никто не предупреждает об атаке. Ты тоже применяла заклинания по отношению ко мне, даже не сказав об этом! — обиженно выпалил Поттер на одном дыхании. — По крайней мере, я не бросала их в тебя со всей силы! — зарычала Булстроуд, тяжело поднимаясь на ноги и брезгливо отряхиваясь от пыли. Чуть не задохнувшись от чувства несправедливости, Гарри зашипел: — Это не я! — А кто?! — вновь заорала девушка. — Забини! — повторил Поттер, тыча в слизеринца пальцем. «Эта Миллисент что, глухая»? — подумалось ему. Неужели непонятно, что он всего-навсего отразил заклинание и случайно направил его в сторону напарницы? Обвинения девушки были лишены всякого смысла. Он ни в чём не виноват! Но, Мерлин, естественно, он напоролся на скандал во время самого первого занятия в году. Даже будучи Харриет он умудрялся так позорно подставляться, что становилось до невозможности неловко. Уж теперь-то его запомнит весь курс, сомнений нет. План «сидеть тихо и не высовываться» рушился с первых же мгновений, и ощущалось это просто ужасно. Все эти взгляды, направленные в сторону Поттера, заставляли его хотеть лишь одного — сжаться до крошечных размеров и испариться в воздухе с характерным хлопком. Мерлин, и почему никто до сих пор не придумал такое заклинание? Наверное, после окончания школы стоит этим заняться. Гарри обречённо вздохнул, попытавшись успокоиться и не начать орать на слизеринку в ответ. Миллисент недоверчиво уставилась на бывшего гриффиндорца и сложила руки на груди. — Я тебе не верю, — сказала она, прерывая ненадолго возникшую в классе тишину. Поттер закатил глаза. Ну, естественно. Преподаватель с подозрением перевёл взгляд с одной девушки на другую, видимо, пытаясь определить, кто из них говорит правду, а кто — нет. Лицо его приняло задумчивое выражение, а брови напряжённо нахмурились. Все настороженно замерли, ожидая реакции учителя. Закончить размышления ему, однако, не дала Паркинсон, которая вместе с недавно установившимся равновесием внезапно обрела ещё и дар речи. — Профессор, Харриет говорит правду, — сказала она, злобно стрельнув глазами в Забини, — Блейз бросил в мою сторону заклинанием, когда палочка уже выпала у меня из рук. Эванс невербально применила по отношению ко мне Протего, и именно поэтому Оглушающее попало в Миллисент. Преподаватель нахмурился ещё сильнее. — Я не делал ничего подобного, — нарочито спокойно отозвался обвиняемый, — скорее всего, это ты со своей новой подружкой решила поиздеваться над Булстроуд, вот и придумала такую запутанную историю. Миллисент надменно фыркнула. Гарри обеспокоенно воззрился на Пэнси. Сказанное слизеринцем явно выходило за рамки приличия. Блейз врал, и они оба это знали. Теперь их было двое против двух, и профессор мог поверить как в правду, так и в ложь. Доказать ничего не могли ни первые, ни вторые, так что паника медленно начала застилать разум юноши. Что же теперь делать? И, чёрт, почему Булстроуд оказалась такой слепой? Очевидно же, что во всём виноват Блейз. Её отрицание просто нелепо. Как, в целом, и вся ситуация. И, тем не менее, Поттер всё-таки смог оказаться чуть ли не главным героем в данной комедии. Наверное, спустя столько лет он просто-напросто стал притягивать к себе разные идиотские ситуации. Другого объяснения этому повороту судьбы он не мог придумать, как ни пытался. Паркинсон слева от него громко вздохнула, сжимая руки в кулаки. Её тёмные брови угрожающе нахмурились, губы сжались в прямую линию, и Гарри понял: медленно, но верно девушка начала терять терпение. — Я смотрю, Блейз, тебе совсем башню снесло. Ты, видимо, обо что-то ударился головой, будь добр, сходи провериться. Забывать произошедшее пятью минутами ранее — это явно плохой знак, согласись. Поттер поморщился от холодного тона девушки и предостерегающе прокашлялся. Провоцировать Забини не казалось хорошей идеей. Однако остановить слизеринца от ответа юноша уже не мог. Гриффиндорец чуть не застонал, когда брюнет с силой вдохнул большу́ю порцию кислорода и приготовился говорить. Ну, конечно, этих двоих было уже не удержать. — Как по мне, я полностью здоров, ведь произошедшее помню прекрасно, — начал брюнет издалека, — а вот ты можешь начать беспокоиться. Скорее