вниз по спирали

the neighbourhood — staying up

Гарри встаёт с колен и потерянно оглядывается вокруг. Он не помнит, как сюда попал; он не знает, что это за место. Вокруг темно и сыро, и, в целом, помещение смутно напоминает ему темницу Малфой-Мэнора. Вот только он здесь один. Рядом нет ни Луны, ни Рона, и это заставляет его вести себя настороженно. Однако крики Гермионы не слышны тоже. Стоит абсолютная тишина, кажущаяся почти умиротворяющей, но Гарри ей не верит. Он давно понял, что тишина предвещает самое страшное, — просто ей не нравится сразу раскрывать свои тайны. Она делает это медленно и с расстановкой, почти мучительно, но Поттер уже устал страдать, так что он просто выжидает, когда это всё закончится. Или же начнётся. В любом случае, это совершенно неважно. Юноша осторожно подходит к кирпичной стене, проводя рукой по твёрдому камню. Пальцы становятся скользкими и влажными, и он чуть морщится от ощущения слизи. Где-то здесь должен быть выход, какая-то дверь. Комната не может быть без дверей, ведь так? Он продолжает ощупывать влажные стены, медленными шагами обходя комнату по периметру. Кожа рук становится мокрой и противной, и он вытирает ладони о тёмно-синие джинсы, кривя лицо. В конечном итоге Гарри обходит всё помещение, так и не найдя выхода. Он растерянно поджимает губы, проходя, как ему кажется, к самому центру комнаты. Он думает о том, как здесь холодно и неприятно, и старательно избегает размышлений о том факте, что ни на одной из четырёх стен он не смог обнаружить дверь. Это ещё ничего не значит. Это его не остановит. Он представляет в уме свой дом на площади Гриммо и небольшую безлюдную улочку прямо перед ним. Закрывая глаза, он пробует трансгрессировать, но ничего не получается. Он глубоко вздыхает и пытается снова. Всё ещё на месте. И опять. Он по-прежнему не переместился. Едва собравшись с силами для четвёртой попытки, он чуть не кричит от ужаса, услышав откуда-то сбоку неожиданный щелчок. Поттер отвлекается и резко оборачивается на звук, замечая белый, неестественный свет, который не прибавляет абсолютно никакой видимости, но освещает небольшой круглый стол с пустой рамкой для фотографий. Мальчик вопросительно смотрит вверх, пытаясь понять, откуда исходит свечение, но, в конце концов, признаёт, что оно существует само по себе. Он медленно приближается к столу, стараясь не обращать внимания на лёгкую зарождающуюся панику, которая путает его шаги и заставляет сердце беспокойно биться. Гриффиндорец с подозрением осматривает предмет на столе. Рамка для фотографий выглядит вполне обычно: она горизонтальная, и выполнена из пластмассы серебристого цвета. Совершенно ничего страшного. Нечего было так пугаться. Юноша тупо смотрит на незаполненное фотографией место и пытается привести своё сбившееся дыхание в порядок, когда справа от него слышится знакомый голос. — Ты знаешь, что это за рамка? Гарри подпрыгивает от неожиданности и делает несколько быстрых шагов в сторону. Испуг снова выбивает из лёгких весь воздух. Сердце на мгновение пропускает удар, а секундой позже вновь начинает биться чаще. Неподалёку от себя он замечает Гермиону. Она спокойно смотрит в его глаза, ожидая ответа на свой вопрос и, кажется, совсем не обращает внимания на реакцию друга. С удивлением Гарри отмечает, что помимо стола, света и серебристой рамки, Грейнджер является единственной, кого он вообще может здесь разглядеть. Он неловко откашливается, пытаясь заверить себя в том, что видеть подругу настолько чётко и подробно в абсолютно тёмной комнате — совершенно нормально, и почему-то шепчет: — Нет. Девушка понимающе кивает и отводит взгляд. Поттер несмело подходит ближе, возвращаясь на своё прежнее место. Гермиона по какой-то неизвестной ему причине пристально смотрит на рамку, и Гарри, не желая казаться полным идиотом, тоже начинает таращиться в её сторону. Они неподвижно стоят около минуты, и парень с силой сжимает правую руку в кулак, заставляя себя дождаться следующей реплики Грейнджер. Заваливать её вопросами кажется странным. Внезапно она холодно произносит: — Каждый человек видит в ней всех тех, в чьей смерти виновен конкретно он. Гермиона ненадолго замолкает, позволяя юноше осмыслить сказанное. С её стороны слышится резкий вздох, а затем она моргает и переносит свой взгляд на его лицо. Поттер потерянно глядит прямо перед собой, избегая зрительного контакта и притворяясь, будто он о чём-то думает. — Что ты видишь? — тихо и мягко спрашивает его девушка, но парень отчего-то ощущает угрозу. Гарри громко сглатывает. Он боится, сильно и отчаянно, увидеть в чёртовой рамке хоть кого-то, поэтому продолжает глядеть прямо в темноту. Он знает, что виновен. Он знает, что на нём лежит большая ответственность. Ответственность за жизни, за судьбы, за смерти людей. Поттер знает, что рамка не может оставаться пустой. Он в этом уверен. Тогда почему же он ничего в ней не видел минутой ранее? Герой вновь опасливо опускает взгляд на ранее упомянутый предмет, что неподвижно стоит на столе. К его великой радости, внутри по-прежнему пусто: нет ни единой фотографии, ни единого знакомого лица. Мальчик ненадолго