всего, пока ты валялась на полу, тебе приснился очень реалистичный сон, в котором Эванс якобы спасает тебя от смерти. Путать вымысел с явью — вот что по-настоящему страшно, — ядовито парировал Блейз. Паркинсон выпрямилась как струна. Дыхание её стало тяжёлым и прерывистым, а лицо приняло нечитаемое выражение. «Обвинять эту девушку во лжи явно не стоило», — подумалось Гарри. В мгновение ока вокруг собравшихся словно образовалась невидимая завеса. Тишина стала давящей и почти осязаемой, кончики пальцев неприятно закололо, уши заложило, а в горле встал ком. Это состояние Поттеру было до боли знакомо. Почувствовав подобное давление хотя бы один раз, забыть его было уже невозможно. Находясь в невероятном напряжении, слизеринка с поразительной быстротой начала терять над собой контроль. В таком состоянии можно было запросто совершить нехилый выброс стихийной магии, а Пэнси, судя по всему, даже не беспокоилась по этому поводу, безвозвратно потеряв последние крупицы самосознания под натиском собственной ярости. Необходимо было срочно что-то предпринять, так что Поттер в ужасе подлетел к девушке, тут же начиная тормошить её за плечо. — Пэнси, не надо, — попытался он, — успокойся, иначе ты похоронишь нас всех прямо в этом кабинете, — в отчаянии прошептал он ей прямо в ухо. Паркинсон пару раз моргнула и обессиленно затряслась. Невидящим взглядом она уставилась прямо на Гарри, который от страха даже перестал обращать внимание на остальных студентов. Сейчас главное было — не дать слизеринке повода сорваться окончательно; со всем прочим он сможет разобраться позже. Поттер снова с силой потряс Паркинсон за плечи, вынуждая её обратить на себя внимание. Спустя несколько долгих секунд (которые для гриффиндорца шли целую вечность) лицо девушки всё-таки начало медленно приобретать привычное выражение. Убедившись в том, что взгляд слизеринки стал более или менее осознанным, юноша облегчённо вздохнул. — Давай, Пэнси, хватит, — сказал он снова, на этот раз будучи уверенным в том, что Паркинсон его слышит, — забудь об этом. Он того не стоит. Девушка едва заметно кивнула, принимая более расслабленную позу. Завеса начала медленно спадать, а давление, оказываемое ею, — стремительно улетучиваться. Удостоверившись, что с Паркинсон всё будет в порядке, Гарри отошёл на пару шагов, встречаясь взглядом с профессором. Казалось, тот ничего не понял, потерянно бегая глазами между ним и Пэнси и пытаясь понять, какого чёрта вообще происходит. Наконец, собравшись силами, преподаватель нервно поправил положение своего пиджака и громко объявил: — Минус пятьдесят очков со Слизерина за ребячество! — он немного помялся, прежде чем закончить. — Продолжаем практиковаться. Не обращая внимания на недовольные возгласы студентов, мужчина почти бегом прошёл к своему рабочему столу. Поттер поражённо застыл. Ребячество? Поступок Забини совсем не был похож на ребячество. Это была скорее угроза, жгучая ненависть, или же желание причинить боль. Произошедшее явно не было детской ссорой и нарушало правила школы. Слизеринец должен был как минимум понести наказание. Несправедливо было бросать студентов разбираться с этой ситуацией самостоятельно, совершенно не прилагая сторонних усилий по поиску виновного. И, уж тем более, было в корне неправильно отбирать у факультета драгоценные баллы. Этот профессор Хейл, или же Хейг, не важно, выставил себя настоящим идиотом на первом же уроке. Такой поступок нельзя было назвать взрослым. Гарри насупился. Это было как минимум нечестно по отношению к Пэнси. А вообще, гораздо справедливее было сказать, что такой поступок являлся просто-напросто скотским. Какое-никакое уважение Поттера к новому преподавателю мгновенно испарилось. Наверное, даже Локонс, будучи самым некомпетентным учителем за всю историю Хогвартса, производил на него лучшее впечатление, чем это недоразумение… Из размышлений Гарри вырвало неловкое покашливание со стороны. Он настороженно обернулся, одновременно перекладывая волшебную палочку в правую руку. Рядом стояла растрёпанная Пэнси, нервно сминающая подрагивающими пальцами зелёный факультетский галстук. Поттер вопросительно поднял бровь. — Спасибо за то, что не осталась в стороне, — тихо пробормотала она, явно с трудом выдавливая из себя что-то подобное. Юноша постарался не выдать своего удивления, неуверенно кивая в ответ. Неужели он не спал, и Паркинсон действительно его благодарила? Это просто не могло быть правдой. А что случится завтра? Малфой внезапно позовёт его на прогулку в Хогсмид? Или, может быть, Волдеморт восстанет из мёртвых и попросит у всех прощения? Происходящее на самом деле казалось парню абсурдным. Очевидно, он когда-то успел совершенно сойти с ума (ну, либо это сделала Пэнси, одно из двух). Другого объяснения сказанным девушкой словам быть не могло, это точно. — Ну, долго вы там собираетесь переглядываться? — надменно протянул Блейз, прерывая размышления юноши. — Нам до конца занятия ещё сражаться и сражаться, Паркинсон. Надеюсь, больше истерить не будешь. — А знаешь, Забини, — холодно ответила девушка, всё ещё глядя Поттеру в глаза, — я лучше попрактикуюсь с Харриет, иди к Миллисент. И, не обращая внимания на возмущения слизеринца, она схватила Гарри за руку, уводя его как можно дальше от того места, где они стояли секундой ранее. «Так что, да, первый день определённо оказался перенасыщен, хотя бы благодаря Защите от Тёмных Искусств», — заключил для себя гриффиндорец. Приятно было то, что Пэнси, хоть и садилась рядом с ним все последующие уроки, с болтовнёй не лезла и ничего не спрашивала. Они провели в тишине целый день и, честно говоря, ничего против этого юноша не имел. Конечно, ранее он бы ни за что на свете не остался рядом с девушкой добровольно и, скорее всего, сбежал бы как можно дальше при первой же возможности. Однако сейчас Паркинсон не казалась такой же грубой и заносчивой, как несколько месяцев назад. Хотя, наверное, это было связано с тем, что она понятия не имела, кем является Харриет на самом деле. Тем не менее, быть в хорошем расположении у старосты казалось весьма неплохим достижением, так что сегодняшнее происшествие, каким бы странным оно со стороны ни виделось, было Герою только на руку. К тому же, помимо всего прочего, вчера выяснилось, что Пэнси оказалась ещё и соседкой Гарри по комнате, с которой ему предстояло жить вместе целый год. Честно говоря, Поттер чуть в обморок не упал днём ранее, увидев заметку о своём распределении. Но, по крайней мере, Паркинсон не была настроена по отношению к нему настолько же враждебно, как Булстроуд, которая, к слову говоря, являлась его соседкой под номером два. Миллисент с самого заселения выглядела очень недовольной тем, что её поселили с «новенькой», а после сегодняшнего случая, скорее всего, окончательно её возненавидела. Так что, с его стороны было бы очень неразумно портить отношения ещё и с Пэнси. А вот защитить её от Забини и, тем самым, завоевать её доверие, для начала было вполне неплохо. Тем не менее, Гарри пока не мог решиться остаться в комнате на ночь, с одной стороны страшась нападения Булстроуд, а с другой — робея перед Паркинсон. Да и, к тому же, хоть тело у него отныне и до конца учебного года было женским, жить в комнате для девочек всё равно казалось слишком странным. Так что, стоило для начала свыкнуться со своим текущим положением, прежде чем пользоваться всеми его сомнительными преимуществами... «Кстати, о Харриет! — вспомнил юноша. — Самое время выпить оборотное зелье повторно». Порывшись в сундуке, Поттер достал из него пузырёк, заполненный густой жидкостью нежно-голубого цвета. Он небрежно забросил склянку в широкий карман своей новой мантии и медлительной походкой направился к выходу из комнаты. Оказавшись на лестнице, ведущей из спален в общую гостиную, он мгновенно съёжился от холода, немного ускоряя при этом шаг. Наверное, больше всего гриффиндорец боялся никогда не привыкнуть к холодному воздуху подземелий. Каждый раз он пробирал мальчика чуть ли не до костей, при этом заставляя тело подрагивать от прохлады. «Неужели все остальные действительно считают такую температуру комфортной»? — подумал он, в которой раз поражаясь невозмутимости остальных слизеринцев. Совершенно не замечая пристального взгляда сидящего в одном из огромных кресел Драко Малфоя, Гарри неспешно прошёл за портрет и вышел из общей гостиной.