успокаивается. Облегчённый вздох срывается с его приоткрытых губ. Он поворачивается лицом к подруге. — Ничего, — он нервно пожимает плечами, говоря это слово, и всё ещё трясётся от ощущения того, что это нереально. Неправильно. Он просто не может быть невиновным. Гермиона тихо фыркает и прикрывает на это веки. — Присмотрись, Гарри. Парень с непониманием смотрит в её отчего-то холодные глаза и оборачивается снова, тут же застывая на месте. В рамке медленно начинает возникать изображение Сириуса, точно такого же, каким Поттер запомнил его при жизни. Мальчик молча наблюдает за тем, как смутные очертания крёстного секунда за секундой приобретают чёткость, и, в конце концов, превращаются в полноценную фотографию. Выглядит она, правда, будто обрезанной со всех сторон, оставляя на белом фоне лишь силуэт дорогого для Гарри человека. Тем не менее, даже в таком виде она вызывает у Поттера однозначную реакцию: ужас вперемешку с сожалением и всепоглощающим чувством собственной вины. Во рту становится сухо, но парню кажется несправедливым обращать на это внимание. Какая, к чёрту, разница на неприятные ощущения, когда даже волшебной рамке известно, что он чуть ли не голыми руками, практически самостоятельно завершил жизнь своего до недавнего времени единственного живого родственника? И, несомненно, именно он и никто другой был виновен в его неожиданной кончине. Всё это случилось из-за него. — Всё ещё никого нет? — спрашивает у гриффиндорца Грейнджер, отходя от него на шаг и внимательно всматриваясь в знакомое лицо. Пристальный взгляд заставляет Гарри чувствовать почти физический дискомфорт, однако жаловаться на него было бы слишком эгоистично. Всё-таки, любому дураку понятно, что он заслуживает гораздо худшего и, зная это, гриффиндорец продолжает стыдливо молчать, одновременно пытаясь и не сорваться, и выдержать этот упрёк, и не выдать своих эмоций. Едва собравшись ответить подруге и покончить, наконец, со всем этим кошмаром, Поттер поражённо останавливается. Опёршись руками о стол, он с ужасом наблюдает за тем, как рядом с Сириусом появляется ещё несколько до боли знакомых силуэтов: сначала Хедвиг, затем — Добби, а ещё секундой позже он оказывается способным различить очертания улыбающегося лица Фреда. Вплотную с ним возникают Люпин и Тонкс, Дамблдор и Снейп, Седрик Диггори и Колин Криви. Колени гриффиндорца подкашиваются, и он сильнее сжимает пальцами крышку стола. Ему хочется поскорее уйти из этого места, забыть всё происходящее и никогда больше не возвращаться к этому воспоминанию. Он задушено стонет, тут же замолкая снова и пытаясь успокоить своё бешено бьющееся о рёбра сердце. Однако оторвать глаз от злосчастной рамки, тускло поблёскивающей от неестественного свечения, мальчик уже не может. — Не думаю, что она действительно пустая, — снова начинает Гермиона, никак не улучшая этим ситуацию. — Я не вижу того, что видишь ты, но уверена в том, что там далеко не один человек. Скажи мне, сколько их там, Гарри? — зло выплёвывает девушка. Поттер яростно мотает головой, не желая выслушивать обвинения подруги, не желая отвечать на заданный ею вопрос. Он тяжело дышит и даже не пытается подавить свою дрожь, намертво вцепившись взглядом в рамку на столе. С этим он сможет справиться и без Грейнджер. Он и так знает, что из-за него погибли многие, он и так винит себя в этом каждый день. Тем временем люди всё продолжают возникать внутри, уже накладываясь один на другого, загораживая собой и Сириуса, и Снейпа, и Хедвиг, — жертв было слишком много, чтобы поместиться в таком маленьком пространстве. Потихоньку теряя над собой контроль, Гарри понимает, что большинство из лиц он вообще видит в первый раз. Однако, даже несмотря на это, каждый вновь и вновь появляющийся человек заставляет сердце юноши болезненно сжиматься. Глаза начинает неумолимо печь. — Сколько их? — повторяет свой вопрос Гермиона. — Десять? Двадцать? Пятьдесят? «Сотни», — думает Поттер, хватаясь за голову и пытаясь унять свою панику. По щекам катятся первые слёзы, чертя влажные дорожки на нежной коже. Это ощущение кажется щекотным и одновременно режущим и жгучим, ведь именно из-за него лицо позорно нагревается и краснеет. Парень не обращает на это никакого внимания, отчаянно крича от бессилия и валясь на колени, оказываясь под столом. — Можешь не отвечать, — на этот раз голос подруги слышится как будто издалека. Юноша подавленно смотрит в её сторону, замечая, что плоть девушки словно растворяется в воздухе, делая её бледной и призрачно прозрачной. — Но знай, что это ещё не конец. Это ещё не предел, Гарри, — говорит она нечётко, прежде чем окончательно исчезнуть. Внезапно раздаётся резкий звук бьющегося стекла. Рядом с Поттером падает серебристая рамка. В пустой комнате грохот от её падения кажется почти оглушительным и ещё в течение нескольких секунд звенит в ушах. Слёзы продолжают скатываться по раскрасневшимся щекам. Дрожащими руками мальчик переворачивает рамку на лицевую сторону, избегая прикосновения к острым осколкам. Сквозь солёную влагу он с трудом, но всё же различает, как прямо посреди опустевшего пространства материализуется Гермиона Грейнджер.

***

Проснулся Гарри от собственного крика. Резко распахнув глаза, он обнаружил себя сидящим в одном из кресел гостиной Слизерина. Это был просто сон. Всего лишь очередной кошмар. Он никуда не уходил, и Гермиона тоже никуда не приходила. Не существовало никакой комнаты без дверей, никакого стола с пустой фоторамкой, никаких людей, вновь и вновь возникающих в замкнутом и ограниченном пространстве. Всё это было лишь ложью, очередным обманом его сознания. До безумия досадным ощущалось снова поддаться такой очевидной иллюзии и, тем не менее, юноша постоянно попадался на это. И в прошлый, и в позапрошлый, и даже в этот, казалось бы, тысячный раз. Самым обидным, однако, было то, что он даже не задумался о своём облике в этом кошмаре. Если бы Поттер только обратил внимание на то, что во сне участвовал он сам, а не Харриет, возможно, ему удалось бы по-быстрому выпутаться из паутины собственных страхов и не заработать ещё один сильнейший испуг; не получить очередной повод для анализа и критики своих поступков во время войны и до её начала; не начать в который раз вспоминать обо всех тех, кто больше никогда не сможет подарить ему свою доброту и тепло, утешение и заботу. Гарри судорожно выдохнул, мысленно виня себя в такой наивности, и расфокусированным взглядом уставился в каменную стену общей гостиной. Кажется, он пришёл сюда часом после отбоя и, в который раз не найдя в себе смелости подняться в собственную комнату, развалился в одном из кресел и попытался ненадолго вздремнуть. Благо, мебель в подземельях была мягкой и удобной, а ещё, очень и очень большой. С его нынешним ростом и телосложением любое из слизеринских кресел вполне могло сойти за неплохую кровать, что являлось огромным плюсом, если учитывать его нежелание находиться в одной комнате с двумя девчонками. Немного помедлив и попытавшись отдышаться, Поттер устало повернул голову влево и чуть не обомлел. Прямо на него смотрело две пары глаз, одни — прозрачно голубые, вселяющие в парня чувство комфорта и уюта (и чем-то напоминающие тёплые морские волны), а другие — отстранённо серые, выражающие непонимание и настороженность (и напрочь убивающие все положительные ощущения, вызванные первым взглядом). Юноша подпрыгнул от неожиданности и неловко поднял руку, чтобы вытереть с пушистых ресниц солёную влагу. Делать это было, конечно, уже без надобности, ведь наблюдавшие явно успели заметить его состояние, однако потерять ещё и гордость парню казалось до бесконечности унизительным. Так что, он нервозно окинул взглядом тускло освещённые силуэты и постарался сообразить на своём лице какую-никакую уверенность. Гарри никого и ничего не боялся. В конце концов, он был истинным гриффиндорцем. Ну, по крайней мере, раньше. «По крайней мере, ещё несколько дней назад», — мысленно заверял он себя, пытаясь успокоиться (ну, или же создать видимость своего равнодушия). Обретя чёткость зрения спустя несколько секунд и сфокусировавшись на посторонних, Гарри (каким бы смелым он себя ни считал) чуть не вздрогнул снова. В паре метров от него расположился до невозможности бледный и напряжённый Драко Малфой. На его наверняка дорогих чёрных брюках, оттянутых острыми коленями, лежал сонный котёнок серого цвета. Поттер пару раз моргнул, вспоминая, как несколько дней подряд натыкался на питомца в спальне, и, немного подумав, сделал вывод о том, что его хозяин — явно не Драко. И, раз уж ворчливая Булстроуд каждый раз заходилась кашлем и чиханием, едва завидев серый комочек, Гарри сам для себя заключил, что настоящей хозяйкой котёнка могла оказаться только Паркинсон. Тем не менее, сейчас её поблизости не было. Значит, котёнок спустился в гостиную самостоятельно. «Наверное, это Миллисент вышвырнула его за дверь, как только полностью убедилась в том, что Пэнси отключилась», — догадался юноша. Признаться честно, видеть то, как аккуратно Малфой проводит своими длинными пальцами по мягкой шёрстке, пытаясь успокоить животное, было удивительно. До сих пор Гарри и подумать не мог, что блондин способен был относиться к кому-то с таким трепетом и беспокойством. Кажется, даже несмотря на собственное напряжение, ему действительно было не всё равно. Тонкие пальцы, в противовес настороженно выпрямленной пояснице, плавно двигались по спинке питомца, приглаживая серую шубку, и осторожно возвращались к макушке. Аккуратно подстриженные ногти Драко тускло поблёскивали, отражая свет факелов, и зарывались глубже в шерсть, затем снова оказываясь в поле видимости. А потом ещё раз, а потом ещё... Поттер поражённо наблюдал на неспешными движениями бледных рук, совершенно забывая о своём кошмаре и концентрируясь исключительно на их мягких движениях. Гриффиндорец на несколько секунд завис, позволяя мыслям об увиденном найти свободное место в своей голове, и думая лишь о Малфое и этой неоспоримой нежности, которую он проявлял к котёнку Пэнси. Юноша вдруг почувствовал, как его собственный испуг медленно отступает. Шаг за шагом напряжение спа́ло с мышц и окоченевших конечностей, и Поттер глубоко вздохнул, уверенно наполняя лёгкие кислородом. Сердце больше не билось о рёбра, слёзы не лились из глаз, а ладони спокойно лежали на коленях. Дрожь прошла. Он неуверенно поднял свой взгляд выше, тут же натыкаясь на холод серых омутов Малфоя и практически падая от этой неожиданной строгости с кресла. Несмотря на аккуратные движения ладоней слизеринца, его глаза по-прежнему не выражали абсолютно никаких положительных эмоций. От них веяло смесью непонятных для Гарри чувств: возможно, каплей испуга, толикой удивления, небольшим раздражением и (учитывая все годы вражды с блондином, в последнем Поттер не сомневался) презрением. Парень подавил собственную внутреннюю дрожь, осознавая, что ему совершенно не нравилось быть причиной всех этих эмоций. Он не хотел быть тем, на кого Малфой смотрит таким образом. Он не хотел быть тем, кого слизеринец ненавидит. И, тем не менее, он был. И был, скорее всего, одним из тех немногих, кого блондин вообще ни за что на свете понять не сможет. Как, собственно, и сам Драко навсегда останется для Поттера неразгаданной загадкой. Они изначально двигались в различных направлениях, так что подобное умозаключение не должно было так сильно его тревожить. Но, к удивлению гриффиндорца, оно отзывалось не только необоснованным беспокойством. Помимо всего прочего, оно по-настоящему ранило и терзало его. И это, несомненно, было слишком странно. И неправильно. Неправильно было наблюдать за ладонями Пожирателя Смерти и находить в этом успокоение. Ведь это были ладони одного из тех, кто безжалостно убивал, мучил и заставлял страдать ни в чём неповинных людей. Нельзя было думать о дружбе с кем-то настолько бездушным, жестоким и трусливым. Ведь Гарри знал об этом достаточно. Малфой по своей натуре являлся до такой степени трусом, что не имел смелости сделать ни единого шага против всех зверств, которые творили приспешники Волдеморта, даже если сам он такой жестокости обучен не был. Он был всего лишь игрушкой своих родителей, а в последствии — и Тёмного Лорда. Он всегда делал то, что ему скажут, в отличие от самого Поттера, который каждый раз действовал наперекор другим; который изо дня в день боролся за жизнь в мире, свободном от таких, как Малфой. Так что, это всё являлось лишь минутным помутнением. Точно. Юноша до сих пор чувствовал огромное отвращение к скрывающейся за длинным рукавом пиджака чёрной метке блондина. Ничто и никогда не сделает из них друзей, и так было правильно. Так всё шло с самого начала, и так будет всегда. Умышленно избегая взгляда Малфоя, Гарри резко поднялся на ноги, злясь на самого себя и на собственные мысли, и направился к выходу из общей гостиной. Остаток ночи можно было тихо-мирно провести в одном из коридоров. Там в любом случае было гораздо теплее, чем в подземельях, а ещё намного безлюднее и в разы спокойнее. Кроме того, спать всё равно уже не хотелось. А сидеть без сна можно было хоть на полу Астрономической башни, так что его решение было очевидно. «И Драко тут совершенно ни при чём», — безуспешно продолжал убеждать себя гриффиндорец, убегая прочь.

how can i sleep if i don't have dreams? i just have nightmares

***

Спустя несколько дней безуспешных попыток поговорить с Драко наедине, Пэнси начинает всерьёз волноваться. Блондин действует довольно осмотрительно и по-настоящему хорошо прячется от подруги, показываясь ей на глаза лишь тогда, когда вокруг много народу. К несчастью, это означает, что Малфой, ухмыляясь своей гениальности, практически всё время находится от неё на расстоянии вытянутой руки, в то время как сама Пэнси почти кипит от негодования, сверля надменного подонка яростным взглядом и, очевидно, не смея начать выяснять их отношения на глазах у всего факультета. Кстати говоря, слизеринка готова поклясться, что в каждый из этих многочисленных случаев, намеренно медленно поворачиваясь к ней спиной, блондин едва сдерживает свою до чрезмерности довольную улыбку. Честное слово, спустя целую неделю она чувствует себя абсолютно готовой броситься на него с кулаками. Тем не менее, из раза в раз Пэнси позволяет себе лишь глубоко вздохнуть в попытке успокоиться. А, придя в себя, она просто находит среди сокурсников тихую Харриет, чтобы, следуя её примеру, молча подпереть стену замка и ждать преподавателя (и, разумеется, прекратить вертеть головой по сторонам в попытке выследить блондина). На самом деле, Паркинсон почти полностью уверена в том, что Драко дразнит её нарочно. Он маячит прямо перед носом слизеринки чуть ли не всё время уроков, вызывая этим её немалое раздражение, зато изящно растворяется в толпе сразу после того, как со стороны коридора слышится звонок. «Просто волшебство какое-то», — с сарказмом замечает она, в очередной раз упустив из виду светлую макушку. Однажды она спрашивает у какой-то семикурсницы, не видела ли она Малфоя, и та, немного подумав, отвечает, что несколькими минутами ранее проходила мимо него в слизеринской гостиной. Пэнси со всех ног несётся в подземелья, рискуя пропустить обед, и, разумеется, прибегает к месту назначения как раз к той минуте, когда Малфой уже куда-то запропастился. Цокнув языком, она разворачивается на сто восемьдесят градусов и спешит в Большой Зал, естественно, молясь всем богам, чтобы на столе ещё остались булочки с корицей. В следующий раз она краем уха слышит, как Блейз называет Драко не самыми лестными словами и жалуется Нотту с Гойлом на то, что блондин чуть не повалил его с ног, когда он спускался по одной из лестниц. Паркинсон не раздумывая выходит в коридор и стоит около дверей класса ровно до того момента, пока не раздаётся звонок. Раздражённо выдохнув, она проходит обратно в аудиторию и, по обыкновению, плюхается на место рядом с Харриет. Эванс по-прежнему не произносит ни слова, но и возражать по поводу того, что Пэнси с ней садится, она, насколько брюнетка поняла, не собирается. Так что, Паркинсон с уже привычной яростью макает перо в чернила и начинает скрупулёзно писать наискучнейший конспект по Истории Магии. Малфой является спустя две минуты и даже не смотрит в её сторону, когда садится за свободную парту, стоящую в метре от подруги. Профессор Бинс недолго ворчит по поводу его опоздания, но, в конце концов, успокаивается и продолжает лекцию. По окончании урока Пэнси успевает лишь проследить за Драко взглядом, когда он, оставив за собой шлейф божественного аромата зелёных яблок, со скоростью света подрывается с места и вылетает из кабинета прочь. Девушка собирает свои принадлежности и, следуя примеру парня, незамедлительно выходит в коридор (который, понятное дело, уже успел опустеть). Ещё днём позднее она слышит знакомый надменный голос, когда рано утром спускается из спален, чтобы найти Хоупа. Только заслышав недовольные нотки, проскальзывающие в тоне друга, слизеринка быстро очухивается ото сна и, выпучив заспанные глаза, с топотом сбегает по лестнице. Проход в коридор закрывается как раз в тот момент, когда она, полностью растрёпанная и возбуждённая, оказывается в общей гостиной. Впрочем, ничего нового. Разочарованно прорычав, она вновь проклинает Малфоя и рассерженно закатывает глаза на его побег. Секундой позже девушка, правда, выбрасывает из головы все посторонние мысли, ведь замечает, как в одном из кресел полулежит Харриет и (что по её мнению, совершенно отвратительно) пускает на обивку слюну. «Неудивительно, что Драко ушёл недовольный», — думает она, когда тормошит новенькую за плечо. Дождавшись пробуждения Эванс, Паркинсон в очередной раз намекает однокурснице на то, что в спальне у неё имеется собственная кровать, и неплохо было бы спать в ней, а не корячиться в одном из кресел в гостиной. Даже не рассчитывая на ответ, Пэнси с силой дёргает её за руку и заставляет подняться на ноги, а потом, не выпуская её холодной ладони из хватки собственных тёплых пальцев, хватает под мышку ещё и Хоупа и несётся вместе с ними обратно в комнату. Либо будучи в шоке от происходящего, либо до сих пор одной ногой пребывая в царстве Морфея, Харриет совсем не сопротивляется и позволяет отвести себя в спальню. В конце концов, все трое, они окружают кровать Булстроуд, и Паркинсон, подмигнув соседке, опускает котёнка прямо на простыни Миллисент. И, когда спустя несколько минут все жители подземелья оказываются разбуженными воплями последней, Пэнси самодовольно лыбится, замечая, как Эванс тихо хихикает в свой кулак. Наверное, это можно было считать победой. В общем, с Драко дела не шли абсолютно никак, что Паркинсон безумно удручало и беспокоило. Стоило ей узнать, где находится слизеринец, как он тут же убирался прочь; стоило ей заслышать его гордый голос, он тут же растворялся в галдящей толпе; стоило ей завидеть светлую макушку, она тут же от неё ускользала. Как бы Пэнси ни старалась, и что бы она ни делала, блондин из раза в раз умудрялся её обхитрить, причём настолько искусно, что девушка всерьёз начинала задумываться о собственных умственных способностях. Однако сейчас, стоя на самой верхней ступени витиеватой лестницы, которая вела прямиком к Астрономической башне, слизеринка поражённо замерла, затаив неровное дыхание и совершенно не веря своим глазам. Спустя неделю безумных выслеживаний, неделю горьких слёз и разочарований, неделю бесконечных лекций и практических занятий, она, наконец, могла получить то, чего так отчаянно хотела. В нескольких метрах от неё, упёршись белыми ладонями в перила и глядя прямо в ночное небо, совершенно не замечая её присутствия, стоял он. Драко Малфой. И этот подарок судьбы Пэнси совершенно точно собиралась использовать.

***

AURORA — runaway

Когда Драко был маленьким, мама часто разрешала ему оставаться в саду Мэнора до самой ночи и, сидя на остывающей земле, рассказывала мальчику легенду о созвездии Дракона. Малфой никогда не уставал слушать эту потрясающую историю и каждый день упрашивал Нарциссу снова её озвучить. Так что, поздними вечерами, когда отец был слишком занят работой в Министерстве, или же когда в его кабинете скапливалось достаточно много документов, они с мамой, тихонько хихикая и беззвучно выходя из поместья, быстро пробегали по тускло освещённой каменной дорожке и прятались за кустами белых роз. Это была их общая тайна. Нарцисса театрально прикладывала к губам указательный палец, непременно увенчанный громоздким перстнем, и легонько шипела, заставляя маленького Драко весело хохотнуть и приложить детскую сухую ладонь ко рту. Шуметь было категорически нельзя, — отцу наверняка не понравится то, чем они занимаются. Всё ещё улыбаясь своей выходке, они аккуратно усаживались прямо на землю, вытягивая ноги вперёд и упираясь ладонями сзади, совершенно не беспокоясь о пыли на уличной дорожке. Драко нетерпеливо дёргал женщину за рукав дорогого шёлкового платья, и она, недолго думая, начинала свой волшебный рассказ. Прижавшись к худому боку матери, он с интересом вслушивался в слова легенды, а в процессе повествования опускал свою голову на её тёплую грудь и наслаждался вибрациями родного голоса. Нарцисса перебирала тонкими пальцами светлые пряди сына, завершая историю, и говорила, что именно в честь созвездия Дракона мальчик получил своё имя. Потом мама указывала ладонью на ночное небо и объясняла сыну, какие мерцающие точки входят в это скопление звёзд. И, хоть Драко никогда особо не понимал, каким местом данное созвездие хоть немного похоже на настоящего дракона, он всё равно продолжал внимательно слушать женщину. С тех спокойных ночей прошло много лет. Эти таинственные, будоражащие детское сознание вечера уже давно и сами превратились в подобие легенды. Все эти искренние улыбки, прикосновения бледных ладоней, тихие разговоры и любящие взгляды остались далеко в прошлом, живя лишь в воспоминаниях Малфоя. Ведь в нынешнем времени им просто не было места. Драко стал взрослым и совершенно изменился, не говоря уже о его натерпевшейся ужасов матери. Теперь наполненные нежностью и трепетностью вечера казались какой-то фальшью и оставляли после себя лишь неприятный, горький след, напоминающий блондину о так неожиданно закончившемся детстве и о так спонтанно начавшихся кошмарах, которые преследовали юношу не только во снах, но и наяву. И, судя по всему, буквально вцепившись в его нежную шею однажды, они уже никогда не собирались её отпускать. Вот только привыкнув ещё в раннем возрасте искать любого вида утешение именно в ночном небе, Малфой продолжал из раза в раз к нему обращаться до сих пор, даже будучи уже совершеннолетним. Даже если он больше не оставался прежним, даже если его мать по окончании войны совершенно изменилась, даже если отец стал абсолютно невыносимым, а Мэнор начал хранить в себе больше кошмарных воспоминаний, чем приятных, звёздное небо по-прежнему оставалось именно таким, каким оно было годы назад. Оно оставалось спокойным. И, смотря в его тёмно-синие глубины, параллельно выискивая глазами созвездие Дракона, его созвездие, Драко успокаивался тоже. И больше всего на свете он надеялся, что это никогда не изменится. Ведь, помимо мерцающего небосвода, в его жизни не осталось абсолютно ничего, внушающего доверия. Ничего и никого, как бы мрачно это ни звучало. Именно поэтому Малфой, обдуваемый лёгкими осенними ветрами, в данный момент стоял в полном одиночестве прямо у перил Астрономической башни. Глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух, он то осматривал, казалось бы, бескрайние окрестности Хогвартса, то умиротворённо обращался взглядом к бесконечному звёздному небу, чуть запрокидывая голову назад для бо́льшего удобства. Драко приходил сюда далеко не впервые. На самом деле, это место стало для слизеринца особенным ещё на шестом курсе, когда вместе с высечением на бледной коже предплечья чёрной метки он получил ещё и задание от Тёмного Лорда. То самое, которое, в конце концов, он не смог выполнить. То самое, которое он не имел бы смелости выполнить даже сейчас. Тем более сейчас. Именно сюда он возвращался из раза в раз в течение всего шестого учебного года, стыдясь признаться самому себе в страхе, который одолевал его и днём, и ночью; борясь со своими прежними убеждениями; молясь непонятно кому о помощи, и, тем не менее, не осмеливаясь её принять. И, если в самом начале шестого курса Малфой думал лишь о том, насколько ему повезло быть замеченным Волдемортом, уже к середине учебного года парень осознал, в какой незавидной ситуации он оказался. Куда бы он ни кинулся, никто не был готов его поддержать; что бы подросток ни придумывал, он не имел никакой возможности избежать своей участи. Он должен был это сделать. Он должен был подчиниться, должен был совершить убийство, должен был стать тем, кого все боятся и тихо ненавидят. А иначе его ждала смерть. А иначе смерть ждала его мать. А иначе Дамблдора бы всё равно убил кто-то другой. В этом была его роль. И Драко находился в безвыходной ситуации, играя её каждый день, ненавидя за это самого себя и отчаянно стыдясь всех своих трусливых попыток прекратить жизнь одного из тех, кто, как и Тёмный Лорд, мог запросто распорядиться его собственной судьбой. Каждый день, просыпаясь в своей комнате, он заведомо ощущал себя в опасности и буквально сходил с ума от непонимания того, откуда следует ждать удар. Его нерешительность явно не играла на руку ни Лорду, ни директору Хогвартса. Слизеринец с каждой проходящей неделей всё яснее понимал, что если его не прикончит первый, обязательно прикончит второй. И это было по-настоящему страшно. Малфой никогда не был на стороне Волдеморта. Но, однажды пораскинув мозгами на эту тему, он наполнился ещё и абсолютной уверенностью в том, что и сторону Дамблдора он никаким образом не принимал тоже. Блондин боролся за свою жизнь, за свою свободу, за свою семью. Не за начало войны. Не за мир во всём мире. Он просто хотел жить так, как он жил прежде. Он хотел однажды проснуться и осознать, что всё происходящее было лишь ночным кошмаром, обычным вымыслом, больной фантазией его заскучавшего воображения. Но шли дни, недели и месяцы, и ничего не менялось. И плана о том, как избежать своей участи, у Драко не было тоже. Метка всё решила за него. Метка была его главной ошибкой и единственным проклятьем. Именно она сделала это с ним. Именно из-за неё он лишился всего, что у него имелось. Именно от неё исходили все проблемы. Малфой тяжело выдохнул и покачал головой. Наверное, следовало бы уже давным-давно забыть о прошлом. Ведь спустя два долгих, ужасающих года всё было кончено. Он был жив и относительно здоров, а ещё, по окончании войны так и не стал убийцей. Казалось бы, живи да радуйся тому, что всё обошлось: и семья в порядке, и в Азкабан не попал, и поместье никто не отобрал, — жизнь прекрасна и удивительна! Вот только отчего-то Драко всё равно было противно и гадко. То ли от самого себя, то ли от клейма на предплечье, то ли от нескончаемых перешёптываний студентов, — слизеринец ни в чём не был уверен. Но спокойно жить ему однозначно что-то мешало... Малфой бы ещё долго простоял так, задумчиво уставившись в небо, однако что-то вдруг начало казаться ему неправильным. Внезапно мальчику стало до невозможности некомфортно, и он опасливо расправил плечи, узнавая это неприятное ощущение из тысячи. Прожив в течение нескольких месяцев в Мэноре, битком забитом Пожирателями, юноша научился безошибочно определять, когда за ним кто-то наблюдал. Так что, сейчас он, с силой сжав тонкими пальцами железные перила, медленно повернул голову в сторону, тут же убеждаясь в своей правоте. Прямо позади него неуверенно застыла Пэнси Паркинсон. Наткнувшись на взгляд парня, девушка ненадолго оторопела, впрочем, довольно быстро взяв себя в руки. Аккуратно шагнув в его сторону, она от неожиданности ляпнула первое, что пришло в её голову: — Привет. Малфой упрямо сжал на это губы, борясь со своей насмешливой улыбкой, которая так и норовила «украсить» его лицо. Надо же, спустя столько месяцев Паркинсон так и не научилась думать, прежде чем говорить. Миролюбиво здороваться с тем, кто, очевидно, избегает тебя с самого первого дня учёбы, было, по мнению слизеринца, глупо до ужаса. Тем не менее, брюнетка никогда по-другому себя вести и не умела, всегда сразу озвучивая свои любые, даже самые дурацкие, мысли. Удостоверившись в том, что смех начал отступать, Драко вопросительно поднял светлую бровь и расслабил мышцы лица. Раз уж у Пэнси хватило ума его выследить, несмотря на все его попытки скрыться, юноша, так уж и быть, позволит ей вылить на себя ведро помоев, которое она, разумеется, таскала с собой точно так же, как это делали всегда готовые поругаться Забини с Ноттом. Пусть Паркинсон выскажет всё, что она о нём думает; пусть она лично втопчет его в грязь; пусть снова заставит его почувствовать себя ничтожеством. Пусть она сделает это, и он навсегда забудет о той дружбе, что когда-то у них была. Может быть, хоть тогда парень наконец-то освободится от всех этих пустых надежд, которые до сих пор хранило его израненное сердце. «Просто пусть это уже случится», — обречённо подумал он, глядя на ту, что ранее всегда была на его стороне. Ту, на чьей стороне всегда был он сам. Пэнси же сжала выпрямленные руки в замок, перекатываясь с пятки на носок, как она всегда это делала, когда сильно волновалась, и сказала, настолько смело, насколько вообще могла: — Нам нужно поговорить. Драко молча кивнул, давая своё разрешение на последующие слова девушки, и мысленно приготовился окончательно потерять ту единственную подругу, которой никогда не было на него плевать. Время пришло. Да и оттягивать этот момент ещё дальше сил уже не оставалось. Всё равно это должно было рано или поздно произойти. Так что, какая разница, сейчас он услышит то, что разобьёт его окончательно, или потом. Давно уже следовало с этим покончить. Давно нужно было прекратить от этого бежать. Паркинсон нервно хохотнула, вырывая Драко из размышлений. Он в непонимании уставился на слизеринку, которая чуть прикусила нижнюю губу, останавливая себя от улыбки. — Прости, — со смешком выдавила она, — но ты прямо как Харриет. Она тоже постоянно прикидывается немой. Думаю, вы бы с ней неплохо поладили, нужно будет вас познакомить, — немного расслабившись, заметила Пэнси. — Но сначала ты должен помириться со мной, — добавила она серьёзно. Драко нахмурился, выслушав брюнетку от начала и до конца, и не смог остановить себя от вопроса: — Помириться? С тобой? Паркинсон довольно ухмыльнулась, заслышав в голосе друга нотки надежды, и уверенно кивнула. Лицо её заметно просветлело. Малфой мысленно дал кулаком по своей голове, коря себя за ту уязвимость, которую он проявил, сказав всего три идиотских слова. Мерлин, наверное неумение Пэнси держать себя в руках было на самом деле заразным. Иного объяснения его эмоциональной реплике быть не могло, это точно. — Да, Драко. Я бы хотела с тобой помириться, веришь ты в это или нет, — в который раз прервала его размышления девушка. Блондин неверяще фыркнул, разворачиваясь к серьёзной Паркинсон всем корпусом, и с деланным безразличием ответил: — Не думаю, что это хорошая идея. Догадываешься, почему? — Я знаю, что ты чувствуешь, — отмахнулась от слов Малфоя слизеринка. Драко раздражённо выдохнул, до сих пор считая тему эмоций и ощущений слишком приватной и личной. Никто не мог знать, как он себя чувствовал. Никто не мог утверждать, что его мысли являлись очевидными, никто не мог знать наверняка, что творится у него в голове. Никто, в том числе и Паркинсон. Парень был уверен, что, стоя сейчас перед ним, она даже не осознавала, какой бред несла. Ни один человек не был способен понять блондина, ни один человек не должен был говорить ему, что это не так. Малфой сердито закатил глаза, в уме обзывая слизеринку последними словами, и с ядом в голосе ответил: — Сомневаюсь. Пришло время Пэнси раздражённо выпускать из лёгких воздух. Скрестив руки на груди, она недовольно вытянула пухлые губы в трубочку и подняла вверх тёмного цвета брови. Быстро что-то решив для себя в уме, она окинула осунувшегося блондина насмешливым взглядом и заговорила: — Ты скучаешь по прежним временам и жалеешь самого себя из-за того, что тебя втянули в весь этот кошмар, связанный с войной и Волдемортом. Ты ненавидишь себя за то, что вынужден был ему подчиняться, и в то же время ясно осознаёшь, что выбора у тебя не было. Ты ищешь спокойствия после всего этого ужаса, через который ты прошёл в одиночку, но, оставаясь наедине с собой, тут же начинаешь паниковать, а выходя на люди — бежишь прочь от чужих взглядов. Ты ищешь прежнего себя, но глубоко в душе понимаешь, что того шестнадцатилетнего Драко больше не существует. Ты не хочешь со мной разговаривать, потому что стыдишься того, что твоя семья вышла сухой из воды, в то время как моя оказалась полностью разрушена, — она на секунду остановилась, довольная ошарашенным взглядом застигнутого врасплох Малфоя, и, заново набрав в лёгкие воздух, продолжила. — Но если бы ты выслушал меня хоть раз, ты бы понял, что мы с тобой на одной стороне. Всегда были, и до сих пор есть. И если Забини с Ноттом обозлились на тебя за то, что сделал с их семьями твой отец, — она яростно выдохнула, — то это совсем не значит, что я тоже свихнулась вконец вслед за ними. Даже не пытаясь на этот раз скрыть свою заинтересованность, Драко вытаращился на возбуждённую Паркинсон, параллельно вытирая вспотевшие ладони о ткань дорогих брюк. Такого от девушки он не ожидал точно. «Клянусь, если мы сегодня всё-таки помиримся, я больше никогда не буду называть Пэнси тупой. По крайней мере, не у себя в мыслях», — пообещал себе юноша. Он взволнованно вздохнул и, не отрывая потрясённого взгляда от девушки, позволил себе задать тот вопрос, который в данную минуту волновал его больше всего: — Так значит, судьба родителей тебя совсем не волнует? — Я же сказала, что нет! — тут же рявкнула ему в ответ Паркинсон. — Они это заслужили. — А мы? — спросил Драко, не давая взбудораженной подруге и шанса успокоиться. — Может, по-твоему, мы тоже заслужили гнить в Азкабане? Пэнси возмущённо ахнула, в два шага преодолевая оставшееся до Малфоя расстояние, и, не сжимая пальцы в кулак, с силой шлёпнула блондина ладонью по плечу. А потом ещё раз. А потом ещё. От неожиданности парень отступил назад, прикрываясь руками от ударов и легонько толкая девушку в грудь своими острыми локтями. Найдя в себе силы прекратить драку, но, тем не менее, не отойдя от блондина ни на сантиметр, слизеринка гневно отчеканила, смотря парню прямо в лицо: — Мы — не они, Драко! Мы заслужили ещё один шанс, мы заслужили остаться на свободе! Не смей сравнивать тех, кто ранил и убивал других людей, с нами! Мы не из-за жажды крови набили на предплечье этот ужас. Мы не хотели в этом участвовать. Девушка резко замолкла и развернулась к собеседнику спиной, смахивая с ресниц непрошенную влагу и рвано выдыхая от унижения. Она не могла поверить в то, с какой уверенностью Малфой говорил о том, что они заслуживали худшего. Она не могла поверить в то, что он думал, будто она обвиняла их обоих в тех кошмарных преступлениях, в которых они даже не были замешаны. Мерлин, они просто пытались выжить, что с этим не так? Метка никак не отменяла того, что они оказались жертвами обстоятельств. Она никак не влияла на их виновность или невиновность. Она лишь чернела на нежной коже, не неся этим как никакой пользы, так и никакого вреда. Клеймо не делало их плохими. Оно ни на что не влияло. Оно было пустым. Пустым и ничего не значащим. Взяв себя в руки, Пэнси снова повернулась к Драко передом. Выражение его лица в мгновение сменилось с потерянного на безразличное, и девушка осуждающе покачала на это головой. С этой идиотской привычкой слизеринца вечно выглядеть бессердечным ублюдком, уже давно надо было что-то сделать. Слишком неправильным девушке казалось настолько сильное непринятие собственных ощущений, которое постоянно сопровождалось таким неприкрытым, присущим одному только Малфою, ужасом. В очередной раз надеясь доказать юноше то, что эмоции ни капли не страшны, Паркинсон, не долго думая, выдала, совершенно отклонившись от темы: — Ты — тот, ради кого я вернулась сюда. У меня больше нет семьи и нет друзей. Лишиться ещё и тебя я не намерена. С вызовом она уставилась прямо в серые глаза мальчика. Драко поражённо замер, осмысливая сказанное подругой. Вернулась... ради него? Его бледное лицо немного смягчилось, а худые руки бессильно опустились по бокам. Повисла тишина, прерываемая лишь тихими звуками вдохов и выдохов друзей. Щёки обоих смущённо зарделись от ощущения чего-то личного и деликатного, запертого отныне и навсегда лишь в воспоминаниях друг друга об этом моменте. Блондин нервно прокашлялся, пытаясь унять своё бешеное сердцебиение, и, действуя по правилам той игры, которую начала Пэнси, с неприкрытой благодарностью прошептал: — Ты не отвяжешься, да? Паркинсон почти истерично захихикала, мотая головой из стороны в сторону, и на этот раз абсолютно не сдерживая очередной поток слёз. Она пару раз шмыгнула носом, прежде чем налететь на шокированного слизеринца с крепкими объятиями, утыкаясь своей пылающей щекой в тёплую мужскую грудь и притягивая худощавое тело ближе к своему собственному. Драко брезгливо развёл руками в стороны, тем не менее, не имея ровно никаких сил для того, чтобы сдержать наиглупейшую улыбку, которая расплылась на его лице. Мысленно отвесив себе пару пощёчин, он всё-таки смирился с реакцией своего тела на неожиданное объятие. Паркинсон всё равно не видела его довольную физиономию, а значит, дразнить его никто за эту маленькую слабость не будет. Ничего страшного в том, что ему это понравилось, не было. Точно-точно. — Ну всё, Пэнс, твоя крыша поехала окончательно, — в своей привычной манере прокомментировал поведение подруги Малфой. — Не хочешь перевестись в Пуффендуй? Думаю, там желающих посюсюкаться найдется побольше. Тело девушки мелко затряслось от едва сдерживаемого ею смеха. Она глубоко вздохнула, наслаждаясь знакомым запахом свежих яблок и перечной мяты, и тихо пробормотала: — Ты такой кретин, Мерлин.

***

Ночь только начиналась, окутывая замок нежной пеленой дремоты и освещая тусклым лунным светом его каменные стены. Над Запретным лесом ярко горела россыпь мерцающих звёзд, а ветер несильно качал кроны ещё зелёных деревьев и рябью шёл прямо по широкой реке, исчезающей где-то за горизонтом. Смотря на открывающийся с Астрономической башни вид, Драко на несколько секунд приятной щекоткой, где-то под кожей, вновь почувствовал себя тем весёлым, несносным мальчишкой, которым он был годами ранее. Тепло мягкого тела Пэнси лишь подкрепляло это ощущение, и Малфой, будучи под абсолютным влиянием этого момента, несмело обнял её в ответ. Впервые за несколько лет холодные глаза серого цвета, глядя куда-то вдаль, сверкнули теплотой.

take me home where i belong i can't take it anymore